Прочитайте онлайн Глаз бури | Глава 39В которой Игнат предупреждает Туманова о злоумышлении, в Доме Туманова происходит пожар, а Дашка на фоне общих событий блюдет свой интерес

Читать книгу Глаз бури
3118+5474
  • Автор:

Глава 39

В которой Игнат предупреждает Туманова о злоумышлении, в Доме Туманова происходит пожар, а Дашка на фоне общих событий блюдет свой интерес

Сразу за Александровской слободой, невдалеке от пруда расположился трактир еврея Шиманчика, в котором Туманов и Лукьянов остановились по обыкновению, покинув город и разом ощутив потребность промочить горло и съесть что-нибудь необременительное для желудка. По случаю теплого летнего вечера Шиманчик выставил несколько столиков прямо на берег пруда, под старые развесистые ивы. Зудящие над ухом комары несколько портили впечатление от ужина на петербургском пленэре, но плотно одетые мужчины не придавали их усилиям особого значения.

Мчащегося со стороны Забалканского проспекта всадника они увидели издалека и каждый по-своему, лениво отпивая легкое вино из не слишком чистых стаканов, строили предположения касательно его надобности.

Мужчина, по виду небогатый мастеровой, свернул с дороги, спешился, споро привязал довольно-таки неказистую лошадь у коновязи, и вошел в трактир. Что-то в его повадках показалось Туманову смутно знакомым. Буквально через минуту незнакомец снова появился в дверях, огляделся и прямо направился к столу, за которым вечеряли компаньоны. Здесь уж Туманов не мог его не узнать.

– Это мой рабочий с фабрики, которого я уволил, – шепнул он Лукьянову. – Кажись, меня ищет.

– Сядь, Михал Михалыч! – Лукьянов дернул приподнимающегося Туманова за полу сюртука. – Много чести!

– Здравствуйте, Михаил Михайлович! – быстро сказал Игнат, подходя вплотную и сверху вниз глядя на сидящих.

– Здравствуй и тебе, коли не шутишь, – медленно отозвался Туманов, пытаясь припомнить фамилию рабочего. Последнее время собственное имя в сочетании с отчеством, произнесенные вслух, производили на Туманова какое-то странное действие. Вслух отметя слова Иосифа, он после вынужден был признать, что глубоко внутри они что-то затронули в его душе. «Если немчура прав, так я, получается, не Михайлович, а Ефимович. Михаил Ефимович, – Туманов мысленно повторил непривычное сочетание и сравнил его с собой. Получилось не так уж и плохо. – Надо после обдумать», – решил он и вернулся в сегодняшний день.

– Прости, не вспомню, как тебя звать…

– Игнат Васильев.

– Что ж ты хочешь от меня, Игнат Васильев? Опять бесчестить станешь?

– Нет! Поговорить с вами хочу.

– Ладно. Присаживайся. Выпьем, поговорим, – не обращая внимания на неодобрительный взгляд и бормотание Лукьянова, сказал Туманов.

– Недосуг. Простите, – смягчая бегучей улыбкой явную непочтительность, ответил Игнат. – Накоротке бы перекинуться.

– Мне уйти? – язвительно поинтересовался Лукьянов.

– Зачем ты так, Петрович! – Туманов примирительно коснулся плеча компаньона. – Мы отойдем.

В тени лип, у самой воды комары были злее и настырнее, а охотящиеся за ними изящные голубые стрекозы с нежным шуршанием садились на заросшую ряской поверхность пруда.

– Что ж скажешь, Игнат?

– Я с увольнения и нынче на рынке утруждаюсь. Слесарный ремонт, и прочее. Два дня назад, стало быть, в среду, ко мне человек подошел. Знал меня откудова-то по имени. Кивал на то, как вы со мной бесчестно поступили, говорил, что вот, богатеи всегда безнаказанными остаются и нельзя, мол, такое допускать. Говорил неуверенно, как заучил, да и по виду – оборванец оборванцем. Я его напрямики спросил: на что ты меня, мил друг, подписать хочешь? Он сказал, что сам ничего не знает, а если я заинтересован вам за обиду отомстить, то должен теперь же пойти с ним. Я пошел…

– Зачем? – жестко спросил Туманов.

– Просвещение – вот что по-настоящему вооружит пролетариат против буржуазии, – усмехнулся Игнат. – Всегда лучше знать, чем не знать.

– Еще одним болтуном станешь от ентого просвещения, и вся выгода, – досадливо поморщился Туманов. – А был – мастер. Ладно, говори дальше.

– В грязном переулке неподалеку мой провожатый куда-то скрылся, а перед тем указал мне на закрытую черную карету. Меня позвали, я подошел. Влез внутрь (ломик небольшой из своего инвентаря я заране прихватил, так что не боялся). А внутри – как будто артист из оперетты…

– Ты ходишь в театр?

– Матрена Владимировна говорит, что искусство развивает тонкость чувств и классовую солидарность.

– Отчего же именно классовую солидарность?! – изумился Туманов.

– Если я правильно понял, оттого, что театр самим своим устройством показывает все в усиленном виде. Как в лупу. Значит, и своих и чужих его посредством сподручней разглядеть…

– Да-а… – посредством Софи Туманов пересмотрел за минувшую зиму едва ли не весь петербургский репертуар, но подобный оборот никогда не приходил ему в голову. – Так что ж актер?

– Он был весь в черном, закутан в черный плащ и на лице такая… тряпка с прорезями…

– Да ну тебя! – необыкновенно оживился Туманов. – Он, значит, был в маске?!

– Да. Именно. В маске. И этот человек предложил мне подкузьмить вас и заодно сжечь гнездо разврата, обещая в том свое содействие и деньги опосля исполнения…

– Гнездо разврата? Это Дом Туманова, что ли?

– Ну да.

– А ты что ж?

– Я отказался.

– Почему?

– Есть другие способы борьбы. Стачки, выдвижение политических требований, организация профсоюзов, просвещение рабочих. Революционный террор – крайняя мера, должна применяться выборочно. А здесь? Мало ли кто может пострадать! Кухарки, горничные, уборщики – тот же наемный люд. А вас так и вовсе в городе нету…

– Та-ак… Слушай, а зачем же ты за мной гнался-то? Чтоб рассказать мне о методах революционной борьбы, которые тебе нравятся?

– Вы не понимаете? – Игнат покачал головой, будто удивляясь тупости Туманова. – Я отказался, так они другого найдут. Я так понимаю, что почему-то хотелось идейного, но ведь на крайний случай и просто разбойник сгодится… И ждать им нельзя, потому что я-то разболтать могу кому угодно, а до вас дойдет, или уж до полиции… Вчерашний день я вас сыскать не мог, а нынче сказали, что вы на Волхов уехали. Я так думаю, как бы теперь поздно не оказалось…

– Но почему… Почему ты мне все это говоришь?! – упрямо набычившись, повторил Туманов. – Я ведь тебя с фабрики погнал, без куска хлеба оставил… Что тебе до моего Дома? Наоборот, приятно должно… Не твоими ж руками…

– Это, то, что они задумали, – разбой, Михаил Михайлович. Негоже. До вас мне никакого дела нет. У вас денег много, захотите, еще десять таких домов построите. Но, кроме богатеев, там ведь люди невинные… И… Софья Павловна…

– Ты знаешь Софью?!

– Знаю, она с Матреной Владимировной дружна и со мной не раз… ласково говорила. Я теперь видел ее, когда заезжал про вас узнать… Она же там, в Доме… Что ж вы…

Туманов закусил губу с такой силой, что из-под зубов выступила кровь.

– Шиманчик! – заорал он.

Невысокий пейсатый трактирщик выскочил из дверей, испуганно заозирался, не видя Туманова под ивами, в сгустившихся сумерках.

– Что? Кто?

– Шиманчик! – Туманов в три шага вышел из тени, схватил трактирщика за отвороты коричневого пиджака и несильно, но выразительно потряс. – Найди мне сей минут свежую лошадь! Озолочу!

– Найдем-с! Найдем-с непременно, Михаил Михайлович, – почуяв момент для подходящего гешефта, засуетился трактирщик. – Не извольте тратить свое драгоценное здоровье. Не успеете и бутылочку допить…

– Сейчас! – прошипел Туманов. – Бегом!

– Уже убежал, – кивнул Шиманчик и пронзительно завопил куда-то в подступающую вместе с грозовыми тучами темноту. – Се-ме-эн! Се-ме-эн, я тебе говорю!

Когда стало ясно, что локализовать пожар не удается, и, следовательно, трем связанным с ним флигелям угрожает реальная опасность, в шляпной мастерской началась паника, которой не поддались лишь двое: хозяйка мастерской Прасковья Тарасовна и Дашка. Прасковья Тарасовна с присущей ей энергией взялась по своему разумению организовывать оборону мастерской от огня. Нахлестав орущих девок и прислугу по щекам, и тем самым слегка приведя их в чувство, она заставила плотно закрыть окна, запереть и задраить переходную галерею к Дому Туманова, а после – таскать ведра с водой и поливать пол и общую с домом стену. Усилия эти перед лицом разгорающегося пожара, в общем-то, были смехотворны, но позволили всех пересчитать и занять делом. Параллельно общественной службе по тасканию ведер девушкам вменялось собрать в узлы все самое ценное и вынести эти узлы на площадь под охрану сторожа Ивана.

Дашка же по природе своей была не суетливой, а, скорее, заторможенной. К тому же выросла она на южной оконечности Нарвской части, в путанице небольших деревянных домов, палисадов и дровяных сараев, где ежегодные пожары были скорее правилом, чем исключением из него. Не раз и не два по ночам Дашкина мать подхватывала сонных детей и все, что могла ухватить, и выбегала на улицу в накинутом поверх сорочки пальто, чтобы там дожидаться вместе с соседями – дойдет огонь до их дома или доблестные «герои в сером» успеют его затушить. Так что пожаров Дашка не боялась.

Аккуратно собрав в две огромные картонки из-под шляп свои пожитки и стараясь не слишком помять кружева, Дашка перевязала их бечевой и, слегка сгибаясь под тяжестью, сбежала по крутой лестнице вниз. Старик Иван, который симпатизировал пухлой спокойной девице, попытался ухватить ее за рукав:

– Дарья! Стой здесь, со мной! Не ходи туда! Не ровен час…

– Не волнуйся, дядька Иван! – Дашка легко высвободилась и с беспечной улыбкой чмокнула старика в морщинистую щеку, благодаря за заботу. – Я еще раз сбегаю и насовсем к тебе приду!

– Дура, ведь совсем дура! – покачал головой старик. – И родителев нетути, приглядеть-то за ей…

Дашка же, подобрав юбки, с неожиданной для нее скоростью понеслась за угол, и вбежала в Дом Туманова через черный ход. На первом этаже еще можно было дышать, но чем выше Дашка поднималась, тем гуще и нестерпимее становился дым, хотя девушка дышала через специально заготовленную ею мокрую тряпку. В апартаментах Туманова никого по виду не было. Стараниями Иннокентия Порфирьевича железный сейф, в котором хранились бумаги и документы, выломали из стены спальни и снесли вниз. Не доставало и еще некоторых ценных и антикварных вещей. «Должно быть, Софья Павловна позаботилась!» – подумала Дашка и немедля приступила к исполнению своего плана. Удача улыбнулась ей на третьей попытке. С усилием содрав со стены картину со сражающимся рыцарем и едва не получив по голове тяжелой рамой, Дашка обнаружила приклеенную с обратной стороны серую пухлую папку на завязках. Обернув ее в сдернутый с плеч платок и сгибаясь от кашля, она уже изготовилась бежать назад, как вдруг услышала тоненький голосок:

– Даша! Что это ты тут опять делаешь?

Резко развернувшись, Дашка увидела горничную Таню, стоящую в распахнутых дверях.

Быстротой соображения Дашка никогда не отличалась, даже если не брать в расчет удушливый дым, рев недалекого огня и треск ломающихся где-то перекрытий. Вылупив слезящиеся глаза, она молча смотрела на маленькую горничную.

– Ты… украла… – тихо сказала Таня. – Софья Павловна… Где?

– Нету тут никакой Софьи Павловны! – рявкнула Дашка, и подбежав к согнувшейся от кашля Тане вплотную, взглянула сверху вниз. – А про то, что видела… Только пикни кому… Пожалеешь! Поняла?! – Дашка с силой отшвырнула Таню с дороги и понеслась к выходу. Хрупкая горничная отлетела в угол распахнутого гардероба и там затихла.

Выскочив на улицу, и отбежав в сторону по переулку, Дашка несколько секунд ошалело озиралась, жадно хватая ртом воздух. Потом прокашлялась, сделала свое обычное – сонное и слегка туповатое, лицо, и свободной походкой, не позволяющей ни на минуту усомниться в роде ее занятий, влилась в ручеек спешащих на пожар зевак.

Оказавшись на площади перед Домом Туманова, Дашка позволила себе чуть-чуть поглазеть на слаженные действия прибывших пожарных и полюбоваться внушительной фигурой брандмайора, который стоял на возвышении, освещенный двумя факелами, и отдавал распоряжения. Потом встряхнулась и оглядела собравшуюся толпу. Как и ожидала, легко нашла темно-малиновую фуражку рассыльного. Прочитать надпись по околышу: «Петровская артель, рассыльный такой-то», Дашка не могла, да в этом и не было надобности. Рассыльные были обычно люди пожилые, проверенные, вносили при вступлении в артель порядочный «вкуп» и свято блюли коммерческую и личную тайну клиента.

Отозвав рассыльного в сторону, Дашка назвала адрес, продиктовала послание и вручила деньги.

– Только ты не перепутай, дядечка! – напутствовала она. – Фамилиё сложная, немецкая, не как-нибудь. И быстро-быстро!

– Не переживай, барышня! – солидно отозвался рассыльный, косясь через плечо на все разгорающийся пожар. – Все обскажем в аккурате.

Иннокентий Порфирьевич в грязном и порванном по пройме сюртуке, с непокрытой головой стоял в стороне, окруженный служащими и гостями Дома Туманова и время от времени плотно зажмуривал и снова открывал глаза, как будто надеялся, что ужасающая картина исчезнет, растает в небытии. Иногда к нему, как к наличествующему должностному лицу из горящего заведения, подбегали представители сражающихся с огнем пожарных, чтобы задать какой-нибудь вопрос. Иннокентий Порфирьевич отвечал внятно, но тихо, пожарные, слух которых был настроен на крики команд и рев огня, ничего не понимали. В конце концов, один из ресторанных официантов стал «переводить», т. е. выкрикивать прямо в ухо гонцу то, что говорил управляющий.

– Людей, людей всех вывели? – в который уже раз спросил Иннокентий Порфирьевич.

– Гостей в первую очередь, – послушно, тоже уже не в первый раз доложил Мартынов, бравый как всегда, но с покрасневшими глазами, в бороде которого застряла подозрительная капля влаги. – Кухня эвакуировалась под руководством мосье, даже кастрюли и пряности заморские вынесли… Да вон он сам, плюется и по-хранцузски ругается… Эконом тоже своих людей самолично отослал, все вроде на месте, да ведь поразбежались здесь-то… Шляпницы… у них только нынче занялось, сто раз успели, Прасковью Тарасовну я сам под руки выводил, все пыталась пожар тушить…

– Где Софья Павловна?

– Софья Павловна? – Мартынов пожевал ус. – А должна быть? Я ее не видал…

– Где Софья Павловна?!! – дико, срываясь на фальцет, заорал Иннокентий Порфирьевич.

Подбежавший с очередным вопросом пожарный отшатнулся и глянул на человечка-лису с удивлением и упреком.

«Может же, ежели захотит,» – пробормотал он себе под нос.

Мигом выяснилось, что хотя Софья Павловна и должна была находиться в покоях хозяина, с начала пожара ее никто не видел. Да и до пожара – тоже. Когда забирали сейф и вещи из апартаментов Туманова, решили, что она уж вышла на улицу – от греха подале.

– Может быть, она ушла куда? Погулять? – с надеждой, неизвестно у кого спросил Мартынов.

– Нет, – вдруг решительно выступил один из крупье, тощий юнец с лихорадочным румянцем на щеках и профессионально цепким взглядом. – Я был там, помогал носить. На столе лежит ее, Софьи Павловны, блокнот для записей. Раскрытый. И карандашик золотой. Она с ними никогда не расстается, и когда уходит, с собой берет.

– Что ж? Что ж?!

– Где ж она?

– Может, от дыма сомлела и упала куда?

– Надо пожарным сказать…

Голоса множились, сливались в гул. Все в Доме, независимо от их отношения к происходящему, знали, чем и кем является Софья Павловна для хозяина заведения.

Иосиф, похожий на весеннего растрепанного грача, подбежал к брандмейстеру и быстро о чем-то переговорил с ним. Брандмейстер крутил ус и отрицательно качал головой.

Нелетяга отошел, скинул с плеч плащ и окунул его в лужу, образовавшуюся возле гидранта. Завернулся в промокший плащ и скрылся в дыму.

Никто этого не заметил, так как почти в тот же миг в ноги брезгливо отодвигавшемуся Иннокентию Порфирьевичу с воем повалилась Дашка.

– Нетути, нетути ее! – ревела она. – Тамочки осталась! Задохлась! Сгорела! Я, я одна виновата!

Подбежавшая Прасковья Тарасовна привычной оплеухой усмирила подотчетный контингент, и заставила Дашку говорить толком.

Выяснилось, что горничной Тани Матвеевой, которую Дашка видела на третьем этаже, в покоях Туманова, на площади нет и не было, и, следовательно, она погибла в огне. Отчего Дашка винила в произошедшей трагедии себя, так никто и не понял.

Пожар жадно пожирал остатки крыши и верхних перекрытий. Два из трех флигелей, по-видимому, удалось отстоять. Мастерская горела с веселым треском. Из лопнувшего окна, словно запущенная умелой рукой, вылетела и шлепнулась на мостовую горящая шляпа. Черные силуэты пожарных со шлангами смело подходили почти к самой стене огня. Все вместе выглядело величественным, но уже случившимся и неизбежным.

Гости из ресторана и игорных залов, выведенные из заведения в первую очередь, но никуда не уехавшие, передавали по кругу фляги со спиртным, и азартно строили предположения о причинах пожара.

Внезапно раздались крики, команды брандмейстера, и огромная лестница, до сих пор не применявшаяся, поехала куда-то вбок, в переулок.

Все разговоры, плач и вопли в кругу служащих заведения смолкли. Люди переводили взгляд с одного на другого и напряженно ждали.

– Фельдшер! Фельдшера сюда!

От медицинского фургона уже бежал низенький толстый человечек, размахивая кожаным чемоданчиком.

Двое рослых пожарных поспешно расстелили на брусчатке кусок брезента, а их товарищи осторожно опустили на него свою ношу: мужчину в страшно обгоревших лохмотьях и бесчувственную девушку, завернутую в дымящийся плащ.