Прочитайте онлайн Глаз бури | Глава 31В которой Софи Домогатская возвращается к Михаилу Туманову и им хорошо вместе

Читать книгу Глаз бури
3118+5637
  • Автор:

Глава 31

В которой Софи Домогатская возвращается к Михаилу Туманову и им хорошо вместе

Немного отпустило, и Софи снова обрела способность гулять по просыпающимся ради весны окрестностям. Снег еще далеко не сошел, но уж слегка оплавился и почернел. Побежали первые, еще надснежные, ручьи. Прозрачные зеленые струи воды цеплялись за обнажившиеся из-под снега коряги. Иногда к прогулкам присоединялась Ариша, которая всегда шла сзади, неслышно шептала молитву и часто замирала, разглядывая то первую мошку на снегу, то напружинившуюся почку на краснотале, то облачко в небе.

В солнечный полдень, когда в занятиях бывал перерыв, ученики помладше выбегали со школьного двора и пускали в коричневом от навоза потоке, бегущем вдоль улицы, заранее припасенные кораблики – обточенный кусочек сосновой коры с берестяным парусом. Кораблики неслись вниз, сталкивались, крутились волчком. Мальчишки бежали рядом, азартно вскрикивая и болея каждый за свое немудреное изделие. Софи глядела с высокого школьного крыльца и до физической ломоты в суставах завидовала им. Хотелось так же побежать вперед и вопить от восторга, когда твой кораблик победил всех и выплыл в «море» – вонючую холодную лужу перед домом деревенского старосты. Само собой, выполнить этого было никак нельзя, хотя иногда и приходила в голову крамольная мысль – почему, собственно? Другой раз подумала о том, что Михаил, хотя и старше ее годами и положением, если бы пришла охота, непременно изготовил бы (или уж сторговал у мальчишки) кораблик, и никого не тушуясь, крича, побежал бы по грязной, залитой мартовским солнцем улице… И так вдруг отчетливо представилась его огромная, ловкая в движениях фигура, окруженная восторженно вопящими огольцами, которым жутковато и вместе с тем нестерпимо лестно, что взрослый барин на равных играет с ними…

Софи зажмурилась, позвала учеников в класс. В своем голосе она сама расслышала неприятно визгливые, скандальные нотки. «Дети ни при чем! – строго сказала себе Софи. – Они ни при чем, что у меня не получается, как у других. Они учиться пришли, и я должна…»

Что именно она должна, Софи так и не сумела проговорить, и постановила в ближайший же свой петербургский визит непременно повидать Матрену и побеседовать с ней. Старшая по годам подруга, с ее журналистским и пропагандистским опытом всегда умела поставить мозги Софи на место и внятно объяснить текущую задачу.

Дуня объявилась у подъезда особняка Головиных, что само по себе было удивительно до чрезвычайности. Они никогда и ничего не говорили по этому поводу, но Софи как-то знала, что Дуня недолюбливает Элен. Не мудрствуя понапрасну, она объясняла это ревностью одной подруги к другой, и даже испытывала по этому поводу какое-то неотчетливо лестное чувство.

Софи заехала к Элен после спектакля в Александринском театре, куда они ходили на Варламова. Сама Софи по ее доходам купила бы за 17 копеек место в райке, но Василий настоял на том, что это глупый снобизм, раз у них все равно арендована ложа (один билет в которую стоил 13 рублей 80 копеек). Софи легко изгнала из своего сознания строгий образ Матрены (который что-то говорил и грозил пальцем) и позволила себя уговорить, так как, живя с Тумановым, привыкла слушать оперу и смотреть спектакли из ложи или партера (Михаил предпочитал ложи, ориентируясь на то, что в них сподручнее спать, Софи из этих же соображений заказывала партер).

– Дуня! Что ж ты здесь? Зайдешь? – воскликнула Софи, завидев подругу. Головнины тактично отошли в сторону и заговорили меж собой.

– Нет! Мне с вами… с тобой поговорить надобно, – Дуня ежилась и пожималась, словно замерзла. Вечер между тем был по-весеннему теплый и ветра не было совершенно. – Скажи ей… Элен скажи, что ты нынче со мной поедешь. У меня извозчик тут. Поедем к нам. Маменька чаю даст… Хотя ты ж из театра, наверное, в буфете накушалась…

– Хорошо, – серьезно кивнула Софи. Экономная Дуня разорилась на извозчика – это что-то да значит. – Я попробую объяснить. Хотя она все равно обидится…

– Пускай! – Дуня махнула рукой.

До самого дома Дуня молчала. Софи тоже не лезла с инициативой, вспоминала спектакль, дремала. Окна домика на Петровской были приветливо освещены, Мария Спиридоновна стояла на крыльце, закутавшись в шаль и вглядываясь в темноту.

«Хорошо все же, когда тебя родной человек ждет и встречает,» – мимолетно подумала Софи.

Чай был сладким, баранки с кунжутным семенем – вкусны. Софи жмурилась, клевала носом, волей обрывая подступающий сон. Мария Спиридоновна подробно расспросила Софи о театре, припомнила театральных кумиров своей юности, после извинилась, отпросилась в постель. Ее, понятное дело, отпустили с охотой.

– Я хочу умолять тебя! – сказала Дуня.

– О чем? – сон мигом слетел с Софи.

– Боюсь все время, что ты слушать не станешь.

– Говори, ты ж знаешь, я для тебя много готова сделать. Уж послушать-то…

– В том-то и дело, что не для меня.

– Для кого ж просишь? Для Семена?

– Семена? Причем тут Семен?!

– Говори же. Чего тянуть?

– Я начну с краю, ты потерпи, мне так легче. И не волнуйся, во мне красноречия немного, я скоро к делу перейду… Ты знаешь, что нынче весна, на Неве лед для ледников готовят. Мне еще девчонкой смотреть нравилось, я всегда ходила. Это ж хитро все. Большие параллелепипеды «кабанами» зовут, ты знаешь? Сначала пилами вырезывают длинные полосы с гирями под водой. Потом пешнями откалывают «кабаны»… Когда они уже на лед вытащены, так на солнце сверкают красиво, всеми цветами радуги. Как огромные алмазы.

Я нынче шла вдоль Невы, гляжу – «кабанов» делают. Спустилась поглазеть. Как раз тащили «кабана» из воды. Лошадь с санями пятили к майне, дровни специальные уже под воду спустили. Дальше надобно удлиненные задние копылья подвести под «кабан» и там зацепить. Кто-то из рабочих полез в майну, и что-то там у него не сладилось. Вдруг все назад поползло, лошадь копытами скользит, крик, шум, треск… Кто-то кричит: «Руби постромки!» – это, чтобы лошадь спасти, но ведь там же, в майне, едва не под кабаном, человек! Ежели отпустить, так его «кабан» всяко за собой и утянет! Но что ж? Это работа опасная – все знают, хотя и платят за нее хорошо, и охотников немало. Я, понятно, замерла, и все, кто глядели – тоже. Баба какая-то принялась визжать, так ее по шее спроворили – не мешай! А там, в майне, уж и надежды никакой нет. Вдруг один из тех, что лошадь понуждал и дровни тянул, бросил все, скинул тулуп и – в майну. Исчез. Думали – сгиб и этот. Но вдруг выныривает, и того, первого, за волосья держит. Кричит: «Тащи! И постромки режь!» – И еще – ругань несусветная, чтоб побыстрее. Тут остальные мигом сориентировались, этих на лед вытащили, пока их волной от тонущего «кабана» и дровней не смыло, другие лошадь высвободили, третьи уж костер на жестяном листе ладят, чтобы «утопленники» от холода не сомлели. Вокруг все разом вздохнули, загалдели, кто-то «ура!» закричал. Я уж хотела было прочь идти… Но тут второй-то рабочий, спаситель, разделся едва не донага, и я его признала…

– Это, конечно, был Михаил Михайлович Туманов, – усмехнулась Софи, глядя в стол. – Вполне на него похоже. Я уж прежде поняла. Только гадала все – спасется или уж потонет…

– Софи! – с ужасом воскликнула Дуня. – Тебе что ж – безразлично, будет он жив или нет?!

– Да нет, почему? – Софи пожала плечами. – Ты уж меня в злодейки-то не пиши, чтобы живому человеку погибели желать… А только…

– Я после говорила с ним, – поспешно прервала подругу Дуня. – Спросила: зачем?! Он видел, что я перепугалась страшно, шутил со мной, смеялся, ругался, так… Рассказывал, что уже видал это во сне, в кошмаре. Что тянет веревку и не может отпустить. Ты знаешь? – Софи удивленно кивнула. – Софи! Он хочет умереть! Смерти ищет! Ты понимаешь?!

– Ну и что ж с того? Такая у него конституция напополам с биографией получилась. Ищет, стало быть, найдет рано или поздно. Я-то тут что могу поделать?

– Софи, умоляю тебя, вернись к нему! Только ты можешь его удержать!

– Сейчас, разбежалась… Глупость ты, Дуня, какую-то говоришь. Право, я даже и подумать не могла, что ты такая чувствительная. Ну что я могу с ним теперь сделать? Он и прежде, до меня, был таким. Я просто подвернулась, и тоже – едва с ума не сошла, не говоря уж об остальном. Хорошо, что вовремя улизнуть успела. Нынче вот в себя потихонечку прихожу, опять жить начинаю… Чего ж ты от меня хочешь?

– Он погибнет без тебя!

– Дуня, милая, пойми, он и так, и так погибнет. Он уж все задачи, которые себе назначил, выполнил сполна, все всем доказал, а еще чего-то придумать не может. Образования не хватает, или другого – я не разберу. И – что ж я? Он меня, считай, сам выгнал…

– Он себя клянет за это неустанно, – тускло сказала Дуня. – И когда я спросила: «хотели б вы ее вернуть?» Ответил: «под каленое железо пошел бы, лишь бы назад пришла!»

Вполне осознав Дунины слова, Софи невольно вздрогнула и поморщилась.

– Господи, если бы ты знала, как же мне надоели все эти его безумные выходки и позы!

– Так ты не пойдешь?… – с какой-то отчаянной решимостью в тоне спросила Дуня.

– Не пойду… И что ж? – Софи взглянула на подругу с удивлением и любопытством. – Что ж ты сделаешь? Заставишь меня?

– Нет, – Дуня покачала головой. – Я знаю, что тебя заставить нельзя. Я по-другому сделаю…

– Что ж?

– А это тебе знать не надо…

– Вот даже как? – Софи была удивлена неприятно. Впервые со дня их знакомства ее создание открыто выступило против своего Пигмалиона.

– Именно так, Софи. Тебе нет дела до того, жив он или мертв – пускай. Мне – есть, из этого я и действовать буду…

– Исполать, – ровно улыбнулась Софи. – А я теперь, пожалуй, поеду…

– Куда?! – мигом всполошилась Дуня. – Куда ты поедешь?! Ночь! Оставайся здесь и… я не хотела, Софи, но… ты все равно понять не сумеешь… Останься же!

– Погоди, Дуня, не суетись! – Софи говорила спокойно и холодно. Как будто ледяным ветром повеяло в жарко натопленной комнате. – Я нынче Элен обещала с ней поболтать, но уехала с тобой. Ничего, между прочим, ей не объяснив. Сейчас возьму извозчика и поеду к ней, утешать… Изволь. Твои дела и планы до меня, действительно, не касаются…

– Софи! – Дуня поняла, что ее бросают, и торопилась встрять, пока окончательных слов еще не было сказано. Слезы страха и отчаяния выступили у нее на глазах. Как же она будет без Софи?! – Погоди! Постой! Останься! Я тебе все объясню! Коли он тебе безразличен совершенно…

– Милая Дуня! – видно было, что Софи едва сдерживает себя, но причину этого Дуня угадать не могла. – Я сейчас не расположена больше о Туманове говорить. Ежели ты захочешь, то мы потом к этой теме вернемся… Сейчас же я уйду, но это вовсе не тебе в укор, а только долженствование мое перед Элен… Не провожай меня и не волнуйся…

Из всей реплики взволнованная Дуня поняла только то, что будут еще встречи и разговоры, а, значит, ее не бросают окончательно.

– До свидания, Софи, – пробормотала она. – Спасибо тебе.

– До свидания, дорогая, – ответила Софи, ослепительно и неуместно улыбаясь. Как будто она стояла теперь не в бедной и низенькой гостиной дома Водовозовых, а в роскошной бальной зале, освещенной сотней ламп. Дуня даже зажмурилась от ее улыбки.

Ночью огороженная прутьями майна была освещена по углам фонарями, чтоб предупредить неосторожных возчиков и пешеходов. Поодаль от нее, на жестяном противне на льду горел костер. Отсветы от пламени костра и колеблющихся на ветру фонарей забирались вглубь уже вытащенных из проруби и поставленных на попа «кабанов», создавая в них и окрест столь причудливую и богатую игру света, что взгляд, упав на нее, невольно завораживался и тонул, не в силах оторваться.

Софи сама на знала, зачем она пришла сюда, на лед ночной Невы. Разумеется, она не хотела и не надеялась застать здесь Туманова. Он уже сыграл в это, и теперь, скорее всего, спит пьяный в своих апартаментах в игорном доме или утешается в объятиях умелой красавицы.

Что ж ей здесь? Но почему-то тянуло взглянуть, восстановить в памяти немудреный Дунин рассказ, расцветить его красочными подробностями, так, как умеет Софи… Может, Софи явилась сюда в интересах своего творчества? Так же, как когда-то отправилась на прогулку в Чухонскую слободу, в которой и повстречала… Фейерверк ледяных огней поможет ей в этом. Поможет?

На фоне костра четыре сгорбленные, неуклюжие в тулупах черные фигуры казались не людьми даже, а сказочными чертями, или троллями, если взять на английский лад. Немного людей решалось ходить в самую ночь по весенней Неве и лед вокруг искристого круга далеко расстелился черным пустынным ковром. Дымящаяся майна казалась входом в самую преисподнюю. Город с его огнями и многообразной ночной жизнью удалился куда-то в неописанную даль. Бесконечная отчужденность четырех фигур от всего мира вдруг больно поразила Софи. «А ведь один из них сегодня днем едва не погиб, – вспомнила она. – И что будет завтра, когда работы возобновятся? Помнят ли они об этом теперь? Или живут здесь и сейчас, как звери в лесу, не знающие часа своей смерти и ни разу в жизни не задумавшиеся об этом?»

Отчетливо понимая, что ее присутствие возле проруби неуместно и даже опасно, Софи тем не менее продолжала приближаться. Сидящие у костра люди глядели в огонь и, разумеется, не замечали ее. Передавая друг другу штоф с водкой, они что-то жевали, перемежая выпивку и закуску потребной для их состояния беседой. Вместе с порывом влажного ветра до Софи долетел взрыв грубого смеха, между бородой и усами расположившегося к ней лицом мужчины блеснули белые зубы. Отсвет вспыхнувшего от ветра костра озарил лицо с грубыми, изуродованными шрамом чертами…

– Туманов! – невольно вскрикнула Софи.

Трое из сидящих мужчин разом вскочили на ноги. Четвертый, пытавшийся последовать за остальными, пошатнулся и опрокинулся назад.

Туманов прыжком перемахнул через костер, и как-то сразу очутился прямо перед Софи, схватил за плечи. Близко увидев ее расширившиеся от испуга глаза, отпустил, упал на колени, став ниже ее ростом.

– Ты пришла сюда, Софья… Это не случайно…

– Ле мизерабль, – прошептала Софи и продолжила по-французски, тоже опустившись на колени на лед и вплотную глядя в лицо Туманова, в его дикие глаза с огромными зрачками. – Я умирала тысячу раз, каждый раз, когда думала о том, что больше никогда тебя не увижу, не заговорю с тобой…

– Я тоже, – по-русски прошептал Туманов, но девушка не обратила внимания на смысловое совпадение реплик и продолжала.

– Когда тебя нет, все остается на своих местах, но не светит солнце. Весь мир в сумерках. Ты можешь объяснить мне… Я знаю, что так можно прожить жизнь. И даже не очень устать от нее. Но почему мне опять хочется гореть в твоем пламени? Ты можешь это понять?

– Я могу, – по-французски, с чудовищным акцентом, но вполне понятно ответил Туманов. Софи вздрогнула и отшатнулась. Потом рассмеялась. Конечно! Как же она могла забыть о том, что Туманов одинаково плохо говорит на всех языках Европы?! Он при ней читал записку, написанную на английском языке, и как-то, веселясь, напевал ей фривольную французскую песенку.

– Я был ни жив, ни мертв. Но вот ты пришла, Софья, и говоришь со мной по-французски. Ты не хочешь, чтоб я понял… Но я давно знаю. И у меня опять нет слов… Ни на одном из языков… Только руки, которые хотят тебя ласкать, но я боюсь снова испугать тебя…

– Я не боюсь, Туманов. Я хочу…

Двое мужиков, по-собачьи склонив головы набок, обалдело смотрели на двух стоящих на коленях людей, разговаривающих меж собой на каком-то птичьем, клокочущем языке. Наконец, старший из них крепко почесал затылок и негромко окликнул:

– Эй, Мишка! Ты кто же теперь будешь-то?

– Миллионщик Туманов. Михаил Михайлович. Может, слыхали? – озорно откликнулась Софи. Михаил недовольно помотал кудлатой головой. Мужики разом присвистнули и задумались. Потом старший сказал:

– Дайте, барин, рубль.

Туманов расхохотался и полез в карман. Мужик недовольно насупился.

– Да не на водку! – с досадой открестился он. – Извозчик без залога на лед не поедет. Или ты с барышней здесь и дале толковать будешь? А нет, так давай теперь рупь, я сани приведу!

Туманов согласно кивнул, доставая из-за пазухи и протягивая мужику смятый комок ассигнаций.

– Ты, Володька, гляди тут! – мужик строго взглянул в сторону сильно нетрезвого напарника и потрусил в сторону Николаевской набережной.

В санях Туманов дрожал крупной дрожью и прижимал к себе Софи так сильно, словно боялся, что она немедленно растает или исчезнет, как утренний морок. От его тулупа, внутрь которого он ее немедленно пропихнул, пахло овцой и махоркой. Сам Туманов пах… Тумановым.

– Софья, я квартиру на Пантелеймоновской… отказался… Я тебя в Дом Туманова везу. К себе. Это ничего? Или лучше в гостиницу?

– Мне все равно… Лучше к тебе.

– Хорошо. Ты не бойся… Но как ты…

– Мне Дуня рассказала…

– Я – должник ее… Скажи, чего ей надо? Она ведь в докторском деле…

– Ага, поняла! – засмеялась Софи. – Это как Оле на революцию, да? А Дуне что ж? Амбулаторию свою прикупишь, так? Глупый Мишка! Ты все деньгами меришь, а Дуня, она же влюбилась в тебя! Я сейчас только поняла…

– Дурость все, что ты говоришь! Просто Евдокия человек хороший…

– Нет, не глупость, не глупость! Я тебе объясню. Она нас обоих любит, и не в последнюю очередь оттого, что мы меж собой похожи. Она мне сама о том говорила, только я слышать не хотела. Она вся такая упорядоченная, расчетливая, а мы – мы для нее стихии, вроде грозы или там суховея… Кстати… – Софи деловито вывернулась из объятий Михаила, заглянула ему в лицо. – Дуне нужны деньги, чтобы поехать за границу учиться математике. У нее – талант. Или здесь, чтобы не работать и за Бестужевские курсы платить, но это хуже, потому что ее все будут отвлекать и в первую очередь эти… революционеры… И у Семена тоже талант, я, когда была, видела, он электрическую машину пустил, а в середке цветок и мышонок в клеточке, а он мне объяснил, что электрическое поле влияет на них таким образом…

– Сонька, Сонька! – Туманов снова притянул Софи к себе и закрыл ей рот поцелуем. – Погоди ты о других печься. Все устроим, всех за границу отправим вместе с электрической машиной и революцией, если пожелаешь, только не прямо сейчас. Ладно? – последний вопрос прозвучал почти жалобно.

– Хорошо, – кивнула Софи и спрятала лицо на шее Туманова.

К игорному дому подкатили с черного хода. Игра и веселье в залах и ресторане еще не окончилось, на освещенной площадке стояли сани и экипажи. Где-то в окнах надрывались цыгане. Чудом проснувшийся Федька (должно седьмым чувством хозяина почуял) попытался просочиться вперед и хоть чуть-чуть разгрести беспорядок в апартаментах. Туманов отшвырнул его с дороги, словно щенка.

– Может, Таню прислать? – спросил верный камердинер, снова просовываясь в дверь.

– Уйди! Убью! – Туманов запустил в проем пустой бутылкой, но конечно, не попал, так как Федька приобрел на службе ловкость буквально сверхъестественную. – Надо будет, сам все языком вылижу. Сонька, хочешь?

– Ничего не хочу. Пусть все уйдут. А ты – не уходи… – прошептала Софи, плавясь от жары в натопленных комнатах и еще какого-то, не слишком понятного ей внутреннего огня.

Туманов захлопнул дверь и, позабыв про замок, заложил ее кочергой.

– Никто теперь не влезет, – удовлетворенно сказал он. – Софья, хочешь вина?

– Хочу, – Михаил попытался отыскать ей бокал. – Не надо. Налей в свой. Я выпью.

Туманов смотрел, как она пьет.

– Сонька, господи! – прошептал он. – Не верю… Ты! Здесь! Со мной!

– Я здесь. С тобой. И мне это нравится, – подтвердила Софи, подошла к Туманову и, встав на цыпочки, сама поцеловала его. Он в ответ слизнул вино с ее губ, а потом зарычал и сгреб Софи в охапку. Софи не сопротивлялась.

Он даже не сумел раздеть ее и толком раздеться сам. До кровати они тоже не добрались. Его ласки были какими угодно, но только не нежными. Тонкое, горячее тело Софи подавалось и гнулось под его пальцами, как гуттаперчевые гимнасты в цирке.

Когда все закончилось, некоторое время в комнате стояла оглушающая тишина. Потом Туманов сел, подтянув к груди колени и тихонько и жалобно завыл. У Софи мороз побежал по коже.

– Мишка?! Ты что?!!

– Я – действительно зверь, животное, медведь в тумане, – негромко откликнулся Туманов. – Ты была абсолютно права, когда говорила. Теперь… после этого… ты опять уйдешь, и я ничем не смогу тебя удержать. Я привез тебя сюда, уговаривал не бояться и вместо этого… Я ненавижу себя теперь… Ты… Я сделал тебе очень больно?

Софи молчала, и на возбужденное лицо Туманова мертвенной волной наползала безнадежность.

– Тебе, наверное, надо помыться теперь, привести себя в порядок, – ровно сказал он.

– Да, было бы неплохо, – кивнула Софи. – Что касается порядка, боюсь, все это придется просто выбросить, а тебе – раскошелиться на новое платье.

– Разумеется, – Туманов встал и по возможности привел в порядок свою одежду. Она по понятным причинам пострадала значительно меньше, чем наряд Софи. – Сейчас я приготовлю тебе ванну и все… Ты подождешь?

– Да уж, пожалуй, не убегу. Я не очень люблю носиться голышом по улицам, – усмехнулась Софи и добавила про себя. – Хотя по вашей милости иногда и приходится…

– Ты позволишь мне помочь тебе? – спросил Туманов время спустя, склоняясь над ванной.

Софи опять вспомнила похитившего ее незнакомца, и вдруг как будто узнала зелено-коричневые глаза, блеснувшие в прорези маски, в глазах склонившегося к ней Туманова, и еще где-то… Софи поежилась от охватившего ее неприятного чувства. «Как это может быть?! – подумала она. – Ведь то точно не был Михаил. Но что же – глаза?! И где я их еще видала?… Бред какой-то!»

– Не надо, Михаил! – вслух сказала она. – Я сама. Расстели лучше пока кровать. Ведь мы теперь спать будем?

– Конечно. Как ты захочешь.

Когда Михаил в свою очередь вымылся и лег рядом, Софи уже почти уснула, но сразу же почувствовала его близость. Мужчина лежал, не касаясь ее, и даже дыхания его не было слышно.

– Михаил, – тихо позвала она.

– Что, Софья? – также шепотом откликнулся он.

– Я не знаю, чего ты обо мне думать станешь… Стесняюсь словами… Но ты, кажется, переживаешь, и я должна…

– Скажи. Скажи все, как есть. Не щади меня. Может, можно поправить…

– Чего поправлять-то? Мне понравилось, Мишка! – Софи развернулась под одеялом и порывисто прижалась к напряженному, жесткому телу Туманова.

– Что – понравилось? – недоверчиво спросил он, осторожно проводя одной рукой по ее волосам, а другой лаская спину.

– Все, Мишка! Мне было хорошо с тобой теперь, как никогда еще не было.

– Пра-авда? – глаза Туманова блеснули в темноте багровым светом, как две лампады. – И ты не врешь, чтоб меня утешить?

– Вот еще! – фыркнула Софи. – Надо мне очень!

– Позволь, я лампу зажгу!

– Зачем?

– Хочу на тебя посмотреть. Соскучился. На льду темно было, а тут… тут я в запале и не разглядел ничего.

– Что ж, смотри, – с сомнением в голосе разрешила Софи.

Туманов смотрел долго. Так долго, что Софи замерзла, покрылась мурашками и попросилась к нему, в его тепло. Он осторожно обнял ее, она почувствовала его желание и захихикала, как ей показалось, вполне кокетливо. Михаил же прошептал в самое ухо: «Я – сволочь последняя, но не до конца. Не трону тебя теперь.»

– Почему? – спросила Софи, стараясь, чтоб разочарование в голосе звучало не очень отчетливо.

– Потому… потому… – слова явно не очень давались Туманову. – Потому что ты и так… намучилась от меня сегодня… У тебя на теле – синяки от меня!

– Правда? – оживилась Софи. – А я не чувствую ничего. Хочу поглядеть! Михаил, пусти! У тебя зеркало есть?

– Софья! – изумился Михаил и крепче прижал Софи к себе, не отпуская. – Ты умом повредилась? Не поняла, что я сказал? Я… я тебе красоту твою несказанную попортил своими лапищами да… стыдно произнесть…

– Господи, да синяки! Подумаешь! Мне даже любопытно. У меня с детства синяков не бывало. А вот раньше… ты бы знал! Меня нянюшка, когда в бане мыла, всегда от маменьки и от Аннет прятала. Первая ругалась, а вторая – ябедничала. Думаешь – от чего? Оттого, что я всегда в синяках ходила. Когда с мальчишками подерусь, когда с дерева упаду, когда просто на бегу шибанусь обо что… «Разве ж то дело для барышни? Синяя вся, что твоя слива!» – передразнила Софи кого-то из своего детства. А ты говоришь – синяки. Да ты на себя бы взглянул!

– Шрамы украшают мужчину, но не женщину! – тоже кого-то процитировал Михаил.

– Что ж, будь у меня где шрам, или рубец, я бы тебе и нравиться перестала? – Софи приподнялась на локте.

– Глупая! – Михаил стал целовать разные места на ее теле, по-видимому там, где обнаружил повреждения, воспоследовавшие от его дикости. Софи вздыхала и потягивалась от удовольствия, потом все же решила уточнить.

– А я вовсе не о шрамах твоих говорю. Взгляни на себя, если сможешь, сзади.

– И что ж там? – встревожился Туманов.

– Хвост вырос! – расхохоталась Софи. – Маленький, как у медведя. Взгляни в зеркале, я говорю!

Михаил послушно поднялся с кровати, прибавил яркости в лампе и встал перед большим зеркалом. Софи невольно залюбовалась им.

– На спине смотри! – помедлив, приказала она. Там, уж давно замеченные ею, красовались четыре красных полосы – след от ее ногтей.

– Здорово отметила! – оценил Туманов. – Жаль, я и не заметил, когда. И неглубоко, следов не останется.

– Ты просто сумасшедший дурак! – рассмеялась Софи. – Хотя и очень большой. Но ты успокоился теперь насчет синяков? Знай: Софи Домогатская в долгу не остается.

– Это уж я знаю, – вздохнул Туманов, возвращаясь в постель. Софи тут же юркнула в его объятия, засопела в шею.

– Что-то сказать? – спросил Туманов.

– Да! – ласкаясь телом и с гордостью чувствуя, что достигает результата, прошептала Софи. – Если ты теперь хочешь, то… в общем, я не против…

– Сонька, милая моя, родная, хорошая! – тихо сказал Туманов. – Как же хорошо, что ты… Я теперь тебя не обижу, буду нежен до невозможности… А ты… ты, если чего захочешь, дай мне знать… хоть как…

– Туманов! Это неприлично! Я не могу о таком говорить…

– Научишься! – засопел Михаил, приступая к обещанному делу. – Ты у меня теперь всему научишься… И говорить…