Прочитайте онлайн Глаз бури | Глава 29В которой Софи ведет светскую жизнь и приобретает новые знакомства, а горничная Лиза встречается с возлюбленным

Читать книгу Глаз бури
3118+5229
  • Автор:
  • Язык: ru

Глава 29

В которой Софи ведет светскую жизнь и приобретает новые знакомства, а горничная Лиза встречается с возлюбленным

Дорогая Элен, я согласна. Любое развлечение для меня теперь – спасение от докучливых мыслей. Что ж касается Михаила и нашего с ним разрыва, то хорошо же ты обо мне думаешь: я его оскорбила, а потом сама же бросила… Мило, ничего не скажешь!

Свободных дней у меня немного, но все они – к твоим услугам.

Остаюсь любящая тебя – Софи Домогатская

– Ты знаешь, Дуня, про остальное я не могу судить, но как для писателя это для меня было безусловно, потрясающе полезно… – Софи откинулась на спинку венского стула, на котором висела теплая шаль Марии Спиридоновны, и по купечески подула на налитый в блюдце чай. До встречи с Тумановым она никогда не пила чай из блюдца. Он сделал это частью одной из их совместных игр, и теперь, уже после разрыва, она иногда пила так, сама не понимая, зачем и почему это делает.

Дуня и ее мать заворожено, одинаково подперев кулаками скулу, слушали молодую женщину.

– Элен Головнина была великолепна. Весь вечер она буквально простояла рядом со мной с таким бульдожьим выражением лица, которое я даже и предположить-то у нее не могла. Казалось, что она готова фактически покусать любого, кто проявит ко мне хоть какое-то недоброжелательство. Желающих поссориться с Элен, естественно, не нашлось, ибо ее репутация в свете кристальна и безупречна. Все дамы и девицы тихо шипели по углам и вслух осведомлялись у меня о моих творческих планах. Самый смелый и коварный намек звучал так: достаточно ли у меня теперь материала, чтобы написать роман из жизни петербургского дна? Право, к концу я уже жалела об отсутствии нашей косенькой нелепой Кэти. Она бы уж точно подошла ко мне и, глядя одним глазом мне в правое ухо, а другим в потолок, спросила бы что-нибудь вроде: «Что ж, Софи, вам так и не удалось поладить в постели с Тумановым? Жаль, очень жаль…!»

– Причем тут постель, Софи? – спросила Дуня, а Мария Спиридоновна тактично отвернулась.

– Да, это так, из незаконченного разговора, – смутившись, отмахнулась Софи. Потом все-таки взглянула на Дуню. Девушка выглядела не слишком хорошо. Бледная, с отеками под глазами. – Дуня! А у тебя все ли в порядке? На работе?

– Все хорошо.

– А с Семеном как?

– Что с Семеном? – нешуточно удивилась Дуня.

– Ну… Вы видитесь теперь с ним? Э-э-э… разговариваете?

– Да, разумеется. Но почему ты спрашиваешь?

– Ну как – почему? Мне интересно, что у тебя происходит. Что, нельзя?! – довольно агрессивно спросила Софи.

– Можно, конечно. Только у меня ничего такого не происходит. Вот у тебя…

– Григорий Павлович намедни заходил, – вступила в разговор Мария Спиридоновна, явно желая разрядить обстановку. – Об вас спрашивал. Дуняша-то как раз на службе была…

– Знаю, знаю, спасибо. Он и у меня после был. Такой смешной, совершенный мальчишка все-таки. Дуня вот моложе, а куда взрослее Гриши кажется. Представляете, выпросил у меня игрушечного мопсика, как я младшим братьям подарила. Ну на что ему, такому орясине, скажите на милость?

– Мопсик, это из тех, что тебе Михаил Михайлович подарил? – замороженным каким-то голосом поинтересовалась Дуня.

– Да, да. Сама понимаешь, на что мне теперь! Но… Ладно, ладно, Дуняша, ты не сердись… – Софи покачалась на стуле и со свистом допила чай. – Я несколько взвинчена теперь, это понять можно… Все-таки отвыкла от всего этого… Хотя вспомнить легко… Даже удивительно…

– Разумеется, да… Я не сержусь… А что же, Софи… Михаил… С ним… Ты его уже совсем позабыла?

Софи подняла голову и внимательно поглядела в непроницаемые Дунины глаза. Сказала, отчетливо отделяя одно слово от другого.

– Михаила. Я. Хотела бы позабыть. Немедленно и навсегда. Все.

– Хорошо. Я поняла, – кивнула Дуня, откинулась назад, и потянула к себе неоконченную вышивку. – Не хочешь ли еще чаю?

В такт подспудно тлеющей, хотя еще и не проявившей себя в ландшафте весне, Софи испытывала небывалый для себя подъем и возбуждение. Проводя невиданно большое время в дороге, она успевала сделать так много всего, и так многое успеть, что порою сама себе не верила. Главною ее задачей оставалось – не дать себе ни минутки передышки, ни единой возможности задуматься, но и о самой этой задаче она равно не думала. Добираясь наконец до постели (где б она ни находилась) она буквально валилась без чувств, с тем, чтобы не позже, чем через пять часов снова вскочить как ни в чем ни бывало. Ее темно серые глаза постоянно горели лихорадочным огнем, с обыкновенно бледных щек не сходил румянец, а старенький семейный доктор, знавший Софи с детства и случайно повстречавший ее в городе, на пролете с одного места в другое, после долго качал головой и бормотал себе под нос что-то о петербургском климате и палочке Коха, которая настигает порой и самые что ни на есть здоровые и сильные экземпляры человеческой породы.

По вечерам, ежели не случалось каких-то увеселений, Софи сидела за столом у окна и страница за страницей заполнялись ее летящим, неразборчивым подчерком. Работа над романом тоже шла полным ходом. Порою Софи улыбалась над своим текстом, порою хмурилась или утирала украдкой выступившую слезу. Но в общем и целом герои, люди, живущие на белых листах, охотно подчинялись ее творящей воле, и тем радовали Софи. Прекрасно было дарить им счастье, вознаграждать за перенесенные испытания, примерно наказывать недостойных…

Полузабытая ею светская жизнь тоже приносила свои радости и открытия. От всяческих неприятностей и уколов ее по-прежнему охраняла верная Элен, а на недостаток внимания, как со стороны мужчин, так и со стороны женщин, Софи вовсе не могла пожаловаться. Беседовать сразу со многими образованными, правильно говорящими людьми, способными серьезно рассмотреть практически любую затронутую тему, доставляло Софи давно не испытанное ею удовольствие.

Сама о том не подозревая, на разных светских вечерах она познакомилась практически со всеми фигурантами расследования, которое вели Туманов и Нелетяга. Зинаида Дмитриевна, графиня К., была откровеннее прочих.

– А что ж, Софи, милочка, – интимно придерживая Софи за локоток, проворковала она прямо ей на ухо. – Как вам Туманов показался? Экзотичен без меры, не правда ль? И груб, груб совершенно по-плебейски… Но свой шарм в этом есть, вы согласны? ДО каких-то пределов, а дальше уж нестерпимо. Мы с вами, как обе бывшие его жертвы, ведь можем накоротке, без условностей… Тем паче, что обе его в конце концов от себя прогнали…

«Тебя-то, допустим, он сам бросил, – подумала Софи и вежливо осклабилась, ехидно вспоминая при этом альбом, показанный ей Лизой. – А теперь ты хочешь обсудить мужские достоинства Туманова с его последней любовницей? Что ж, пожалуйста. Понятное желание. Почему нет?»

– Мне, право, сложно судить, – вслух проблеяла она. Пусть графиня думает, что шокировала ее, выбила из седла. На самом деле, после передышки, данной ей попечением Элен, Софи уж давно готова была к этому или подобному ему разговору. – Я ведь… сами понимаете… домашнее воспитание и все такое прочее (интересно, вспомнит ли Зинаида про Сибирскую эскападу?)… И земская школа… Конечно, скорее всего… Ему просто со мной наскучило…

– Да неужели?! Он сам вам сказал, милочка? – в голосе графини жгучее любопытство. Ах, как ей хочется знать! Она ведь умна, чует, что Софи говорит почти правду.

– Ну… Зинаида Дмитриевна, графиня (так правильно, чтобы подчеркнуть разницу в возрасте!)… Вы меня, право, в смущение вводите… Я даже и понять не могу. По правде говоря… Михаил Михайлович всегда был крайне нежен со мной…

– Не может быть! Вы, Софи, меня обманываете! От смущения, конечно… Но я ж сказала – мы с вами…

– Нет, поверьте! – горячо воскликнула Софи и прижала стиснутые кулачки к маргариткам на корсаже. – Я вам всю правду говорю… Он мне зла не делал, просто… Просто мы расстались и он ушел… Ушел искать для себя привычное… Это для него нетрудно… А мое воспитание и обычаи… к тому же… – Софи доверительно склонилась к графине и перешла на французский. – Я, знаете ли, не люблю красных чулок! Это так вульгарно!

– Что-о?! – графиня отшатнулась и, не успев стереть с лица умильной улыбки, мгновенно пошла темно-розовыми пятнами. – Красные чулки?!

– Разумеется. Я б никогда не стала вам говорить, но мы же с вами… накоротке… вы сами мне велели…

– С-с… – графиня отвернулась и быстро отошла.

Софи, безмятежно улыбаясь, направилась к группе молодых людей, ожидающих ее. Она чувствовала себя прекрасно, и с удовольствием уловила в яростном шипении Зинаиды Дмитриевны площадное ругательство. И ведь наверняка графиня думает, что про красные чулки Софи разболтал сам Туманов!

С Ксенией Благоевой, бывшей княжной Мещерской, отношения Софи сложились совершенно иначе, хотя и здесь разговора о Туманове избежать не удалось. Наслушавшись сплетен о похождениях ксениного мужа, о ее салоне, и о таинственных спиритических сеансах, которые в нем регулярно происходят, Софи с любопытством разглядывала рыхлую, еще довольно миловидную женщину с бледными глазами, излишне длинной талией и коротковатыми ногами. Оба последних недостатка было бы легко затушевать, всего лишь изменив фасон платья – приподнять линию талии и сделать юбку чуть пышнее, добавив складок. Отчего-то Ксения Благоева не озаботилась ни тем, ни другим.

– Я так сочувствую вам, Софи, – меланхолически произнесла Ксения после четверти часа обмена ничего не значащими репликами.

– В чем же это? – слегка ощетинилась Софи, раздумывая, не подозвать ли к разговору Элен.

– О! В нашем мире женщина всегда всего лишь жертва мужских страстей… – Ксения казалась печальной, и вовсе не нападала. Софи расслабилась.

– Ну, это смотря какая женщина, – уклончиво сказала она.

– Да, наверное, соответствующим воспитанием можно было бы многое изменить, – кивнула Ксения. – Но ведь большинство из нас воспитывают так, что мы лишь ждем любви, а потом подчиняемся всем ее превратностям…

– Но ведь можно не согласиться подчиняться.

– Вы имеете в виду героев вашего романа? – улыбнулась Ксения. – Но в чем же смысл этого, как вы его называете, несогласия? Что будет результатом?

– Многие мои знакомые… не здесь… в другом месте… Они полагают, что женщина по своим природным и интеллектуальным особенностям может добиться не меньших результатов, чем мужчины. Я имею в виду в науке, в искусстве, даже в политике, если пожелает. Все дело в том, чтобы переменить общественное мнение… Я на большую часть с этим согласна.

– Конечно, конечно, – снова согласилась Ксения. – Можно и в науке, и в искусстве. Только что ж нам делать с чувствами-то?

– С какими чувствами? Разве у мужчин и женщин они разные?

– А вы еще не поняли? – грустно улыбнулась Ксения. – Бедная девочка. Самая ужасная обида у вас еще впереди. ВЫ не знаете, а я уже через это прошла. Самое страшное на свете разочарование, это не когда ты обнаруживаешь что-то непристойное или невыносимое в других. От других всегда можно уйти… отвернуться… Самое ужасное – когда обнаруживаешь в самой себе то, чего ты не в силах изменить, и одновременно с этим невозможно примириться…

– Простите, Ксения, мне кажется, я не совсем вас понимаю…

– В колоде карт, которые природа (или Бог, как вам угодно) сдала на руки женщине, есть только два туза, – медленно, глядя куда-то вглубь себя, произнесла Ксения. Софи вспомнила, что она гадает желающим на картах Таро и, говорят, иногда удивительно верно предсказывает всякие второстепенные события. – Любовь и воспитание детей. Все остальное – вальты или счетные карты. У мужчины на зрелые годы его жизни сданы еще два туза – его дело и власть. Для женщины же, если хоть один из тузов остается неразыгранным – партия, то есть жизнь не состоялась. И никакими успехами в науке или искусстве этого не заменишь. Карты не шахматы, в них пешка не может выйти в ферзя, а десятка, соответственно, в тузы, это просто не предусмотрено правилами…

– Если допустить, что вы правы, Ксения, – усмехнулась Софи. – То это просто выбивает почву из под ног у всех движений за женское равноправие.

– Вы можете не допускать, если вам так легче, – разрешила Ксения. – Рано или поздно вы сами к этому придете. Лишь бы не было поздно…

Дальше продолжался прежний разговор ни о чем, и Софи лишь поражалась тому, что Благоева, беседующая с ней явно через силу, тем не менее не отпускает ее от себя.

– А вот скажите, – неожиданно резко поменяв тему, спросила Ксения. – Туманов ведь дарил вам драгоценности?

– Да. Но я все оставила, когда уходила, – Софи вздернула подбородок.

– Это решительный шаг, – с непонятным выражением на лице сказала Ксения. – Далеко не всякая женщина поступила бы так на вашем месте. А он… Туманов никогда не говорил с вами об огромном сапфире?

– Глаз Бури? – тут же вспомнила Софи. – Говорил.

– Что же? Не сочтите за труд, припомните, коли возможно, – в светлых глазах Ксении забурлил какой-то темный вихрь.

– Сейчас, – Софи задумалась. Тема показалась ей вполне нейтральной и неопасной ни для Туманова, ни для нее самой. Вся эта история с сапфиром произошла так давно… Почему бы не поговорить с Ксенией о драгоценностях?

Прилежно вспоминая, Софи в точности пересказала Благоевой все, что Туманов говорил об удивительном сапфире, включая его собственные истории про глаз урагана, и корабль, разбившийся об скалы Шербура.

– Так значит, он сказал, что Глаз Бури отправился обратно в Бирму? – хрипло спросила Ксения.

– Он… Но он не называл страну, откуда… откуда камень был украден… Откуда вы знаете?! – Софи смотрела на женщину с испуганным удивлением. От флегматического спокойствия и расслабленности Ксении не осталось и следа. Казалось, что она с трудом сдерживается, чтобы не закричать. Руки Благоевой тряслись так, что она была не в силах открыть какой-то флакончик, может быть, успокоительного средства, который достала откуда-то из складок платья.

«Вот это да! – подумала Софи. – Сразу – и влипла по уши. Она же того и гляди в истерику кинется или в обморок упадет. Что ж теперь делать? Звать Элен… Нет, пожалуй, надо попробовать как-то самой?

– Я знаю оттуда… Он соврал вам… Этот сапфир… Глаз Бури… Он принадлежит мне… – бессвязно пробормотала Ксения. Впрочем, Софи сумела уловить главное.

– Вы полагаете, что Туманов украл у вас сапфир?

– Я это знаю!

– Хорошо. Тогда что же, вся история с Золотым Буддой – вранье?

– Я не знаю, что там было раньше. Но сапфир мой, и Туманов украл его, – настойчиво повторила Ксения. Над ее припухшим веком яростно подергивалась какая-то жилка.

– Тогда получается, что он давно вернул его этому богу. Поверьте! – Софи старалась быть максимально убедительной. – У Туманова этого сапфира нынче нет. Он с того начал, что хотел бы подарить его мне. И подарил бы, если б у него был, – я знаю…

– Он подарил бы тебе мой сапфир… – словно в бреду повторила Ксения.

– Ну послушайте же! – Софи осторожно дотронулась до пышного буфа на ксенином рукаве. – Это все было сто лет назад… Что ж вы теперь-то так печалитесь…

Она решительным образом не могла понять, как именно юный Туманов сумел украсть сапфир Золотого Будды у княжны Мещерской, которая была тогда еще почти ребенком, если сапфир был у англичанина… Может быть, Мещерская вышла за англичанина замуж? Во всяком случае, что-то не позволяло Софи счесть обвинения Ксении полным бредом…

– Он его тогда же продал! – неожиданно здраво воскликнула Благоева. – И получил начальный капитал для своей деятельности.

– Возможно, – коротко подумав, согласилась Софи.

В бескорыстие нынешнего, а особенно молодого и нищего Туманова она не верила совершенно. Если те, служители Будды, были готовы заплатить за кражу и возвращение сапфира, то почему бы и нет?

– И что же теперь? – спросила она у Ксении.

– Теперь я его уничтожу, – тихо сказала бывшая княжна Мещерская. – И духи мне помогут. Ты мне поможешь тоже?

– Нет, – помотала головой Софи. Туманов был ей противен, и при случае она не отказалась бы ему как-нибудь насолить. Но связываться с умалишенной Ксенией не хотелось совершенно.

– Ладно, не хочешь, не надо, – вполне миролюбиво закончила Ксения и снова погрузилась в себя.

Софи отошла, ступая на цыпочках. Мысль попроситься на Ксенин спиритический сеанс умерла сама собой, так ни во что и не оформившись.

Самым же лучшим и безусловно самым интересным приобретением Софи было знакомство с двумя приятелями – Ефимом Шталь и Константином Ряжским. Меж собой мужчины сошлись на почве лошадей и псовой охоты, а в остальном были крайне различны, если не сказать противоположны по взглядам и устройству натуры. Высокий, довольно красивый и слегка меланхолический Ефим носил длинные волосы. Эти волосы, густые и чуть вьющиеся на концах, имели удивительную особенность – они меняли цвет в зависимости от освещения. Обыкновенно они казались темно-каштановыми, иногда вспыхивали яркой, почти лисьей рыжиной, а после вдруг становились черными настолько, что как будто отбрасывали тень вокруг головы. Зеленые с коричневыми крапинками глаза Ефима никогда не улыбались, тогда как на полных губах почти всегда имелась в наличии вполне добродушная, как бы приглашающая к общению улыбка. Говорили, что высокие скулы, удлиненный череп и явно неславянский тип красоты он унаследовал от своего отца, немецкого барона. Впрочем, другие, помнящие баронессу молодой, называли Ефима копией матери. Все же вместе знакомые молодого человека сходились на том, что его внешность до крайности напоминает лицо одного из юношей – укротителей коней на Аничковом мосту. Ефим с Константином даже специально возили Софи на мост, чтобы она могла самолично сравнить и проверить данное предположение. Софи подтвердила: да, похож. Понятно, что гипотезы о причинах данного сходства строились среди молодежи самые разные, в том числе и весьма фривольные. Ефим ни на что не обижался, и ничего не опровергал, только улыбался своей длинной, вечной, маловыразительной улыбкой. Практически сразу же после знакомства с Софи он все с той же, характерной для него уверенной меланхоличностью сделался ее верным поклонником и неторопливо добивался ее благосклонности мелкими, но всегда уместными услугами. Коренастый, пожалуй что более сильный физически Константин Ряжский вел себя значительно сдержаннее. Напротив того, наполовину в шутку, а наполовину как бы и всерьез он предостерегал приятеля, чтобы тот был осторожнее с Софи, потому что она, мол, из тех именно женщин, из-за которых летят головы и рушатся царства. Ефим, ссылаясь на полную бессмысленность собственного существования и улыбаясь, говорил, что ради Софи ему не жаль ни головы, ни, уж тем более, царства. Слушать это было приятно, хотя, если положить руку на сердце, то из двух приятелей более достойной добычей Софи полагала сдержанного Константина, и именно на его обольщение тратила львиную долю своих чар. В присутствии обоих друзей, в разговоре с ними Софи отчего-то часто приходил на ум Туманов. В конце концов она решила, что дело тут в откровенном сходстве деловых интересов и манеры рассуждать о них, явно наблюдающемся между Ряжским и Тумановым. Несмотря на разницу в происхождении, они занимались почти одним делом. Впрочем, в отличие от полуграмотного Туманова, Константин был неплохо образован, начитан, интересовался политикой и любил поговорить о международном положении России, которое в его изложении получалось таким сложным и запутанным, что Софи мгновенно начинала зевать и жалеть министра иностранных дел. На ее женские уловки Ряжский упорно не поддавался, держась с вежливой отчужденностью, и это еще больше раззадоривало Софи. Отчаявшись в кокетстве, она хотела привлечь его своей литературной ипостасью, но тщетно: охотно читая мемуары, политические трактаты, исторические труды и даже сочинения средневековых мистиков, о развлекательной литературе Константин отзывался с легким презрением, заявляя, что хорошо заполненную бухгалтерскую книгу не променяет ни на одну на свете поэму или роман. Софи злилась, в глаза называла Ряжского бурбоном и букой, но, естественно, не сдавалась.

Ефим же быстро сделался добрым приятелем Софи. Он был ненавязчив и мило артистичен, забавно копировал светские типы, пел, обладая несильным, но красивым и правильно поставленным голосом. В их детских годах и привычках было много общего. Семья, богатство, домашнее образование, светский лоск, привычка к веселому неутомительному безделью, сплошь состоявшему из проказ и каких-то суетливых пустяков.

– Я был комнатной собачкой своей матери, – улыбаясь, рассказывал Ефим. – Вся тевтонская серьезность, дисциплина ума, закалка тела и прочее – все это доставалось брату Николаю, который, кстати, совершенно и не был германцем по происхождению. Он должен был учиться математике, читать Плутарха, говеть, тренироваться в манеже, работать над собой. От меня не требовали абсолютно ничего – только быть милым, добродушным, забавным… К тому же в семье почему-то считалось, что у меня слабое здоровье…

– Вы любили своего старшего брата?

– Трудно сказать. Ведь в детстве мы почти не общались. А потом он учился в Пажеском корпусе и приезжал домой только на каникулы… В общем-то, я даже плохо его помню. Сейчас, когда я вам о нем говорю, я вижу перед собой не живого человека, а парадный портрет Николая в мундире, который висит у нас в особняке над лестницей. Кажется, он и в жизни был похож на него (я имею в виду портрет). Всегда серьезный, положительный, застегнутый на все пуговицы… Нам просто не о чем было говорить, ведь моя жизнь была наполнена шалостями и развлечениями… Впрочем, я отчетливо помню его тяжелую, натруженную упражнениями ладонь, которой он трепал мои волосы…

В ответ на легкую, ни к чему не обязывающую откровенность Ефима, его способность с легкой иронией касаться до всего на свете, Софи тоже открывалась, и порою даже рассказывала ему то, о чем, скорее всего, не говорила никому другому.

– Я тоже, как и вы, была игрушкой. Это продолжалось несколько лет, до самой смерти папа́. Вы понимаете, в меня, как в куклу, играл отец. Я была капризной, шаловливой, упрямой куклой. Именно такие ему нравились, и я старалась изо всех сил. В конце концов это стоило мне любви матери и одной из сестер…

Вы знаете, многие мои знакомые стыдят меня за это, но меня совершенно не увлекают никакие идеи. Говорят, что в наше время нельзя так, особенно для пишущего человека. Но что я могу поделать?… При этом я не считаю себя равнодушной к миру. Мне интересно ходить по улицам, меня завораживает разнообразие человеческих лиц. Я уверена, что в этом есть какой-то смысл, какое-то зашифрованное послание нам всем. Мне хочется составить из лиц, движений, типов какую-то мозаику, исполненную красоты и смысла, и показать ее другим, тем, кому недосуг или не по уму вглядеться, понять… В этом я вижу свою задачу как писателя…

Сам Петербург – это рама для моей мозаики. И это не похвальба. Вы знаете, давно, почти в детстве, я встречала его на набережной… Его, город, в виде человека в крылатке. И он говорил со мной… Это не сумасшествие, я правда в это верю. А потом я дала обет… Вы понимаете, в этой раме так смешано все: и жемчуга, и нечистоты, и мрамор, и болотная слизь, а сверху прикрыто всегда одеялом из облаков, как будто бы весь город прячется от кого-то, кто мог бы взглянуть на все это сверху, прячет свои дела, своих людей, из которых он, как суровый, но заботливый коне заводчик, выводит совершенно особую породу… Человек петербургский… Я поклялась хранить его тайну…

Ефим сочувственно выслушивал Софи, вовремя подавал реплики по теме, говорил уместные комплименты. Проводить с ним время было легко и приятно. Уже после трагической гибели Николая младшему сыну баронессы довелось немного попутешествовать по Европе. Никогда не бывавшая за границей Софи жадно слушала его образные, иронические рассказы, вовсе не похожие на обычные путевые заметки из столиц, с осмотра курортов и достопримечательностей. Особенно привлекательным казалось то, что Ефим смеялся над собой так же легко, как и над другими.

– Как вы назвали меня?… Мистраль? Что это значит?

– Я расскажу… Юг Франции, Севенны, земля, никогда не знавшая завоевателей… Крестьянки с внешностью прорицательниц. Зеленая ночь лесов, в которых триста лет укрывались еретики – катары, гугеноты, камизары… Родники, сочащиеся из гранитного сердца горной стены. Сланцы, сверкающие, словно тысячи солнц. Здесь рождается безумный и свободный ветер, приносящий снежный холод на улицы Арля, срывающий черепицы с домов, добавляющий кобальта в небесную голубизну, приминающий спелую пшеницу и превращающий королевские кипарисы в Кро в растрепанные метелки. Его, этот ветер, и называют мистралем… Наш дорогой Константин многое чувствует не мозгом, но селезенкой. Он поклонник постепенности, ненавидит неуправляемые стихии, и у него есть все основания опасаться вас, ибо вы, Софи, похожи на буйный мистраль…

– А вы? Для вас я не опасна?

– Нет. Я слишком легковесен и пуст изнутри. Меня, как перевернутую коробку, легко поставить на место после пронесшегося урагана…

– А чем же вы занимались там, во Франции?

– После смерти Николая надо было что-то делать со мной. Лошади, по мнению маман, были моим единственным серьезным увлечением. И вот – Сомюр. Кавалеристская школа. Пробуждение с первыми сигналами подъема, когда день еще только занимается в запахах кожи, сена, навоза и переворошенной соломы, выездка, занятия на пленэре… А в остальном – все то же, что и Петербурге, те же люди, придумывающие себе занятия, а потом с пеной у рта отстаивающие их единственную серьезность. Споры и ссоры бошеристов и ористов… Одни полагали, что выездку лошадей надо проводить с помощью шпор, другие свято верили, что достаточно хлыста. Какая драматургия! Отмена эполетов в пехоте, их смена на галуны из плетеной тесьмы. Целая буря! Богатые русские курсанты стреляли в кафешантане по неоткрытым бутылкам с шампанским (сами понимаете, я был не последним среди этих дураков)… Обсуждение на три дня… Магазины, открытые до поздней ночи, постоянные поставщики господ офицеров, всегда готовые удовлетворить аппетиты гуляк, их внезапные желания и пристрастие к изысканной французской кухне… Множество доступных женщин, съезжавшихся в Сомюр на заработки… Я, в свою очередь, удовлетворил ваше любопытство?…

О Туманове и его отношениях с Софи они никогда не говорили. Единственный раз, случайно, когда Ефим с откровенной завистью хвалил деловую хватку Константина Ряжского, всплыло… Тогда Софи, пожалуй, впервые увидела Ефима Шталь без его вечной улыбки.

– Я ненавижу этого человека, – тяжело уронил он. – За все то зло, которое он вам причинил, его следовало бы убить…

– Бог с вами, Ефим! – странная метаморфоза молодого человека напугала и, пожалуй что, разозлила Софи (страх и следующая за ним злость располагались где-то рядом в устройстве ее души, и она сама знала об этом). – И не следует меня обижать. Вы помните ли свои собственные слова? Я – мистраль, а вовсе не робкая жертва. Я дорого заплатила за свою ошибку, но теперь Туманов мне больше не опасен. Пускай живет в свое удовольствие.

– Но ваша репутация… – Ефим несколько смешался от полученной отповеди.

– Я не стремлюсь к выгодному замужеству, – спокойно заявила Софи. – Вообще ни к какому, по крайней мере на данный момент. А на что еще влияет эта история?

– Вы удивительная женщина, Софи, – проникновенно сказал Ефим, глядя ей прямо в лицо своими крапчатыми, странно знакомыми глазами. Глаза его как всегда не улыбались, и на дне их грозовым прибоем плескался не угасший гнев. Голос же звучал мягко и ласково. – Я никогда не встречал никого, похожего на вас…

– Разумеется. Где ж еще таких взять? – грубовато усмехнулась Софи. – Давайте-ка лучше оставим тени прошлого в покое и вернемся к нашему славному Константину. Я не совсем поняла: вы пытаетесь учиться у него предпринимательству?

– Не совсем так. Я слишком тщеславен и заражен грехом гордыни, чтобы напрямую пойти к нему в ученики. Хотя, наверное, это было бы наиболее здравым подходом к делу. Реально же он иногда дает мне советы по конкретным сделкам, помогает что-то купить, что-то продать. Несколько раз на переговорах я пользовался его уже завоеванным авторитетом, разумеется, с его согласия и после им же проведенной экспертизы намечающегося предприятия…

– Получается, что он щадит ваше самолюбие…

– Разумеется. Константин крайне тактичен с теми, кого он полагает своим кругом. Это трудно заметить на первый взгляд, так как он бывает весьма резок в суждениях. Но это отчетливо проявляется в его делах…

– Мне кажется, что Константин и Михаил Туманов похожи…

– Ерунда! – резко сказал Ефим. – Константин заполняет и разнообразит предпринимательством свою жизнь, к тому же у него есть какие-то идеи касательно промышленного развития России и роли в этом процессе дворянского класса. Туманов – безмозглый хищник, чующий выгоду спинным мозгом, наслаждающийся страданиями своих жертв, и действующий исключительно на инстинктах и природной силе…

– Да вы хоть раз с ним встречались? Разговаривали? – не выдержала Софи.

– Встречался и разговаривал, – кивнул Ефим. – Правда, он всегда бывал пьян, но, как известно, что у трезвого в голове, то у пьяного на языке… К тому же мне довелось общаться со множеством его жертв…

– Пожалуйста, не вносите меня в этот список! – резко сказала Софи и накрутила на палец локон, достав его предварительно из прически. – И закончим этот разговор.

– Как пожелаете, царевна! – поклонился Ефим.

Софи, занятая собой («Отчего же я вдруг вступилась за Туманова?! Разве барон не прав во всем? Разве я Туманова не презираю?!»), последней реплики не услышала.

– Что за непостижимое сочетание: абсолютная внутренняя пустота – и живучесть просто фантастическая. Нет, я не о телесной живучести, хотя и она тоже… Хорошо, Зинаида – дура, не придумала ничего лучшего, кроме как нанять душегубов. Но это были не худшие душегубы, далеко не худшие. Да он и без них уже пятьдесят раз должен был сдохнуть в какой-нибудь пьяной драке!

Высокий человек в темно-синем бархатном халате стоял возле окна, глядя в белесые утренние сумерки, и разговаривал сам с собой. Вернее, слушатель-то у него был: маленькая женщина с круглым кошачьим личиком, притаившаяся на широкой кровати, среди смятых одеял. Она прекрасно понимала, что раздраженная тирада обращена отнюдь не к ней, но слушала, а главное – глядела, глядела, жадно ласкала взглядом темный силуэт на фоне окна.

– Допустим, я его сейчас разорю. Допустим, заставлю отдать эти чертовы векселя. Так ведь и глазом не моргнет! Начнет все с нуля… впервой, что ли? И унижаться – тоже не привыкать! Вот черт, черт…

Он развернулся спиной к окну. Лиза тут же, вздрогнув, приподнялась.

– Может… не такой уж он пустой, а? – решилась она заговорить; мужчина прервал ее, дернув щекой:

– Что?.. – шагнул к постели. Сел боком – очень близко, взяв ее за плечо, мягко подтянул к себе вплотную. Она едва не зажмурилась, глядя в его глаза. Не умела она в эти глаза смотреть, сразу теряла всякое соображение.

– У тебя есть мнение, да? – протянул он, нежно улыбаясь. – О, Элизабетта, ты хитра… Какие еще бездны таятся в этой кошачьей головке?.. Тьфу, – оттолкнул ее и, махнув рукой, расхохотался, – Что это меня с тобой вечно тянет на мелодраматизм? Давай, признавайся: отчего решила, что он не пустой? Своим умом, или подсказал кто?

– Скажу, а вы разгневаетесь, – Лиза нырнула под одеяло, укрываясь чуть не с головой.

– Вполне возможно, – согласился он, кажется, с удовольствием, – даже скорее всего. Но тем не менее – говори.

– И ладно, и скажу. Софья Павловна… она, по-вашему, пустого бы полюбила?

– Да?.. Интересно! Ты знаешь слово «любовь»? И что это такое, по-твоему? – Лиза услышала, как он скрипнул зубами. И не смогла понять: то ли изображает обещанный гнев, то ли злится по-настоящему.

– И, значит, – продолжал он, не дожидаясь ее ответа, – ты уверена, что она его любит. Вот такая она вот такого его. И каковы же, по-твоему, у них перспективы?

Слова «перспективы», в отличие от слова «любовь», Лиза не знала. Но вопрос поняла. И отрицательно покачала головой: нет, мол, у них никаких перспектив.

– Вот именно. Именно так, Элизабетта! Твоя Софья Павловна – услышь и запомни навсегда – точно такая же дура, как вы все. Вернее, куда большая дура, поскольку позволила себе… а! – он, резко оборвав себя, отвернулся. Надоело с дурой разговаривать, сообразила Лиза.

Эк тебя припекло-то, подумала она с нежностью. Из-под одеяла ей был виден его профиль, неправдоподобно красивый.