Прочитайте онлайн Глаз бури | Глава 25В которой Софи и горничная Лиза неожиданно хорошо понимают друг друга, а Ирен привозит бабочек в коробке из-под шляпы

Читать книгу Глаз бури
3118+5220
  • Автор:
  • Язык: ru

Глава 25

В которой Софи и горничная Лиза неожиданно хорошо понимают друг друга, а Ирен привозит бабочек в коробке из-под шляпы

Лизавета деловито пересчитала деньги, спрятала их в карман и застегнула его на булавку.

– На конке ехать, а после через рынок идти, – объяснила она внимательно наблюдавшей за ней Софи. – Ворье кругом, спасу нет. На ходу подметки рвут… Так вы спрашивайте теперь, чего хотели. Я все, что могу, скажу…

– Ты ведь и у Туманова деньги брала? – спросила Софи.

– Конечно, – не смущаясь, ответила Лиза. – За услуги, не просто так. Я девушка порядочная, собой не торгую, как некоторые. А услужить кому, да хоть и многим – это не зазорно. Жить-то ведь всем надобно…

– А тех, которые собой торгуют, презираешь?

– Отчего ж? – Лиза пожала плечами. – Ежели свою цену берут, даже и уважать могу. Только ведь редко кто ее знает-то…

– Что знает? – не поняла Софи.

– Цену себе, – пояснила Лиза. – Так вы по делу спрашивать-то будете? За что деньги платили? Про жизнь я бы с вами и бесплатно поговорила…

Софи нахмурилась и собралась. Лизавета явно подтрунивала над ней, и нравиться это не могло.

– Твоя госпожа состояла в любовницах у господина Туманова?

– Нынешняя – да, а прежняя стара была больно.

– У кого ты раньше служила?

– У баронессы Шталь.

– Отчего перешла?

– У графини возможностей больше. Да и служба поинтересней. Больше людей встречаешь.

– Ты любишь наблюдать людей?

– Я люблю их использовать. В своих интересах. Как все.

– Как все?

– Да, как все. Только не каждый об этом вслух скажет.

– Ты говоришь не своими словами.

– Может быть. Но ведь никто свой язык не придумывает. Все, на свет народившись, уже готовым пользуются.

– Графиня, когда встречалась с Тумановым, тебе доверяла?

– А как же иначе? Надо ж было все устроить… Кому, как не мне…

– Вы говорили о нем?

– Она говорила. Я слушала. Так правильнее.

– И что она говорила? Ты помнишь?

– Когда говорила? – уточнила Лиза. – Когда у них еще любовь-морковь была или уж после, когда он ее бросил?

Софи вздрогнула. «Любовь-морковь» – это было выражение Туманова. Интересно, насколько искренна с ней умная и циничная Лиза?

– Меня интересует то время, когда они были вместе.

– Тогда хозяйка говорила, что он дикий зверь и все его привычки звериные. Находила это крайне пикантным. Это про то, что вам надо?

– То самое, – подтвердила Софи. – Что еще?

– Ей нравилось, когда он на ней одежду рвал, – прилежно и абсолютно не смущаясь вспоминала Лиза. – Иногда потом можно было для себя починить, а иногда приходилось сразу тряпичнику отдавать… Кружева, впрочем, я всегда спарывала, чего добру пропадать… Чулки шелковые, черные и красные любил. Дюжинами в Апражке покупала… Картинки вместе смотрели, стихи читали, смеялись много, а после уже…

– Что за картинки? – не поняла Софи. – Стихи?

– Ежели с полчаса здесь, в чайной подождете и еще два рубля не пожалеете, могу сейчас принесть. Оттудова вам сразу все ясно про них станет. Там не только картинки, там и надписи есть, только я читать не умею… Но это и так понятно…

– Неси! – велела Софи, не слишком представляя себе, с чем ей предстоит иметь дело.

Спустя минут сорок Лиза, с каким-то сложным выражением на кошачьем личике («Ей к лицу были бы маленькие аккуратные усики» – отчего-то подумалось Софи) достала из авоськи большой и роскошный альбом в зеленом сафьяновом переплете. Усмехнувшись, положила его на стол перед Софи и, ничего не сказав, стала глядеть в сторону. Софи пожала плечами и распахнула альбом.

Несколько мгновений она смотрела и не понимала, что именно видит на прекрасных, хорошо исполненных гравюрах. Потом поняла и задохнулась от кровяной волны, буквально хлестнувшей изнутри по щекам, глазам и переносице. Платье на груди и подмышками мгновенно стало мокрым.

Софи, в силу особенностей биографии, воспитания и темперамента, никогда не обладала целомудрием и наивностью Элен. Но такого она не могла себе даже и вообразить.

Первым, инстинктивным побуждением Софи было желание немедленно захлопнуть гнусный альбом и убежать из чайной, не оглядываясь. Элен, скорее всего, так бы и поступила (Впрочем, Элен Головнина никогда и не оказалась бы в таком положении – вынуждена была признать Софи). Но Софи Домогатская, как справедливо заметила шляпница Дашка, была скроена по другой мерке. С трудом оторвав взгляд от непристойных картинок, на которой мужчины и женщины, а также их отдельно взятые интимные органы с крылышками, ножками, ручками и т. д. выделывали самые невероятные штуки, Софи принялась читать сопровождающие иллюстрации надписи. Надписей было в избытке. Среди них попадались вполне нейтральные, которые, к примеру, сообщали, что совершенно невозможный орнамент, окаймляющий непристойную сценку на кухне, представляет собой элемент декора кресла Екатерины П, исполненного в 18 веке, а гравюра со сценкой поклонения фаллосу создана неким Эллюэлем, с картины художника Бореля. Целая серия парных и групповых слияний обозначалась как иллюстрации к книге «Женская академия». Кроме того, как и говорила Лиза, в альбоме действительно имелись аккуратно переписанные стихи и даже, судя по наименованиям, «оды, эпистолы, поэмы и сонеты». Бегло прочитав пару страниц, автором которых был И. С. Барков, Софи явственно ощутила, как чай с плюшкой, выпитый недавно, запросился наружу.

Судорожно вздохнув, Софи закрыла альбом, с трудом подняла глаза на Лизу и с удивлением поняла, что девушка-кошка давно уж наблюдает за ней с явным и вроде бы искренним сочувствием.

– Это… это твоей госпожи альбом? – хрипло спросила Софи и откашлялась, издав горлом какой-то омерзительный скрипящий звук.

– Да. Но ей его господин Туманов подарил. Еще тогда…

– Понятно…

– Вы ведь раньше такого не видали? Так? – впервые с начала разговора Лиза сама задала вопрос.

– Н-нет…

– Я так и подумала. Вы… вы не забивайте себе этим голову. Лучше и вовсе не думайте…

– Как же можно? – усмехнулась Софи. – Ты же знаешь, наверное, я живу с ним…

– Ну и что?! – неожиданно горячо возразила Лиза. – Все всё врут, а на самом деле… Он других ничуть не хуже, я знаю, поверьте мне. А вы… Сердце на замок и пользуйтесь, пока можно. Он богат несметно, и щедр, когда захочет… Сделайте себе цель, чтоб потом внакладе не остаться…

– Потом, это когда он меня бросит? – уточнила Софи.

– Иль вы его! – Лиза пожала плечами. – Ничего трудного. Момент только словить.

– Знатный план, ничего не скажешь, – медленно произнесла Софи, вертя в руках и то открывая, то закрывая расшитый бисером ридикюль. – Впрочем, спасибо. Ты от чистого сердца говоришь, это видно… А вот что, Лиза, я сейчас подумала… Я тебе денег дала, потому что ты прямо сказала. А Даша… ей ведь тоже, наверное, причитается. За посредничество…

– Дашка – толстая дура, – презрительно отчеканила Лиза. – Своей выгоды не понимает, дальше своего носа не видит, и денег на черный день не копит. Сдохнет в свой час под забором или в ночлежке какой с дурной болезнью… А коли хотите ее отблагодарить, так отдайте ей мопса. Она мне говорила…

– Какого мопса?! – удивилась Софи. – Я не держу собак.

– Заводного, из тех, что Михаил Михайлович вам купил.

– Ах, эти… Ну разумеется… Я одного братьям свезла, у меня еще четыре штуки остались… Но вот Даша. Если ты понимаешь лучше, видишь вперед, отчего же не объяснишь ей, не наставишь?

– Что я вам, поп, что ли?! – огрызнулась Лиза. – Они на том живут и мзду свою имеют. Вот пусть заблудших и наставляют. Да только Дашке и то не поможет… Ладно теперь! Засиделась я тут с вами. Графиня хватится, не найдет, да перчатками по щекам… Может, еще чего напоследок спросить хотите?

Софи внимательно взглянула на Лизу и вдруг ощутила неожиданное сродство к девушке-кошке, разгадала ее своеобразную честность перед собой и миром, в чем-то напоминающую ее собственную. Сейчас Лизе казалось, что она еще не отработала более чем щедрую мзду, полученную от Софи, и оттого она испытывала неловкость.

– А отчего ж Туманов графиню оставил, как ты полагаешь? – спросила Софи, ожидая услышать в ответ что-то вроде «надоела она ему».

– Впереди не было ничего. Так, развлечение, вроде катальных горок. А он сам рвать любит, потому что – мужчина, – твердо сказала Лиза.

– Ты хочешь сказать, что он прекратил отношения с твоей хозяйкой потому, что у их связи не было будущего? – уточнила Софи.

– Можно и так сказать, – кивнула Лиза.

– А со мной? – неожиданно для самой себя спросила Софи. – Со мной у него может быть будущее?

– С вами – может. Вы с ним – одного поля ягода. Только уж что на том поле случится… Хлеб заколосится, жаворонок запоет… или бой кровавый и вороны над мертвяками летают… Это уж как вы сами сумеете…

– Лиза!

– Чего вам еще?!

– Ты… тебе читать надо учиться… и писать… Ты ведь, мне Даша говорила, на свое дело деньги копишь. Без грамоты никак не выйдет…

– Ваша правда, – вздохнула Лиза. – Надо, да все никак. Кузьма мой и читать, и писать умеет, а я – только имя написать могу… Но я выучусь… Прощайте пока!

– До свидания, Лиза! Спасибо тебе.

Вместе с софьиной благодарностью по кошачьей мордочке девушки пробежала какая-то мучительная гримаса.

– И вам спасибо. За деньги и совет. Чего ж… Коли б мы одного с вами положения были, могли б и иначе поговорить…

– Лиза!

– Прощайте, барышня, меня уж хозяйка заждалась.

Сначала вызывающе звенели чашки и блюдца. Потом лязгали ложки и другое столовое серебро, падающее, по-видимому, со стола. Потом ведерный самовар с грохотом опрокинулся на бок и покатился по полу. Не выдержав, Софи заглянула в кухню и недовольно поморщилась.

– Ольга, ну черт тебя побери! Сколько можно все ронять!

– Я, барышня Софья Павловна, взамуж выхожу! – едва ли не с вызовом заявила Ольга, ставя на место самовар и вытирая об фартук большие и красные руки, похожие на двух вареных раков, которые отчего-то все шевелили и шевелили клешнями. – Что вы на то скажете?

– Да ничего покуда не скажу, – Софи пожала плечами. – Пока не узнаю, за кого и когда ждать…

– За кого, за кого… За Калину Тимофеевича, ясно. За кого ж еще! – недовольно проворчала Ольга. Бог весть, какой реакции она ждала в ответ на свое заявление, но Софи ее явно разочаровала.

– И когда ж свадьба?

– Либо весной, после Пасхи, либо уж на осень отложить… Весной бы оно лучше, меньше ждать, да ведь родня… осенью свадьбы-то у нас по обычаю играют… Крестьяне мы…

– Калина Касторский – крестьянин? – удивилась Софи.

– А из каких вы думали? – подбоченилась Ольга.

– Да я никак не думала. По виду – дурак дураком… – машинально ответила Софи и тут же спохватилась. – Я не в смысле обидеть его, Оля!

– И что ж? Не всем умными быть, – вполне мирно заметила Ольга. – Кто-то и дураком хорошо проживет. А только Калина мой, если разобраться, не дурак. И происхождения духовного. Обеднели оне и стали крестьянствовать.

– А ты почем знаешь, что – духовного? Может, он врет тебе, для прикраса? – поддразнила горничную Софи.

– И вовсе не врет! – загорячилась Ольга. – Калина Тимофеевич и врать-то не умеет. У меня от тут и бумага имеется, на сохранении. От деда его родного. Документ по всей форме… От тут… Сейчас…

Ольга протянула Софи пожелтевший от времени лист. Софи развернула его, прочитала пару строк, написанных старинным каллиграфическим подчерком, по видимому, действительно в монастыре или семинарии, и зашлась хохотом.

– Ольга! Ты это читала?! – сквозь выступившие слезы спросила она у горничной.

– Грамоте не обучена, – с достоинством ответила Ольга. – Вы ж знаете. Чего пытать?

– А Калина? Сам Калина это читал?

– Калина Тимофеевич тоже грамоте не разумеет, но ему верный человек прочел.

– И что ж там? Слушай, я тебе прочту: «Касторский Филимон Агеев проходил фару и инфиму на своем коште, дошел до реторики и за непонятие и перерослостию уволен»…

– Точно, – удовлетворенно согласилась Ольга. – Так он мне и говорил. Не соврал, значит, верный человек. А вы…

– Оля! – удивилась Софи. – Да ты понимаешь ли, что я прочла?

– Понимаю небось, – с обидой сказала Ольга.

Софи вздохнула и вернула «документ» горничной.

В эту же минуту в прихожей послышался стук, потом удивленный голос кухарки. Для Туманова было еще рано, а гостей Софи не ждала. Разом позабыв о наследственно туповатом роде Касторских, Софи кинулась в прихожую.

Ирен, казалось, еще выросла и побледнела с их предыдущей встречи. Ее платье (подоспевшая Ольга помогла девочке раздеться) явно представляло собой один из перешитых нарядов Аннет и еще умножало неловкость непропорциональной, длинноногой и длиннорукой фигурки. Софи подумала, что достигнув пределов своего роста, Ирен, пожалуй, перерастет и ее, и даже Гришу. В руках Ирен держала огромную, нелепую картонку из-под шляпы.

– Ирен! Как ты здесь, теперь? С кем? С Гришей? С Аннет? С маман? Где они?

– Я одна…

– Но как же?! Что случилось? Мама? Братья?! Аня?! Николенька?!! Пожар?!!

Софи уже по лицу Ирен понимала, что несет чушь и надобно остановиться, что все эти ужасные предположения отражают, выплескивают лишь то, что внутри ее самой, ее ощущения, ожидание какой-то последней катастрофы, которая окончательно разрушит шаткое и хрупкое равновесие ее сегодняшнего мира. Сейчас, в присутствии серьезных глаз и умного, печального лица Ирен, Софи вдруг стало ясно, что она сама не только не боится, но едва ли не с лихорадочным нетерпением ждет того взрыва, который навсегда отбросит их с Тумановым далеко друга от друга и скроет его следы тем самым голодаевским туманом, из которого он когда-то и появился в ее жизни.

– Дома все в порядке. Меня Тимофей привез, – тихо сказала Ирен.

– Тимофей?! – искренне изумилась Софи, легко вспомнив серьезного, положительного, слегка даже занудливого мужика-кучера. – Не верится мне, чтоб он тебя повез!

– Он меня во всем слушается, потому что я его дочке младшей умереть не дала. Нехорошо, конечно, теперь этим пользоваться, но как мне иначе к тебе попасть было?

– Ты не дала умереть дочке Тимофея? Как это? – с любопытством спросила Софи, разом вспомнив странные рассказы Аннет об особенностях младшей сестры.

– Она той весной корью заболела. Доктор сказал: умрет беспременно, потому что сердце слабое и организм не борется. А у Тимофея пять дочерей и эта шестая – обуза. Я ему говорю: она умрет, потому что вы ее не хотели, и она про то знает. Жена его на пол повалилась, бьется: как же не хотим, когда она наша кровиночка младшая, любименькая. Сам Тимофей из бороды клочья рвет, старшие дочки плачут: не умирай, Марфутка, мы тебе всех своих кукол отдадим! Ну, я вижу: спохватились теперь, и вправду хотят ее. А время-то уж ушло, сердце не бьется почти. Вот я ее три дня и держала, пока они по очереди у ее кроватки говорили, как любят ее, хотят, чтоб она была, и все такое. Потом она поверила и на поправку пошла. И все.

– Погоди, Ирен, я не поняла ничего. Как это – все? И что значит – «я ее держала»? Что ты делала-то?

– Прости, Соня, я не знаю, как тебе объяснить. Взяла что-то такое внутри Марфутки вот так, – Ирен сложила ладони лодочкой. – И держала. Главное – руки не разжать и не отпустить. И самой не заснуть. А оно – тяжелое и горячее, с каждым часом все тяжелее и горячее делалось. Я потом спала без просыпу три дня. Ко мне даже доктора приглашали, что я не встаю и не ем. Зато потом, как проснулась, ела за двоих…

– Д-да… – протянула Софи. – Дела…

В искренности рассказа сестры она не усомнилась ни на один миг. Но что это было? Действительно какой-то особый дар Ирен или совпадение неожиданного выздоровления ребенка и коллективного самовнушения отчаявшейся семьи кучера Тимофея? Кто разберет?

«Надо будет при случае с Семеном поговорить, – решила Софи. – Он как раз на своем животном магнетизме помешан. А здесь если и есть что-то, то, видимо, того же сорта. Пусть на Ирен поглядит, поговорит с ней… Она его, пожалуй, дичиться не станет. Если уж он даже Дуню разморозил…»

– Но ты проходи, Ирен, располагайся. Сейчас Ольга чаю подаст. Михаила нынче нет, так мы с тобой без помех сможем поговорить… Да и поставь же картонку эту, хоть вот сюда. Что в ней? И что ж случилось-то, что ты одна в ночь поехала? Не станут ли искать, с ума сходить?

– Я Леше записку оставила, что поехала к тебе. Он маме передал, как семь часов сравнялось. Леше верить можно.

– Да, наверное… Но что за коробка?

– Это подарок тебе. Мне некому показать было, вот я… Я их в санях в одеяле везла, должны живы быть. Гляди!

Ирен развязала веревку и откинула круглую, оббитую ситцем крышку. Мгновение ничего не происходило, а сама картонка показалась Софи пустой, и вдруг разом в спертый воздух гостиной, словно оторвавшиеся ситцевые лоскутки, поднялись десятка три голубых, коричневых и желтых бабочек. Они махали крылышками, бились в потолок, в окна, в абажуры ламп, садились на шкафы…

– А-а-х! – сказала Софи.

Ольга завизжала. Кухарка довольно громко и отчетливо забормотала молитву.

– Ира! Что ж это?!

– Это бабочки. Я летом гусениц собрала. Кормила их листьями тех деревьев, на которых нашла. После они окуклились. Держала в коробке на шкафу. И вот, представь, – вывелись все разом. Как это удивительно, правда? Дома никто не понимает. Аннет с маменькой брезгуют, Николенька давит их, Сережа крылья отрывает и на булавки насаживает, Леша боится. Вот я – тебе…

– Но что ж делать с ними?

– Ничего. Смотреть. Красиво. Они недолго живут.

Бабочки между тем расселись по мебели и жестким листьям латаний, отдыхали.

– Можно ль их покормить чем-нибудь? – деловито спросила Софи.

– Я думаю, да. Те, которые вывелись первыми, пили малиновый сироп из блюдца.

– Понятно. Сделаем… Но что ж – ты только из-за бабочек приехала?

– Нет! – Ирен плотно зажмурилась и вдохнула изрядную порцию воздуху. – Софи! Могу ль я у тебя остаться? Жить, я имею в виду! – выпалила она и тут же, без перерыва, принялась убеждать. – Я тебе в тягость не буду, могу прибирать, готовить, и расходы на меня невелики, а могу и уроками подрабатывать, а городе это проще, а если Михаилу Михайловичу я не понравлюсь, так я ему и на глаза попадаться не стану, вон у вас комнат сколько, выделишь мне какой чуланчик, и хорошо…

– Ирен! – строгим «учительским» голосом сказала Софи. – Опомнись! Что ты несешь?! Я тут помираю от безделья в восьмикомнатной квартире, а моя девочка-сестра будет жить в чуланчике, и бегать по урокам… Ты что, Золушкой себя вообразила?

– Сонечка! Золотце! Значит – можно?! – Ирен вскочила с кресла и умоляюще сложила ладони перед грудью. – Счастье-то какое! Я, верь, больше не могу там, в Гостицах! Теперь особенно!

– Ирен! – Софи до крови закусила губу и, ощутив солоноватый привкус во рту, снова волей переборола готовую прорваться истерику. – Сядь вот сюда и выслушай меня. Ты, конечно, еще почти ребенок, но уже довольно большая девочка, и кое-что должна понимать. Рассуди сама. Понимаешь ли ты, кем и как я здесь живу?

– Понимаю, – кивнула Ирен. – Ты живешь здесь с Михаилом Михайловичем. Вы не венчаны, но живете как муж с женой. Михаил Михайлович не знатен, но очень богат, поэтому тебя содержит и снимает эту квартиру.

– Все правильно, – удивилась Софи. – И что ты про это думаешь?

– Я думаю, что вы взрослые люди и сами можете решать, как вам удобно жить. Я еще не взрослая и потому прошу тебя. А больше мне просить некого. Но, когда я выучусь и стану сама работать, я тебе все верну. Или уж Михаилу Михайловичу, если так будет правильно и ты скажешь.

– Ох, Ирочка, милая, – не то вздохнула, не то всхлипнула Софи. – Если бы все так просто и так хорошо рассуждали, как ты… Но на самом деле все не совсем так. Точнее, совсем не так…

– Объясни, я не понимаю, – серьезно попросила Ирен. Видно было, что она до тонкостей продумала свой план и по-прежнему не видит в нем никаких изъянов.

– На следующий год тебе выезжать… Молчи! Я знаю, что ты хочешь мне сейчас сказать. Что тебя все эти глупости не интересуют, что все это пустое и прочее в том же духе… Ты не права. Не права хотя бы потому, что отказываешься от того, чего не знаешь. Поверь, точно такими же глупостями может оказаться все, что угодно. В том числе и учеба на Бестужевских курсах, на которые ты так рвешься… Я живу теперь на той же улице, на которой мы жили в детстве. Люди, которые видели, как мы растем, бывали у нас в доме, отворачиваются, увидев меня на улице. Ты хочешь, чтобы так было и с тобой? Тебе все равно? А вот я, слышишь, я! – не хочу этого для тебя! Молчи! Все знаю заранее: это не те люди! Так? А где ты возьмешь тех? И что у тебя с ними будет общего? Насколько я могу тебя понять, никакие революционные идеи, связанные с убийствами неугодных и крушением чего бы то ни было, тебя не увлекают. Так? Следовательно, и с революционерами тебе не по пути. Ты собираешься прожить жизнь в одиночестве? Стать крестьянкой? Монашенкой? Фабричной рабочей? Отвечай!

– А ты? Как же ты, Соня? – тихо спросила Ирен.

– Я сама совершаю свои ошибки, и сама расплачиваюсь за них, – твердо сказала Софи, принимая изящную, но слегка вычурную позу и стараясь пальцем незаметно придержать дрожащий подбородок. – Но я совершенно не хочу, и не допущу, чтобы платила за них ты.

– А если я сама этого хочу? – Ирен блеснула глазами и выпятила губу. На короткий миг сестры, в целом очень разные, стали похожи.

– Как ты сама только что справедливо заметила, ты еще не взрослая, и не можешь принимать окончательных решений. Твое желание мне понятно, я тебе даже сочувствую, но…

– Но остаться мне у тебя нельзя… – убито закончила Ирен.

– Сейчас нельзя, – качнула головой Софи. – И… что там в Гостицах?

– Ад кромешный, – привычно сформулировала Ирен.

– Расскажи.

– Ты хочешь слышать?

– Да, хочу. Не жалей меня. Больше, чем я сама, обо мне никто не скажет.

– Маман, когда про тебя узнала, тут же слегла и вызвала Гришу письмом, якобы она умирает. Потом прямо у своей постели собрала семейный совет и заявила всем, что ты опять опозорила семью, теперь уже окончательно, и стала падшей женщиной. Теперь нам совершенно невозможно смотреть в глаза соседям, и перед лицом этого надо нам всем сплотиться. Леша стал плакать, а Модест Алексеевич потихонечку сбежал к Марии Симеоновне и все ей рассказал. Она (он на обратном пути Тимофею рассказывал, а уж Тимофей – мне) от радости прослезилась, что теперь Петя на тебе уж точно не женится, и они с Модестом выпили на двоих бутылочку-другую за здоровье Туманова и за ваше с ним счастье. Когда Модест Алексеевич пьяненький лежал, как раз Гриша примчался. Маман сразу встала и сказала ему, что у нее нет больше дочери, а у него – сестры. Гриша сначала кричал, что немедленно поедет и убьет Туманова, но Аннет ему растолковала, что все к тому шло, и вряд ли он тебя против воли у себя держит. Гриша согласился и долго рыдал в своей комнате. Я сама слышала. Потом он сказал, что должен поговорить с тобой и выслушать все, как ты ему объяснишь. Тут маман заверещала так, что Николенька проснулся и стал вопить, а она сказала, что если Гриша ее не послушает, то она тут же отравится, потому что жить ей более не для чего. Ты разбила ей сердце, Аннет пристроена, я – не от мира сего, мальчики больше к Модесту тянутся, и весь ей свет в окошке – Гриша и его карьера. А ежели он хочет свою жизнь об твою марать, так пусть сначала за ее гробом пройдет и через ее могилу переступит.

Так теперь и живем. Гриша за угрозы маман испугался, к тебе не ездит, но и в Гостицы – ни ногой. Сережа бегает и кричит, что ты – падшая, а Леша то плачет, а то недавно с кухонным ножом на него за тебя кинулся. Еле Сильвестр оттащил. Модест весь в трудах, в земстве, в Неплюевке, дома почти не показывается, а Аннет еще больше стала на моль похожа, и прислугу колотит вот так, – Ирен сжала губы и с каменным лицом несколько раз ударила по столу свернутой салфеткой. – Николенька какой-то пуганный весь, небось, няньки на нем за Аннет отыгрываются. Придет ко мне в комнату и сидит в углу, молчит, травки мои засушенные перебирает, картинки в книжках по медицине смотрит. И ведь не попортит ничего, не уронит… Жалко его, да что поделать – я с детьми не умею…

А тут еще маман боится, что Гриша-то, пока носа не кажет, возьмет и женится на этой своей… замухрышке-бесприданнице.

– Ты ее видела? – быстро спросила Софи.

– Видела один раз. Она про себя много врет, но Гришу взаправду любит. Он мне рассказывал, что уж дома у нее побывал, с маменькой ее познакомился и с братиками. Глупая, говорит, такая старушка, но безобидная. Они, я так поняла, совсем бедно живут. А графиня, у которой она служит, такая самодурка…

– Груша не служит ни у какой графини, Ирен, – серьезно сказала Софи, мгновенно решившись на то, что еще минуту назад казалось ей решительно невозможным. – Она – настоящая проститутка по кличке Лаура. Продает себя мужчинам за деньги в Доме Туманова.

– Ох ты! – ахнула Ирен и зачем-то зажала ладонями крылья крупного носа. – А как же тогда с маменькой ее… Гриша говорил…

– Да что ж ты думаешь, проститутки, они в болоте выводятся, что ли, как комары? У них родных быть не может, матери, братьев?…

– Да, да, конечно… Но… Гриша знает?

– Гриша не знает. И как ему теперь сказать – ума не приложу.

– Я могу, если надо. Но – надо ли?

– Сама не знаю, – Софи поймала себя на том, что говорит с пятнадцатилетней сестрой, как с равной. – Я нынче в своей-то жизни не могу толком разобраться. Как в чужую залезть?

– Ты с Михаилом Михайловичем несчастна? – Ирен наклонила голову, взяла обеими руками голубую чашку с остывшим чаем и сделалась похожа на умную ворону или галку.

– Не могу тебе сказать наверняка. Счастье, несчастье – что это? Если не по романам, конечно, судить… А только кажется мне, что все это долго не продлится…

– Соня! Но это же ужасно тогда станет! Зачем же… Хотя… Прости меня! Я не должна была! Это не мое дело.

– Отчего же не твое? – улыбнулась Софи. Такт и серьезность младшей сестры импонировали ей с каждой минутой все больше. Как жаль, что она не может и вправду оставить ее у себя, разговаривать с ней каждый вечер, обсуждать все, готовить урок… – Ты – родной мне человек, я люблю тебя…

– Правда?! – глаза девочки вспыхнули мерцающим огнем, словно изнутри Ирен зажглась свеча. – Ты вправду меня любишь?

– Ну конечно, глупенькая! Ты разве в том сомневалась? Я разве когда-нибудь…

– Нет, ты никогда меня не обидела, если ты об этом. Но… понимаешь, Соня… мне никто никогда не говорил, что любит меня… Никто и никогда…

– Господи, Ирочка! – Софи поднялась со стула и шагнула вперед. Ирен, по обыкновению зажмурившись от волнения, кинулась ей в объятия.

После Софи долго гладила костлявую спину сестры, шепча что-то ласковое и вполне невразумительное. Одновременно она думала о том, что еще недавно подобное поведение было бы для нее решительно невозможным, так как она всегда с трудом прикасалась даже к родным и хорошо знакомым людям, и сама плохо выносила чужие прикосновения. И вот теперь…

«Наверное, это оттого, что я стала женщиной, – решила Софи. – Туманов немного приучил меня…»

Потом Ирен как бы пришла в себя и стала прощаться и извиняться за причиненные Софи неудобства. Все это было уже скучно и неловко обеим, но ничего невозможно было изменить, и они топтались на пороге, и говорили что-то вежливое и необязательное, пока Тимофей допивал чай и надевал тулуп, а кухарка совала ему в карман кусок пирога, завернутый в вощеную бумагу.

Потом Софи смотрела через стекло на отъезжающие сани и махала рукой, а после долго стояла у окна, за которым летел снег, кралась вдоль домов кошка и качался голубой фонарь. Бабочки бились в стекло, призрачно отражались в нем, садились Софи на волосы и плечи. Ей было грустно и очень хотелось вернуть Ирен и еще что-то такое, чего, быть может, и не было вовсе на свете.