Прочитайте онлайн Глаз бури | Глава 20В которой Софи изучает историю жизни Туманова по отметинам на его теле, а Туманов делает матримониальное предложение, которое не принимается

Читать книгу Глаз бури
3118+5192
  • Автор:
  • Язык: ru

Глава 20

В которой Софи изучает историю жизни Туманова по отметинам на его теле, а Туманов делает матримониальное предложение, которое не принимается

– А вот это – откуда? – Софи провела пальцем по давнему, почти белому рубцу на плече мужчины. – Расскажи.

Туманов взглянул на свое плечо, развернулся на спину и заложил руки за голову, изготавливаясь говорить.

После близости они часто играли в эту игру, которая уже стала для них почти привычной. Впервые рассмотрев на свету тело Туманова, Софи была неприятно поражена количеством самых разнообразных шрамов и рубцов, покрывавших его буквально с головы до ног.

– Миша, почему так? – тихо спросила она. – Столько боли…

– Да, ерунда! – попытался отмахнуться Туманов. – Я сызмальства был драчливым. Вот мне и доставалось. А что до боли, так я ее, кажется, чувствую хуже, чем другие люди. Привык, наверное, – усмехнулся он.

– Все равно… Ты расскажешь мне?

– Чего расскажу? – не понял Туманов.

– Откуда у тебя эти шрамы. Ведь я почти ничего не знаю о тебе. А они как летопись на твоем теле. Я буду по ним писать твою жизнь… Вот, например, этот… – Софи наклонилась к Туманову и осторожно поцеловала тонкий, почти незаметный шрам, пересекающий грудь мужчины вблизи правого соска. – Это явно было очень давно…

– Да, – согласился Туманов. – Я расскажу, если ты еще поцелуешь… Вот так… Еще!.. Ладно, хватит, иначе я… Слушай. Это я еще совсем мальцом был. Лет семь мне исполнилось. Я тогда работал трубочистом…

– Разве такие маленькие работают?! – изумилась Софи.

– Так большие же в трубу и не пролезут, – не понял вопроса Туманов. – Иные лет до одиннадцати могут, а я, видишь, крупный был… Самое выгодное дело получалось, если от конторы в порту нанимали. Пароходные котлы чистить. Там платили сразу и, считай, по-честному. Но это мне редко удавалось, потому что за других ребят мамки приказчика просили, подарки ему совали… За меня некому было… И вот… Я больше в городе трубы чистил. Ну, и рос, конечно, помаленьку. И как-то раз – застрял намертво…

– Как застрял? – ахнула Софи.

– Ну, так… Ни туда, и ни сюда. Испугался, помню, страшно. В порту, там все срочно, так, ежели чего, ведро масла наготове держали. Выльют в трубу, мальчишечка скользким станет, и вылезет наружу-то. Хотя и там ходила среди ребятишек страшная история, как одного мальчишку вытащить не смогли, корабль спешил, так заживо и сожгли… Правда уж, нет, – не знаю… Ну вот. А за нами никто и не следил почти… И я, считай, дите совсем, как представил себе, что вот, тут меня все и позабудут, а я в этой трубе так и помру, и косточки мои сгниют, и все такое… Завопил от страха, да ка-ак рванусь! Выскочил, конечно, но там то ли гвоздь какой вылез, то ли штырь, то ли проволоки кусок… Вот и располосовался… Кровищи, помню, было море, но мне уж не страшно, потому что – живой, вылез. Рубашку потом жалел…

– Ми-ишка, маленький, бедный… – Софи, склонившись, целовала почти незаметный рубец.

– Я – маленький? – удивился Туманов и тут же зажмурился от удовольствия. – Еще жалей, еще…

С той поры Софи и слушала рассказы Туманова, связанные с теми или иными отметинами, которые девушка находила на его теле. Михаил, видимо, совершенно не представлял себе, какое впечатление они (и рассказы, и отметины) на нее производят. Он, со своей стороны, старался рассказывать весело и в каждой истории находить что-то смешное. Полагал, что ему это удается, потому что Софи, прежде чем уткнуться лицом в очередной из его шрамов, бледно улыбалась в ответ. На самом же деле Софи была потрясена постепенно разворачивающейся перед нею историей жизни Михаила. То, что Туманов вышел из самых низов, она знала изначально. И что ж с того? Сама она по рождению принадлежала к высшему классу общества, но вовсе не росла под оранжерейным колпаком (об этом сперва позаботился Павел Петрович, а впоследствии – живость и авантюрность характера самой Софи). Скука, нужда и беспросветность жизни крестьян, приисковых и иных рабочих вовсе не были для нее пустой фразой. Правда, в отличие от Оли Камышевой и ее друзей, она видела в этой жизни и праздники, и счастье, и маленькие теплые радости… Но жизнь Туманова ни с какой стороны нельзя было назвать скучной. Он просто был не похож ни на кого.

… – О, это я уже совсем взрослым парнем был… Тебе понравится, потому что можно сказать, романтическая история… – весело начал Михаил, прижав теплую ладонь Софи к своему плечу. – Работал я тогда на рынке «поднатчиком» при одном цыгане и как-то раз вступился за молодую и пригожую «цапку»…

– «Поднатчиком»? «Цапку»? – растерянно переспросила Софи. – Погоди, объясни с начала, я ничего не понимаю.

– Хорошо, сначала. На Лиговке, у Обводного канала, рядом с Каменным мостом, на площади и нынче лошадьми торгуют. И тогда торговали. Я сперва там поднеси-подай ошивался, а после меня взял к себе один цыган-барышник. Он же и в лошадях разбираться научил. Лет-то мне было немного, а росту большого, и голос зычный. Задача «поднатчика» на первый взгляд самая простая – хвалить или охаивать лошадь, в зависимости от сделки. Но тоже – искусство. Когда подходил покупатель, я как бы прогуливался мимо, и вдруг замирал, словно ошеломился красотой и статями лошадки. Потом начинал указывать на всякие, в том числе несуществующие ее достоинства. Цыган платил мне с каждой удачной сделки, и я тут же бежал в трактир. Я тогда еще рос, и мне все время страшно хотелось жрать… Ну вот. А когда покупал сам барышник, я должен был незаметно ударить лошадь по ноге (несильно, чтоб не повредить), и потом завопить – «да она же хромает!», или незаметно плеснуть на бок вареного масла: «Да у твоей лошади парша!» Понятно? Там же, на той же площади торговали, да и сейчас наверняка торгуют сеном. Пригородные крестьяне привозили его возами. Воз огромный, сено свешивается со всех сторон. И вот уже на подъезде к площади к возу подбегают «цапки». «Цапки» – молодые девки или бабы, подбегали к возу со стороны, противоположной той, с которой шел возчик и вырывали клочья сена, набивая ими свои мешки. За день они набирали несколько мешков, а потом продавали их извозчикам-одиночкам. Мне «цапки» нравились. Все они были ловкие, разухабистые, молодые, за словом в карман не лезли. У многих были маленькие дети, которых они тянули без отцов. «Цапки», в свою очередь, привечали меня…

«Каким образом?» – хотела было спросить Софи, но не стала. Зачем, когда и так ясно?

– Понятно, что если возчик замечал воровство, руганью дело ограничивалось не всегда, – продолжал Михаил. – И вот однажды я бежал с выручкой в трактир, и увидел, как мужик-крестьянин шел сзади воза, заметил знакомую мне «цапку» и огрел ее ременным кнутом прямо по лицу. Девка, отчаянно ругаясь и утирая кровь, осела на землю. Я с воплем: «Что ж ты, скотина, делаешь?!» – бросился на мужика. Не тут-то было! Он потому и шел сзади, что сбоку вел воз его почти взрослый сын. Оба мужика накинулись на меня и, как я понимаю, выместили на мне всю свою многолетнюю злобу на «цапок», расхищавших их добро. Били кулаками, ногами, кнутом… от кнута и отметина осталась… – Софи почувствовала, как дрожит нижняя губа и прижала ее пальцем. – И что ж ты думаешь – «цапки»?! – весело закончил Михаил. – Ха-ха! Пока мужики увлеклись, меня мутузя, они у них полвоза сена растащили. А потом с визгом – мне на помощь. Царапались, волосья драли. Мужики-то едва ноги унесли… После «цапка», за которую я вступился, меня целый день выхаживала, да и потом, пока я на рынке ошивался, все лепешками домашними угощала…

Поздними вечерами Софи читала Туманову вслух. Он слушал, занавесив лицо непонятными ей раздумьями, и почти никогда сразу не откликался на события, происходящие в романах. Иногда много после ронял ту или иную реплику, имеющую отношение к делу.

– Может, не стоит, Миша? – спрашивала Софи.

– Нет, нет, читай! – Туманов упрямо мотал кудлатой головой. – Я слышу все. И большую часть понять могу. Что тебе еще?

– Я привыкла обсуждать книги, которые читаю. С друзьями, с подругами…

– Прости, это я не могу. Слова к словам. Зачем? Как на сало масло намазывать. Хлеб нужен.

– Что ж хлеб?

– Вот, краюшка! – Туманов весело стучал себя по широкому лбу. – Каждому в обиход положено. А уж кому какая досталась – не обессудь!

Просторную, в семь комнат квартиру на Пантелеймоновской редко посещали гости. Чаще других приходила Дуня Водовозова. Софи сперва хвалилась перед ней обширностью комнат и дорогим убранством. Дуня прилично случаю ахала, охала и закатывала глаза, но при этом ее серьезное, слегка квадратное лицо не выражало ни одного из потребных Софи чувств. Потом Дуня долго пила чай, рассказывала о здоровье матушки и событиях в больнице. После знакомства с коммуной она стала бывать там, и неожиданно для всех сошлась со студентом-естественником Семеном. Они вместе ставили какие-то опыты на лягушках, и подолгу беседовали о математической статистике, как о единственном корректном методе разрешения естественно-научных и социологических задач. Дуня пыталась пересказывать Софи содержание их бесед и изысканий, но каждый раз натыкалась на непонимание и скуку. Туманов, напротив, слушал девушку с интересом и даже порою задавал ей уместные вопросы. Софи в такие моменты чувствовала себя лишней, хмурилась и уходила в спальню, сказавшись больной. Ее провожали сочувственными пожеланиями, но разговор с ее уходом не прерывался, и Дунино монотонное «бу-бу-бу» еще долго слышалось из гостиной. Потом Туманов самолично отвозил Дуню домой, сдавал на руки матушке и возвращался далеко за полночь. Софи не спала, дожидаясь его возвращения, но всегда притворялась спящей, едва он заглядывал в спальню. Туманов ни разу не усомнился в действительности ее глубокого сна, и ночевал в таких случаях в кабинете на диване. «Чтоб тебя не беспокоить», – пояснял он наутро или уж вечером, возвращаясь на Пантелеймоновскую после делового дня.

Иногда приходил Иосиф Нелетяга, много и жадно ел, вел с Тумановым какие-то смутные, тревожно-иронические беседы о религии, человеке и смысле человеческого существования. Софи казалось, что каждый раз они спорят об одном и том же, но суть этого «одного» постоянно от нее ускользала. Из Тумановских знакомых она предпочла бы видеть в своей гостиной Иннокентия Порфирьевича, как человека понятного и милого ей, и как-то сказала об этом Туманову. Михаил молча пожал плечами, но, видимо, отдал соответствующие распоряжения, потому что в следующий раз Нелетяга явился в сопровождении человечка-лисы. Из этакого сочетания, как и ожидалось, ничего хорошего не произошло. Неизменно побуждаемый к красноречию духовным происхождением управляющего (и что ему до этого?! – недоумевала Софи), Иосиф еще во время первого блюда завел разговор о религии. Иннокентий Порфирьевич напрягся и перестал есть. Софи пыталась перевести беседу в другое русло, но затронутую Нелетягой тему неожиданно поддержал Туманов.

– Вы знаете, друзья, я легко могу представить себе ад, – сказал он. – Но как ни силюсь, не могу вообразить рай. Я не говорю сейчас о религиозных догмах. Рай, как место, где мне было бы хорошо. Представьте, ведь это страшно, не правда ли? Человек, лишенный рая даже в воображении…

– Ты абсолютно прав, мой герцог, – меланхолически протянул Нелетяга, наматывая на вилку длинный пласт полупрозрачной севрюжины и обмакивая ее в хрен. – По всей вероятности, церковникам следует уже пересмотреть концепцию рая, как места вечного блаженства и ничегонеделания. Слишком много нынче людей, основная проблема которых в том, что они просто не знают, чем себя занять и ради чего жить. Может быть, попам следовало бы выдвинуть следующую, эволюционно продвинутую программу: рай – это место, где каждый находит свое дело и свою судьбу.

– Разве служения Господу Нашему не достаточно для удовлетворения ваших амбиций? – сквозь зубы поинтересовался Иннокентий Порфирьевич, едва маскируя гримасу отвращения, которая возникала у него на лице всякий раз, когда его взгляд, пусть даже совершенно случайным образом, падал на Нелетягу.

– Целую вечность сидеть в райском саду, играть на арфе и воспевать славословия Богу? И даже без возможности удавиться с тоски? Увольте! И чем, позвольте спросить, это отличается от «служения народу», служения науке, истине и т. д.? Этот народ, эту науку по крайней мере можно увидеть здесь, можно хотя бы вообразить себе результаты своих трудов…

– Все сущее есть проявление неисчислимых благодатей Творца… К их числу относятся и науки…

– Теория господина Дарвина – это благодать Творца?! Я в восторге от вас, Иннокентий! Жаль, что вы предвзяты ко мне и тем многообразным возможностям любви, которыми наделил нас Господь. Поэтому вы никогда не сможете в полной мере и по достоинству оценить мою к вам искреннюю привязанность…

– Тьфу на тебя! – не удержался Иннокентий Порфирьевич, покраснел и вскочил, вращая глазами.

Иосиф расхохотался.

– К тому же я где-то слышал, что человека-то сотворил как раз Дьявол…

– Иосиф, перестань немедленно Иннокентия дразнить! – лениво, но вместе с тем твердо заметил Туманов. – Если его как следует разозлить, он может быть опасным. Я это доподлинно знаю…

– Я вас оставлю, – дрожащим голосом заявил Иннокентий Порфирьевич.

– Ну разумеется, страшный вы человек… – промурлыкал ему вслед Иосиф.

Когда же Софи, окончательно обалдев от этой философической мути, покидала гостиную или кабинет и оставляла Туманова и Нелетягу одних, они тут же встряхивались, словно проснувшись, и начинали говорить энергично и явно конкретно. К сожалению, при этом оба значительно понижали голос, и Софи, как ни маялась под дверью, склонившись к замочной скважине, так и не сумела услышать и понять ничего ясного и вразумительного. Вид у обоих был такой, как будто они обсуждали весьма важное и неотложное дело. Что за дела у Туманова с Нелетягой, человеком абсолютно «неделовым» по определению – понять было решительно невозможно. Хотя и хотелось.

Туманов отчетливо понимал, что Софи скучает без дела и пытался развлекать ее «в соответствии» – брал ложу в театре, возил на концерты. Для Софи каждый такой поход превращался в испытание, а Туманов исправно посещал буфет, согласно перемигивался в фойе с дамами весьма сомнительного вида и сладко засыпал на середине первого действия. Иногда даже начинал похрапывать. Софи приходилось пинать его локтем в бок. Пинала она с душой и что было сил. Туманов крякал, но, впрочем, не обижался, бормотал что-то успокаивающее и привычно менял позу.

– Ты теперь живешь в городе. У тебя большая квартира, прислуга. Отчего твои подруги не приходят к нам? И ты не ездишь к ним? – спросил он как-то. – Или ездишь, но мне не рассказываешь? Почему?

– Моя лучшая подруга Элен Головнина отказала мне от дома, – ровно сказала Софи. – Остальные – не то, чтобы более строгих правил, но просто меньше меня любят… Суди сам…

– Элен Головнина?! – воскликнул Туманов. – Но как?!.. Мне казалось…

– Не знаю, что там тебе казалось, – горько усмехнулась Софи. – Ты просто не знаешь Элен…

– Отчего же? – возразил Туманов. – Я ее знаю.

Он в двух словах рассказал Софи о визите Элен в игорный дом.

– Я полагал, что она-то уж никогда тебя не предаст… – закончил он. – Ну что ж, значит, ошибся…

– Ошибся, но не в этом, – раздраженно заметила Софи. – Отдав ей эти векселя, ты оказал Элен поистине медвежью услугу. То-то я и думаю: чего она так мечется? Элен органически не переносит лжи. А теперь из-за нас с тобой она вынуждена лгать ее обожаемому Васечке в двойном объеме. Из-за векселей и из-за меня… Право, боюсь, как бы с ней не случилось нервического срыва…

– Из-за тебя?

– Ну да. Это была душераздирающая история. Элен, белая как замороженная в леднике смерть, вызвала меня на свидание и сообщила, что из интересов детей просит меня пока у них не бывать. Разумеется, ее дражайший Головнин заставил ее сделать это, но об этом она не сказала ни слова. Как же, уронить Васечку… Она взяла все на себя. Само собой, я стала ее расспрашивать, она только рыдала и закатывала глаза, а я думала о том, где раздобыть нюхательной соли. Сам знаешь, я ношу с собой пистолет, но средства для выведения из дамского обморока… В конце концов, я пригрозила ей, что, если она немедленно не объяснит мне, в чем дело, я действительно разорву с ней все отношения и никогда в жизни не произнесу ее имени. А все воспоминания о совместно проведенных годах буду гнать из головы поганой метлой. Тут она, наконец, сломалась, рассказала про Васечку, уверяла меня в своей любви, потом едва не кинулась мне в ноги, умоляя простить… В общем, хорошая сцена для романа. Только не для моего. Я ее с трудом успокоила, и мы договорились так: письма будем передавать через доверенное лицо, а встречаться по предварительному уговору в кофейне Греффа. Там днем народу почти никого нет, и, если опустить вуаль…

– Но почему она не может прийти к тебе?

– К тебе, Михаил! К тебе! Не забывай, пожалуйста, что эту квартиру снимаешь ты! Я никогда не могла бы снять ее для себя. И ты спрашиваешь, почему Элен Головнина не могла бы прийти в квартиру Михаила Туманова, чтобы поболтать накоротке и выпить чаю с его нынешней содержанкой, с которой они когда-то вместе гуляли в Летнем саду?! Ты действительно этого не понимаешь?! – Софи уже кричала в голос. Зрачки ее расширились, совершенно скрыв радужку, а лицо покрылось красными пятнами. Туманов смотрел на нее молча и сосредоточенно. Его лицо не выражало никаких чувств. – Ты не замечал, что знающие меня с детства люди отворачиваются и делают вид, что не заметили меня, когда мы случайно сталкиваемся с ними в фойе театров? Если кто-то из моих старых поклонников и не прочь поболтать со мной, то дама, которую он сопровождает, дергает его за рукав и буквально оттаскивает прочь. Ты очень наблюдателен, Михаил, неужели ты скажешь, что этого не видел?! Я выросла на этой улице, меня здесь помнят даже старые собаки. И только они, да еще владельцы зеленной и мясной лавок и признали меня. За месяц, что мы здесь живем, никто из старых знакомых не нанес нам визит, никто даже не прислал карточку! Только гимназистки с моим романом приходили за автографом, да и они, я уверена, сделали это тайком от взрослых! Я не говорю о дворянских семействах, даже знакомые чиновничьи рожи (все они когда-то выпивали в кабинете моего демократически настроенного и общительного отца и качали меня на колене!) делают вид, что не заметили меня, встретив на улице… И не говори мне, что ты этого не знал! Не говори!!!

Догадавшись, что у Софи началась истерика, Туманов шагнул к ней и коротко, без замаха ударил по щеке. Девушка сразу замолчала. По опыту Туманов знал, что теперь она будет плакать, и приготовился утешать. Софи не заплакала, и лишь смотрела на него лихорадочно блестящими глазами.

– Я не знал, – тихо сказал Михаил. – Мог догадаться, просчитать, заметить, но… не хотел, наверное… Теперь… Хочешь, я их всех уничтожу? – глаза Туманова налились кровью, а лицо сделалось настолько страшным, что Софи отвернулась, не в силах смотреть. – Этого слюнтяя Головнина, всех, кто хоть раз посмел на тебя косо взглянуть… Ты только сейчас скажи: хочешь?!

– Угу! – усмехнулась Софи и приложила ладонь к горящей щеке. – То-то они меня сразу полюбят…

– А тебе надо, чтоб – любили?! – в голосе и на лице Туманова читалось несказанное удивление.

Софи горько рассмеялась.

Февраля 28 числа, год 1990 от Р. Х., Санкт-Петербург

Здравствуй, милая Элен!

Моя нынешняя жизнь наверняка трудно представима для тебя с точки зрения морали и высокой нравственности, но вместе с тем весьма обыкновенна в повседневных мелочах. Ты не поверишь, но я так же утром встаю, кушаю свежие булки с маслом и кофеем, гуляю в «Аквариуме», катаюсь на островах и посещаю театры. По вечерам у меня бывают гости.

Днем я пытаюсь писать, но, хотя материала предостаточно, процесс идет с большим трудом. Причину этого я еще достоверно не отыскала, надеюсь справиться с этим в ближайшее время. Возможно, все дело в том, что писать о других возможно лишь тогда, когда в собственной душе бури слегка улеглись, или хоть затихли. Сама понимаешь, что это не мой случай, и к своему нынешнему положению я далеко не привыкла.

Туманов по преимуществу держится со мной крайне мило и очень старается меня всячески развлекать. Его позиция при этом остается вполне купеческой, впрочем, к его чести, он этого совершенно и не скрывает. Он не любит быть в долгу, и самое заветное его желание касательно наших отношений – поскорее оплатить счет. Еще в самом начале он заявил об этом прямо (при этом радостно усмехался и едва ли не потирал руки):

– Ну вот, теперь я, наконец, могу спокойно, ничего не опасаясь, купить тебе тряпок и всяческих побрякушек с камнями. И ты не будешь от них нос воротить, а возьмешь как миленькая и станешь в них наряжаться…

При этом он совершенно искренне не понимает, какие чувства во мне будят подобные заявления. Отношения купли-продажи, по всей видимости, единственные отношения между людьми, которые он вообще знает. Честная торговля – идеал порядочности. Со мной он старается торговать честно и не мелочиться в цене. Вообще-то по природе и личной истории Туманов – талантливый мошенник. Теперь он откровенен со мной так, как можно быть откровенным с домашней утварью или прислугой (отчего-то я в последнее время часто вспоминаю мою Веру. Как-то она там, в Сибири? Последнее письмо от нее было еще осенью. Оно совершенно крестьянское и состоит из одних приветов и справок о здоровье. Понять из него что-то о действительном положении дел невозможно. Впрочем, жизнь идет, дети живы и здоровы – и за то слава Богу). Я подозреваю, что сам Туманов считает этот уровень фамильярной откровенности доверием, и изнутри его системы ценностей я должна гордиться тем, что он мне оказан. Стыдливость (все ее формы) присуща ему не больше, чем дворовому псу. За истекшее время он успел многое мне о себе порассказать. Ты сейчас придешь в ужас, но, право, некоторые из его мошеннических авантюр вызывают у меня искреннее восхищение. Если вспомнить мою полудетскую любовь – мелкого жулика Дубравина, то вполне можно предположить, что такова моя планида – увлекаться мошенниками. Туманов, конечно, гораздо крупнее со всех точек зрения. Его сила – это сила матерого зверя, выжившего наперекор обстоятельствам и победившего во множестве схваток с себе подобными. Его рассказы о людях и нравах жутковаты и обворожительны одновременно. Как писатель, я пребываю в состоянии непрерывного восторга и стараюсь побольше и поточнее запоминать и даже записывать. Последнее, впрочем, приходится делать тайком, потому что Туманову это почему-то не слишком нравится. Вероятно, из природной подозрительности, которой он наделен в огромной мере и которая вполне объяснима историей его жизни.

Михаил великолепно разбирается в торговле и современной промышленности, обладает деловым чутьем на прибыль и, судя по всему, крайне успешен в делах, где изначально можно все просчитать и подвести хотя бы приблизительный баланс. Вместе с тем, в области человеческих чувств он порою проявляет поразительную неразвитость и даже наивность. Так, например, он почти не понимает грани между страхом и уважением. Уважать какого-то человека и страшиться его – для Туманова практически одно и то же. Можешь теперь себе представить, как влияет такое убеждение на его поступки.

Когда однажды я, находясь в нервическом расстройстве чувств, буквально обвинила его в обрушившемся на меня общественном отчуждении (Глупость, конечно, несусветная! Он-то тут причем? Я что, без сознания была? А потом?), он тут же предложил мне отомстить и уничтожить всех, кто был со мной недостаточно почтителен. Накануне Мари Оршанская не только не поздоровалась со мной в концерте, но и буквально за руку оттащила от меня своего второго мужа (Или еще жениха? Право, мне не уследить за нашей динамичной Мари!). Причем этот последний был вовсе не против со мной поболтать и даже, с согласия моего спутника, угостить меня чем-нибудь в буфете (Михаил в это время просто спал в ложе – он всегда спит в театрах – и спросить его представлялось весьма затруднительным). Можно представить себе, как я разозлилась!

А теперь представь себе, как я, с помощью Туманова, начинаю мстить всему свету! Хорошенькая картинка, не так ли? Туманову, между тем, она представляется вполне логичной и даже привлекательной (с точки зрения его собственной, и совершенно мне непонятной! – ненависти к высшему обществу и опять же оплаты счетов). Когда я, успокоившись, попыталась объяснить ему, что отвергающие меня сегодня люди абсолютно правы, несмотря на все чувства, которые я лично сейчас испытываю, и просто инстинктивно заботятся о сохранении некоего статуса кво (а иначе – что? Хаос?), он просто глухо зарычал, как, бывает, рычат крупные собаки, если их дразнить.

Спустя некоторое время, видимо, обдумав ситуацию со всех концов и не в силах примириться с ней, он предложил мне немедленно выйти за него замуж, чтобы заткнуть всем рты. Помня твои рассказы, я поинтересовалась, имеет ли он какие-нибудь отношения с какой-нибудь из церквей. Как ты и предполагала, Михаил сказался некрещеным и неверующим, но выразил немедленную готовность креститься, венчаться и «что там еще понадобится».

– Ты хочешь на мне жениться, чтобы спасти от позора? – уточнила я.

– Нет никакого позора! – проворчал Туманов. – Но так тебе будет сподручнее со своими…

Я честно сообщила ему, что такое замужество отнюдь не восстановит моего общественного положения внутри моего класса.

Того взрыва эмоций, который последовал за этим моим заявлением, я тебе описывать не стану, опасаясь за твою всем известную чувствительность. Отбушевав, Туманов с достаточной долей неуверенности поинтересовался у меня, что я думаю о том, чтобы уехать за океан, в Северо-Американские Штаты. Я была уже достаточно утомлена предыдущими сценами, чтобы щадить его чувства. Поэтому, загибая пальцы, и беззастенчиво пользуясь его же собственными рассказами, монотонно сообщила ему о том, что:

Я очень плохо читаю и почти не говорю по-английски;

Он сам говорит только на языке низших классов, так называемых «кокни»;

Успешных и довольных жизнью фермеров не получится ни из меня, ни из него;

После окончания войны между Северными и Южными штатами, высший класс у них держится еще более замкнуто и отчужденно, чем в России, где есть хоть какая-то стабильность;

Заниматься каким бы то ни было предпринимательством в незнакомой стране и с фактическим незнанием языка просто не рационально. Даже если Туманову и удастся в этом преуспеть, я в этом случае обречена на совершенно кромешное одиночество, потому что вряд ли меня заинтересуют американцы, которые согласятся общаться со мной за деньги Туманова. Этого я могу иметь в достатке и дома.

Сам Туманов уже один раз пытался прижиться в стране «всеобщей свободы и равных возможностей» и отчего-то вернулся обратно в Европу.

После этого разговора Туманов впал в глубокую меланхолию и два дня фактически не показывался мне на глаза, напиваясь каждый вечер до совершенно скотского состояния. Мне действительно было его очень жаль, но что я могу поделать? Уехать с ним за океан? Пойти под венец? И кому от этого станет лучше?

Никогда бы не подумала, что буду скучать о своих учениках, так как никогда не чувствовала в себе в полной мере учительского призвания. Однако – скучаю. И, хоть они по преимуществу и порядочные болваны, все-таки их блестящие глаза и лукавые физиономии, оказывается, давали мне не только хлеб насущный, но и какое-то удовлетворение от ненапрасного течения жизни.

Есть, впрочем, человек, который пребывает в совершенном восторге от случившейся со мной перемены положения. Это моя служанка Ольга. Я взяла ее с собой в город, о чем почасту жалею, но нет сил быть жестокой и отослать назад. Ольга удивительно для ее лет бестолкова, не понимает городских цен и порядков, постоянно собачится с кухаркой и горничной (которые живут в городе уже много лет и, соответственно, презирают «неотесанную» Ольгу) и едва ли не каждый день теряется. К тому же у нее роман с Калиной Касторским (помнишь, тот мужик, который следил за мной). Сама Ольга почему-то называет свои отношения с Калиной «финтифлюшкой». «Понимаете, барышня Софья Павловна, такая у нас с ним финтифлюшка вышла…» Сие наименование бесит меня несказанно, но поделать я ничего не могу, так как Ольга по тупости своей не понимает порой даже прямых указаний. Впрочем, возможно я к ней пристрастна. После Веры, которая, как ты помнишь, сочиняла стихи и изучала латынь, любая служанка покажется дурой. А от Калины я, по крайней мере, могу узнавать о том, что делается в клубе и т. д. (Туманов рассказывает мне только то, что сочтет нужным, а дубоватый Калина слишком прост, чтобы фильтровать сведения в интересах хозяина). Ольга от Туманова в абсолютном и искреннем восторге. Он постоянно дарит ей какие-то мелочи, и оказывает все другие знаки внимания, перед которыми просто не может устоять молодая и глупая служанка. При этом он делает это так сноровисто и как бы даже автоматически (Ольга этого, разумеется, не замечает), что у меня, к примеру, нет никаких сомнений – вся эта метода завоевания безусловного расположения горничной госпожи опробована им не один десяток раз на самых разных объектах.

С этим последним утверждением косвенно связана и моя к тебе, Элен, просьба. Есть тема, которую я не могу обсудить с тобой в письмах. Поэтому я была бы тебе крайне признательна, ежели бы ты отыскала возможность и встретилась со мной в нашей кофейне, лучше в первой половине дня, пока твой Василий на службе, а Туманов отсутствует по делам. У тебя дети и прочие дела, а я – ничем не занята, так что я жду от тебя весточки, когда именно мы сможем с тобой повидаться.

На том прощаюсь с надеждой и остаюсь любящая тебя –

Софи Домогатская