Прочитайте онлайн Глаз бури | Глава 17В которой Софи описывает зимние петербургские увеселения, графиня К. грозит Туманову от имени всего света, а Саджун разбивает китайскую вазу

Читать книгу Глаз бури
3118+5315
  • Автор:
  • Язык: ru

Глава 17

В которой Софи описывает зимние петербургские увеселения, графиня К. грозит Туманову от имени всего света, а Саджун разбивает китайскую вазу

Января 28 числа, 1890 г. от Р. Х.

имение Калищи, Лужского уезда, Санкт-Петербургской губернии.

Здравствуй, моя дорогая подруга!

Во первых строках спешу узнать, как теперь твое здоровье? Перестали ли тебя мучить головные боли? Завариваешь ли ты сейчас хмель и шалфей, которые я тебе посылала от Аннет? Она у нас с детства маялась мигренями, все врачи отступились, пользовала ее деревенская травознайка, и помогло, так что ее опыту можно верить безусловно. Лечись внимательно и упорно, потому что ты нынче себе не принадлежишь и должна себя для детей беречь.

Прошел ли кашель у Ванечки? А прыщи и краснота у Петечки на попке? Моя Ольга говорит, что от петечкиного недуга помогают ванны с чередой, дескать, так ее прежняя хозяйка свою дочку лечила. Но я думаю, может, он опять съел что-нибудь не то? Помнишь, как тогда, осенью, с апельсинами?

Мои же дела складываются далеко не худшим образом. Утром учу детишек, после обеда гуляю или катаюсь верхом, вечерами пишу. Настроение на удивление бодрое. От недавней хандры не осталось и следа. Даже Ольга как-то сделала мне комплимент, заметив, что я потолстела и порумянела. Дородность для нее – телесный признак психического благополучия.

С Михаилом видалась еще несколько раз. С той странной сцены после бала, о которой я тебе крайне сбивчиво и без подробностей (верь – они ужасны!) писала в предыдущем письме, он ведет себя совершенно безукоризненно. Мне с ним на удивление легко, и я как будто обрела еще одного брата. На этот раз – старшего.

При встречах он много рассказывает мне, возит по-всякому развлекаться, покупает ленты, шляпки, перчатки, сласти, украшения – буквально все, на что я укажу. Я отчетливо понимаю, как все это предосудительно в глазах нашего общества, но отчего-то меня это теперь совершенно не волнует. Иногда мне бывает стыдно, но не того, о чем ты, должно быть, подумала. Стыжусь я тогда, когда мне придет в голову, что дело, может, вовсе не в моих чувствах к Михаилу, а в том, что мне просто нравится его покровительство, нравится покупать, развлекаться… Может быть, за последние годы я просто устала и хочу, как в детстве, играть с этим миром, а не бороться с ним. Тогда Михаил – лишь средство, а я… для меня не находится слов, которые могла бы произнести вслух приличная барышня нашего круга.

Довольно часто к нам с Михаилом присоединяется небезыствестная тебе Дуня Водовозова, в отношении судьбы которой я когда-то сыграла инициирующую роль, а нынче мои заботы – обеспечить ей хоть какое развивающее общество, ибо сама она дика и малообщительна до крайности. Туманов представлялся мне для этой цели малоподходящим объектом, но сама Дуня неожиданно рассудила иначе. Она познакомилась с ним в то время, когда искала меня вместе с Гришей и Олей, и он, противу всяческих ожиданий, произвел на нее вполне благоприятное впечатление. Во всяком случае, с ним она охотно проводит время, абсолютно не тушуясь, говорит на разные темы, выказывая свой природный ум и склонность к анализу, иногда даже смеется. С ее подачи я разглядела одну из забавных и подлинно диковинных особенностей мозга Туманова. Вот как это вышло. В тот раз они говорили с Дуней о математике (ее любимом предмете), я же сморщила нос и заявила, что это безмерно скучно. При этом припомнила, правда, милейшего Дуниного дядюшку, Поликарпа Николаевича, который когда-то нам с тобой преподавал алгебру и всегда говаривал, что нет более увлекательного и прекрасного предмета (А помнишь ли ты его удивительные уши?! Против собственной воли я почасту присматриваюсь к ушам Дуни, но не нахожу в них ничего особенного). Дуня устала пропагандировать математику в моих рядах и в тот раз промолчала, но неожиданно мне возразил Туманов и заявил, что, когда он был моложе, то часто развлекал людей всяческих сословий и достоинств именно математическими действиями. Я попросила пояснить. В ответ он предложил назвать два любых трехзначных числа. Я сказала: 389 и 893. Спустя буквально пару мгновений Туманов сказал: 347 377. Я, признаться, не сразу и поняла, что он имел в виду, а Дуня догадалась мгновенно, достала из ридикюля театральную программку и карандаш, и погрузилась в быстрые вычисления. После уставилась на Туманова, открыв рот. Тут и до меня потихоньку дошло, что это он в уме так перемножает. Наверное, с полчаса мы с Дуней, как дети, получившие новую игрушку, развлекались необычным даром Михаила, исписывая проверочными столбиками мой блокнот. Пару раз мне казалось, что я уличила его в ошибке, но Дунина проверка выявляла мою собственную небрежность в подсчетах. Михаил не ошибся ни разу. Более того, оказалось, что он может не только умножать и делить в уме, но и извлекать квадратные корни (последнее мы проверить не могли, не имея при себе соответствующих таблиц, но почему-то безоговорочно ему поверили).

В Рождество мы гуляли втроем всю ночь. Туманов любит ходить пешком и, кажется, совершенно не устает. Мы шли по улицам, а сани с кучером и богатырем Калиной тащились сзади, и со стороны являли собой, должно быть, презабавное зрелище. Город в ту ночь был удивительно светел. Мы видели, как на тумбах тротуаров расставляли горящие плошки, как зажигались звезды из трубок на столбах газовых фонарей, как на правительственных зданиях и богатых особняках вспыхивали иллюминация и вензеля из букв членов царствующей фамилии с коронами. На доме Головниных ведь тоже есть такой? Я была уверена, что ты в эту ночь – на службе в церкви… Михаил из-за особенностей его личности и биографии видит город совершенно не с той стороны, что я, и, постоянно обмениваясь нашими впечатлениями, мы взаимно дополняем друг друга, что опять же особенно важно для меня, как для писателя. В замухрышном Полторацком переулке, заваленном снегом, Михаил с Калиной помогали фонарщику натягивать проволоку и развешивать шестигранные фонарики с разноцветными стеклами. Тщедушный фонарщик кланялся и благодарил «добрых баринов» за помощь, в результате еще и получил два рубля на водку. Возле Александровской колонны Туманов долго и серьезно говорил со стариком инвалидом из роты дворцовых гренадер. Обсуждали былые сражения и военную политику России при нынешнем и предыдущем государях. Сошлись на том, что военные министры недооценивают важность восточного направления. Я слушала, буквально растопырив уши, и старалась запоминать в интересах будущего романа, так как женщине трудно самой достоверно придумать разговоры мужчин о войне, а о чем же им еще и говорить… Старик, вооруженный старинным ружьем со штыком, был очень живописен в своей высокой медвежьей шапке, белых ремнях и валяных сапогах с кенгами. После он тоже получил от Туманова какую-то мзду и ушел в свою полосатую будку – отдыхать.

Потом, в другой раз, катались в санях на оленях. Ты знаешь, что самоеды, чумы которых стоят напротив Дворцовой набережной, народ крайне необщительный. Щурят и без того узкие глаза и делают вид, что ничего не понимают. Туманов купил у них несколько фигурок, вырезанных из кости, потом вдруг заговорил на каком-то непонятном мне языке. Мужчина самоед, поколебавшись, ответил. После я тоже вспомнила несколько слов из языков сибирских народов, и даже одну песню. По-видимому, эти народы все-таки родственники, потому что в языках, как я и ожидала, оказались совпадения. Расстались друзьями, а жена (или дочь? – у них не разберешь) самоеда подарила мне маленький амулет, изображающий не то кошку, не то тюленя в маленьком костяном круге. И плату за него не взяла, как я ни просила.

Кататься на коньках Туманова уговорить не удалось, зато у Исаакиевской площади мы вместе катались на санках с ледяных гор. Михаил веселился и ухал, как мальчишка, а мне было удивительно хорошо, как в детстве, когда дурачилась с братьями. От яхт-клуба на Островах ходили на буерах, но это у меня как-то не пошло, не хватает сил сдерживать парус. Впрочем, девицы того и не делают. Туманов же предпочитает иной вид этого развлечения. На бамбуковую раму натягивается парусина, здесь он без колебаний встает на коньки, и, умело подставляя такой парус под ветер под разными углами, со страшной быстротой носится по льду, лавируя по разным направлениям. Забава, надо сказать, небезопасная, потому что при сильном ветре скорость получается очень большая. При опасности, как мне объяснял Михаил, надо просто бросать «парус» на лед.

В другой раз из гавани Васильевского острова ездили в Кронштадт на лихой тройке, мчащейся едва ли не со скоростью ветра. На середине пути в деревянном балагане ели свежеподжаренную на постном масле корюшку с маленьких сковородок. Сроду не едала ничего вкуснее! Я слопала почти две сковородки. Михаил хотел купить мне третью, и в меня, право, влезло бы, но я отказалась, опасаясь расстройства живота и всех сопряженных с этим (представь, посреди залива!) неприятностей и неудобств.

Дорогая Элен! Должно быть, я уже утомила тебя описаниями своих легкомысленных развлечений. Никогда не стала бы этого делать, если бы не редчайшая (как алмаз!) природная особенность твоей души. Многие умеют сочувствовать чужой беде. А вот радоваться чужой радостью… Из всех моих светских знакомых только ты одна и умеешь! Из твоих последних писем мне показалось, что ты стала чуть лояльнее относиться к Михаилу. Я сумела тебя убедить? Или обманываюсь, сама того желая?

Целую тебя много раз. Мой привет Васе и всему твоему славному семейству, включая мопса.

Твоя Софи Домогатская

– Вот прямо сейчас? На набережной? В мороз? – Туманов выглядел действительно изумленным.

– Должно быть, нетерпеж! – кошачья мордочка Лизы скривилась в трудноописуемой гримасе.

– Ну ладно! – Туманов пожал плечами. – Коли Зинаиде так приспичило, будем считать, что и повод соответствующий имеется.

В неясной надежде продвинуть куда-нибудь их с Иосифом расследование, Туманов уселся в сани и прикрыл колени меховой полостью.

Графиня К. в серебристых мехах и синей атласной шубке выглядела поистине обворожительно.

Туманов выпрыгнул из саней и остановился рядом с княгиней у парапета.

К вечеру подморозило и прошел легкий, почти призрачный снежок. Красный шар солнца медленно тонул в темно-синих облаках и розовый блик все еще горел на золоте Адмиралтейского шпиля. На мехах и промороженном граните, прежде чем угаснуть навсегда, таинственно мерцала утонченная грация снежинок.

Туманов молчал. По опыту общения с графиней он знал, что ему, скорее всего, и не придется почти ничего говорить. Однако в этот раз Зинаида Дмитриевна тоже молчала и лишь жадно вглядывалась в непроницаемое лицо мужчины. Потом вынула руку из муфты, стащила перчатку и осторожным пальцем с безупречным маникюром провела по свежему, покрасневшему от мороза шраму. Туманов едва заметно дернул щекой и слегка подался назад. Однако графиня уловила это движение и сказала с явно прозвучавшим в голосе сожалением:

– Так вот как это выглядит. Мне рассказали. Ты напился пьян и дрался в какой-то трущобе. Тебе порезали лицо. Все это так похоже на тебя. Но ты все равно остался собой. И также привлекателен. И также возбуждаешь меня. С тобой ничего… ничего невозможно поделать…

– Меня можно убить, – холодно заметил Туманов, искоса, с внимательным любопытством приглядываясь к реакциям графини. – Или вынудить уехать навсегда.

– Уехать навсегда? Зачем? – с удивлением переспросила Зинаида Дмитриевна. – Что это решит?! – она скомкала снятую перчатку и с вызовом швырнула ее в снег. Туманов, галантно скалясь в улыбке, немедленно слазил в сугроб, и вернул перчатку даме.

– Если кинешь туда, – предупреждающе сказал он, указывая на замороженные просторы Невы. – Потеряешь перчатку… И что ж? Ты позвала меня, только чтоб взглянуть на мою порезанную ножом физиономию? Или есть что-то еще?

Графиня заговорила быстро и зло:

– Туманов, ты переходишь всякие границы и непременно поплатишься за это. Пускай ты меня разлюбил, бросил…

– Считай, что это ты меня бросила, – добродушно предложил Туманов.

Графиня по-зверушечьи оскалила мелкие зубки и продолжала:

– Что ж? В салонах заключали пари, в чью постель ты теперь полезешь. На чьей голове вырастут рога. Знаешь об этом? Обычное дело, интрижки, сплетни, страстишки, нормальное развлечение высшего слоя общества с незапамятных времен. Тебе нравится быть объектом всего этого, нравится плевать нам в лицо, пускай – мы, по крайней мере, большинство из нас, этого вполне заслуживаем. При этом учти и то, что подобное поведение ставит тебя на одну доску с нами. Ты ведь этого и хотел? Обличители высших классов, до поросячьего визгу мечтающие сами влезть на их место. Купить деньгами или уж взять силой… Боже, как это старо! И какую ужасную цену заплатила за этот холопский бред моя любимая, блистательная Франция! Но что тебе, вылезшему из неведомой помойки, до истории Франции! И теперь… Зачем ты хочешь погубить эту девушку, Домогатскую? Какой тебе с этого профит? Она слишком молода и не искушена для тебя (ты же любишь опытных женщин – уж мне-то это известно!), небогата, и не так уж знатна. К тому же у нее есть литературный талант и какие-то убеждения. Я читала ее роман. Это хорошая литература и очень свежо и мило, особенно на общем фоне народолюбского квасного бреда и всеобщей любви к маленькому и жалкому человечку, которую культивируют наши «серьезные» писатели. У нее есть характер, талант и жених – милый молодой человек из хорошей семьи. Возможность счастья для женщины – это так редко в нашем (да и в любом!) кругу. Отчего тебе непременно надо все это погубить?! Оставь ее в покое, Туманов!

– Зинаида! – медленно произнес Туманов. – Сказать, что я удивлен, – ничего не сказать. Откуда вдруг в тебе (!) возникла потребность опекать невинных девиц? Что на тебя нашло? В чем твой (не мой, а твой!) расчет?

– Я ничего не рассчитываю! – буквально завизжала графиня. – Это ты – чудовище, кикимора! Вылезший из вонючего болота кошмарный монстр, феноменальный счетчик, у которого в голове совсем нет места для нормальных человеческих чувств. Только цифры, контракты, деньги, цифры… Мы тебя уничтожим!

– Знаешь, я где-то даже польщен нарисованной тобой картиной, – задумчиво сказал Туманов. – Такая получается… масштабная фигура. Но более мне, прости, недосуг… Контракты, знаешь ли, деньги…

Слегка улыбаясь уголком рта, Туманов откланялся.

Графиня смотрела горящими глазами и, казалось, готова была немедленно броситься на него и расцарапать лицо острыми коготками.

– Михаэль, у тебя совершенно безумный вид. Хотя и довольный. Как будто бы ты был дворовый пес, проникший в парадные покои и безнаказанно слопавший хозяйское жаркое…

– Еще не слопал, Анна Сергеевна, еще не слопал. Но очень надеюсь на то и боюсь поверить…

– Да, да! Я не сказала, но увидела. Брюхо распухло, из рта торчит лакомая кость, но бедняга сидит в лопухах и все еще не верит своему счастью…

Саджун улыбнулась, смягчая довольно жестокое сравнение, встала с кушетки, потянулась и на мгновение ласково приникла к груди Туманова. Он обнял женщину, огладил полные плечи, отпустил.

– Ты хороша, как всегда. И как всегда видишь меня насквозь…

– Ну что ж, расскажи мне теперь. С помощью подставного лица купил право на поставки ко Двору? Удачно прикончил конкурента? Залез в постель к великой княгине?… Впрочем, обожди. О своих подвигах расскажешь потом. Сперва я хочу знать, как продвигается твое расследование. Ты нашел того, кто интересуется нами? Понял, чего он хочет?

– Пока нет, Саджун, пока нет. Но мы движемся к цели. У нас уже есть круг подозреваемых, и он весьма узок. Скоро все станет ясно. Кстати, в связи с этим делом мне надо знать: что именно ты говорила тогда у Мещерских, во время гадания? Постарайся вспомнить как можно подробней…

– Сейчас… – женщина задумалась, снова усевшись и подперев кулаком маленький округлый подбородок. – Я сама недавно вспоминала, искала ключ… Сначала я, как всегда, старалась вызвать доверие к себе и своему гаданию. Говорила о славе князей Мещерских, вспоминала основателя рода, женщин-красавиц, Павла Мещерского – героя войны с Наполеоном… в общем пересказывала все то, что тебе удалось узнать в доме и передать мне. Добавляла маленькие подробности жизни семьи, которые якобы никак не могла знать, и уж теперь позабыла. Именно они и убеждают больше всего… Потом, когда все присутствующие уже достаточно размякли, по контрасту с нарисованной мною благостной и славной картиной, неожиданно начала пугать. Сказала о том, что семью ждут большие перемены… Нет, не так… Сначала я провела действительно известный мне ритуал, гадание на воде, перьях и воске. В нем не было никакого обмана, так действительно гадают у меня на родине. Ритуал был направлен не на род Мещерских, а на всех присутствующих. Я решила, что так будет лучше, потому что даже самые глупые люди чувствуют, когда вокруг слишком много лжи. К тому же мне надо было заинтересовать и подчинить своему влиянию не только мать и дочь Мещерских, но и всех остальных. Там вышло… Это, наверное, не важно, Михаэль? Ты же не веришь в восточные гадания?

– Сейчас все важно, Саджун, – спокойно сказал мужчина. – Постарайся припомнить все…

– Я помню, что самое странное выпало баронессе. Красная птица будет способствовать ее встрече с давней пропажей и она же окончательно разлучит их…

– Красная птица? Попугай, что ли?

– Я уж не знаю. Сыну баронессы выпало носить чужие одежды, княжне – не потеряв, оплакивать потерю, молодому человеку (я забыла его имя) – что-то хорошее, я вижу, как он смеется и потирает руки… Вот, пожалуй, и все, что я запомнила… Потом начала пугать. Сказала, что в дом Мещерских недавно попала вещь, в которой, свернувшись змеей, спит злая сила. И вот эта сила просыпается, просыпается, змея разворачивает кольца… Есть только один способ спастись: изгнать, выбросить злую вещь, утопить в морской пучине, откуда и пришло ее имя… И вот я сейчас своей силой сделаю это, чтобы отвести от дома беду, хотя, кто знает, может быть, уже поздно, и семена зла уже дали всходы…

– А, так это не я спер Глаз Бури, а ты его… вон сколдовала? – засмеялся Туманов. – Я как-то и не знал тогда…

– Разумеется, не знал. Кто станет рассказывать кухонному дурачку такие подробности? Но следствие все это запутало основательно. Учитывая, что некоторые из гостей и слуг действительно поверили в злые чары пропавшего сапфира… Да, а еще я под огромным секретом рассказала следователю подлинную историю Глаза Бури, якобы открывшуюся мне под действием гадания…

– Подлинную?!

– Да, именно так. Правда – сильнее всего. Что бы там ни думали западные люди, из которых большинство насквозь лживы, и которые даже сами себе не всегда говорят то, что есть… Правда – сильнее всего. Ничто ее не поборет… Следователь показался мне тогда ужасным педантом и сухарем, и я не жалела красок, расписывая храм, в котором хранился сапфир, древние магические силы, покой которых был потревожен дерзким воровством жадного англичанина, их ужасную месть, которая коснется любого, кто осмелится встать на их пути… Я вращала глазами, делала пассы руками и даже убедила его позволить мне зажечь ароматические палочки, так как спертый воздух участка якобы вызывал у меня головокружение и упадок сил… В конце концов он, как мне кажется, впечатлился…

– Да уж наверное! – Туманов покачал головой. – Сколько я тебя знаю, это было нечто. Мне даже жаль сделалось беднягу… Неудивительно, если он до сих пор не успокоился…

– Так это он? Это он за всем стоит? – живо спросила Саджун.

– Не знаю наверняка. Но вполне может быть. Вполне.

– Поторопись, Михаэль. Я устала ждать и бояться, – женщина зябко повела плечами и закуталась в теплую яркую шаль. – Хочу, чтоб все это поскорее стало ясно и кончилось. У тебя ведь нынче хватит сил и денег, чтобы справиться?…

– Конечно, хватит, Саджун. Даже не сомневайся. Главное – распутать и понять, с кем или с чем надо расправиться. Но это – дело ближайших дней… Живи спокойно, тебе совершенно не о чем волноваться…

– Спасибо, Михаэль. Я точно вижу, что ты преувеличиваешь свою уверенность в успехе ради меня, но все равно – спасибо… А ведь ты пришел говорить о чем-то другом…

– Да, ты права…

– Я знала раньше, чем ты пришел. Я нервничаю теперь и потому гадаю по вечерам. Сама для себя. За много лет я привыкла глядеть и твой расклад. Ты в это не веришь, я знаю, но все же… Ты приобрел нового врага или друга…

– Друга, я надеюсь, что друга. Ее зовут Софья Павловна Домогатская…

– Домогатская? Я нынче общаюсь с петербургским светом специфическим образом и… Фамилия как будто знакомая, но среди моих клиентов ее родственников нет и, кажется, не бывало. Она из знатных?

– Вообще-то да, но не живет в семье. Работает учительницей в школе…

– Вот как? Вероятно, гордыня? Бич нынешних западных женщин…

– Можно сказать и так. Но ты, Анна Сергеевна, сочлась бы гордыней с любой…

– У меня – дхарма, Михаэль. Но что ж она? Замужем?

– Нет, в том-то и дело. И либо она превосходная актриса, какие и не снились Императорскому театру, либо… либо девица…

– Ну-у, Михаэль! Это уже серьезно. Зачем тебе? До сей поры тебя никогда не интересовали девицы. Впрочем… Верно говорят у вас: «седина в бороду, бес – в ребро». Правда, я никогда не понимала, причем тут ребро, но ведь нельзя узнать чужой язык в совершенстве… Всегда остаются тонкости…

– Саджун! Хоть ты не издевайся надо мной. Я и так чувствую себя последним дураком. К тому же у нее есть жених, и все вокруг, включая моего собственного управляющего, только и мечтают дождаться, когда они поженятся. Моя прошлая пассия, графиня К., воспылала неожиданной добродетелью и просила не губить невинную душу и почему-то литературный талант Софьи, которым якобы все восхищаются. Ее лучшая подруга, настоящая, без дураков, леди, рискуя репутацией и счастьем своей семейной жизни, явилась в игорный дом умолять меня…Право, теперь я жду визита жениха, но он что-то запаздывает. Только швейцар на входе еще не просил меня оставить ее в покое, да и то, подозреваю, лишь потому, что слишком для этого глуп…

– Может быть, Михаэль, – осторожно, глядя в сторону, начала Анна Сергеевна. – Может быть, тебе следует послушать всех этих людей, которые, насколько я поняла, благорасположены к девушке, и действительно предоставить Софью Павловну ее собственной судьбе? Порядочная девица-дворянка, гордая и независимая, на пороге венчания, – это ведь и вправду не твоя дичь… Или я ошибаюсь?

– Саджун! Ты – ты тоже! – полагаешь, что я по праву рождения обречен иметь дело лишь с непорядочными… И мне заказано…

– Не передергивай, Михаэль! – строго, словно классная дама, одернула мужчину Саджун. – И не пори горячку! Ежели тебе сейчас хочется пожалеть себя и поплакать над своей несчастностью, убогостью и обделенностью – вот мое плечо. Но не теряй себя – мне неприятно это видеть. Я никогда не пойму, почему так, но я встречала много русских мужчин, и знаю, как это устроено. На Востоке нет ничего похожего. Если я или любой человек в моей стране чувствует боль, он знает – что-то пошло не так, надо оглядеться и найти то, что следует немедленно исправить, чтобы не завязать кармического узла. Душевная или физическая боль – сигнал неблагополучия, призыв к действию или прекращению его. Так думала я, пока не попала в Россию.

– А что же здесь? – Туманов казался заинтересованным.

– Здесь я нашла удивительную вещь, в которую, несмотря на ее очевидность, даже не сразу сумела поверить. В России живет большое количество людей, которые используют боль не по ее прямому, природному, как я полагаю, назначению, а как показатель того, что они вообще живы, и живы окружающие их люди. Для этого хорошо годится душевная, а иногда и прямо физическая боль… Кстати, что это у тебя с рукой?

Туманов потупился и не ответил. Саджун не стала настаивать.

– Моим девушкам доводилось сталкиваться с этим в… в работе. Некоторых клиентов приходится просто перевоспитывать, на это уходит время… Я не философ и не берусь судить о том, почему вы настолько плохо чувствуете себя и окружающих вас людей, но… но ты – ярчайший представитель этого племени. Поэтому дело с Софьей представляется мне так. В последнее время тебе просто не из-за чего было страдать. Все твои юношеские мечты осуществились, любые удовольствия и развлечения – к твоим услугам. Деньги и власть – два змея, на которых покоится западный мир, сами по себе никогда не имели для тебя особого значения. Ну вот, согласно вашей дурацкой привычке, ты перестал чувствовать себя живым. И тут тебе подвернулась эта самая девушка, которую ты ну никак не мог получить…

– Я мог, но я…

– Я говорю вовсе не о том, чтобы соблазнить ее и затащить в твою постель, – отмахнулась Саджун. – Разумеется, ты это можешь. Трудно представить себе девицу, которая устояла бы, если ты возьмешься за дело всерьез… Я говорю о том, что никакими усилиями души и тела ты не можешь полноценно войти в ее мир, так же как я никогда не смогла бы стать хозяйкой дворянской усадьбы в средней России. Хотя в свое время мне это и предлагали…

– Но почему, почему?!

– Михаэль, ты задаешь дурацкие вопросы. Почему лягушка не орел? Почему снег не камень? Почему красное не зеленое? Есть дхарма, путь, от которого никуда не уйти, какому бы божеству человек не поклонялся, и во что бы он ни верил. Попытки свернуть с него всегда делают только хуже. Сейчас ты используешь бедную девушку как плеть, ударами которой ты сдираешь с себя кожу, и радуешься, опять чувствуя себя страдающим, а значит – живым. Но что, если она и вправду полюбит тебя, разорвет отношения с женихом, из-за связи с тобой окажется изгоем в кругу друзей, родных… Ты думал об этом?

– Думаю неустанно.

– Плохо думаешь! – сурово припечатала Саджун. – А что, ее литературные занятия – это и вправду серьезно?

– Мне трудно судить. Я читал ее роман. Обычная сентиментальная дребедень, любовь-морковь, правда, действие происходит в Сибири, что нетипично, и герои – довольно пестрая компания. Надо и то учесть, что она написала его едва ли в 20 лет…

– Она так молода?! – почти с ужасом воскликнула Саджун. – Ты с ума сошел, Михаэль! Я уже представила себе такую старую деву в синем платье, в очках, с блокнотиком для записей, для которой интрижка с тобой – невероятное приключение…

– Приключений в ее жизни уже было предостаточно, несмотря на ее молодость. Впрочем, все, что ты говоришь, у нее тоже есть, – криво усмехнулся Туманов. – Но если она снимает синее платье…

– Дошло уже и до этого? – улыбнулась женщина.

– Я имел в виду: переодевается в бальный наряд… Но все еще хуже, чем ты думаешь. Я расскажу тебе, потому что сам не могу разобраться…

Перед началом рассказа, Настя, повинуясь приказу хозяйки, подала чай со сладостями. Сама Анна Сергеевна почти ничего не ела, Туманов же, не замечая, выпил три чашки и умял целый поднос восточных пирожных, которые просто таяли во рту.

– Бедный Михаэль! – сказала женщина, когда Туманов закончил свой рассказ. – Мне, право, искренне жаль. И тебя, и эту девушку. Но ей я ничем не могу помочь. А ты сейчас отправишься к девушкам… Я думаю, Тамара и Дарина вполне сумеют тебя утешить… Тебе ведь всегда нравилась Тамара? А Дарина делает превосходный массаж и виртуозно играет на флейте… В обоих смыслах. У тебя в Доме никто такого не умеет, – с гордостью за свое заведение добавила Саджун. – Сейчас я отдам распоряжения и ты, наконец, сможешь расслабиться…

– Саджун, спасибо тебе, но я не хочу! – поспешно воскликнул Туманов. – Твои девушки очаровательны, но…

– Михаэль, не сходи с ума! Жизнь души тысячей нитей связана с жизнью тела. Помнишь, как на заре нашего знакомства я почти год убеждала тебя, что обычная вода влияет на самочувствие, и чистый человек чувствует себя совершенно иначе, чем грязный? В конце концов, мне удалось приучить тебя регулярно мыться…

– Да, но это же совсем иное… Саджун, прости, я понимаю, что ты хочешь как лучше…

– Нет ничего иного в этом мире. Все есть превращения Шакти. Но тебе этого никогда не понять, потому что это можно только чувствовать, вы же стремитесь все познать силой разума… Ладно. Раздевайся и ложись на пол.

– Зачем?!

– Я, конечно, состарилась. Теперь у меня уже не такие сильные и ловкие руки, как у Дарины, но все-таки и я что-то умела. Ты должен помнить. Не бойся, я просто разомну тебя. Массаж еще никогда и никому не вредил.

Не прекословя больше, Туманов покорно снял одежду и, повинуясь жестам Саджун, растянулся на ковре.

– Михаэль, я удивляюсь на тебя, – пробормотала Анна Сергеевна некоторое время спустя. Разминая огромное тело Туманова, она одышливо пыхтела, но пальцы ее оставались сильными и ловкими, и, казалось, проникали между мышц куда-то вглубь. Туманов в основном молчал и только изредка коротко охал, когда Саджун резко вонзала палец в какие-то известные ей точки. – Я раздалась за последние годы как булка на дрожжах, при этом специально стараюсь поменьше есть и не пить по семь раз в день чаю, как принято в России. Ты же явно ни в чем себя не ограничиваешь, к тому же пьешь, как слон…

– Почему слон? – перебил Туманов. – У нас говорят: «пьешь, как сапожник». Или уж как лошадь.

– А я говорю «слон», потому что, в отличие от тебя, читаю ваши же книги. И там черным по белому написано про то, как вашей императрице Елизавете Петровне прислали из Персии слона. На Фонтанке для него построили специальный «слоновий двор». Кроме прочего корма, в год на слона употреблялось 40 ведер виноградного вина и 60 ведер водки. К тому же слоновщик доносил: «к удовольствию слона водка неудобна, понеже явилась с пригарью и некрепка»…

– Ловко! – засмеялся Туманов. – Надо думать, спивались эти слоновщики почем зря…

– Так вот я и говорю, – упрямо продолжила Саджун, перевернув Туманова на спину и оглаживая его плечи маленькими горячими руками. – Ты пьешь как слон, и ни в чем себе не отказываешь, но на тебе по-прежнему почти нету жира. Только вот здесь и здесь… А так – твое тело, как и тогда, в Лондоне, когда я впервые увидела тебя без одежды, – тело хищника, сплошные жилы и мускулы…

– И морда разбита, как тогда, – поддакнул Туманов.

– Это уж как водится, – кивнула Саджун. – Да… шрамов, пожалуй, прибавилось… Так как же ты этого добиваешься? Я не дразню тебя, мне действительно интересно…

– Брось, Саджун. Ты умна и лучше других понимаешь, что все это из серии романов и девичьих альбомов: «ах, как светили звезды во времена нашей юности!»… С лондонских времен я не только состарился, но и потяжелел фунтов на 40, и ты это прекрасно видишь…

– Я хочу видеть тебя так, как я этого хочу. Пойми, Михаэль, я женщина и ничто женское мне не чуждо. Тебе можно теперь влюбляться в двадцатилетнюю девушку, а мне…

– Ей 22 и я вовсе не уверен, что влюблен. Оттого и пришел к тебе… Вспомни, что ты мне недавно наговорила…

– Ну что ж…Ты отказался от услуг Дарины и Тамары. Что ты скажешь о продолжении массажа в моем исполнении? Вот таком?…

– Саджун!.. Зачем?! Ты же сама решила… Саджун! Я не понимаю!

– Это ответ на твой вопрос, Михаэль, – женщина решительно поднялась с пола и вытерла салфеткой измазанные ароматным маслом руки. Потом накинула на распростертого на ковре мужчину шерстяное покрывало с вышитыми на нем павлинами. – Лежи пока… Решение женщины! Что ты можешь в этом понимать…

– Ты сказала: дхарма… Я так и не понял толком, что это такое, но выучил накрепко, что для тебя нет ничего окончательнее ее велений…

– Замолчи, Михаэль. Все это «дела давно минувших дней». Я не хочу больше об этом говорить. Лучше будем говорить о твоей Софье. Та ситуация, которую ты описал, непременно повторится, и что ж?

– Саджун, я… я никогда не имел дела с девственницами. Я не знаю…

– Ты хочешь, чтобы я просветила тебя? Хорошо. В индуистском трактате, название которого переводится как «Ветви персикового дерева», есть подробные наставления для мужчины на этот счет. Слушай…

Уходя из гадательного салона, Туманов ласково потрепал по щеке провожавшую его Настю и дал полтинник Савве, подававшему ему пальто.

Саджун выгнала из покоев всех служанок, и, оставшись одна, долго сидела на полу, уложившись щекой на согнутых коленях и глядя в незанавешенное окно. В окне был виден кусочек пестрого, серого неба, похожего на тусклую чешую дохлой рыбины. Телу казалось, что пушистый ковер еще хранил тепло лежавшего на нем мужчины.

Когда окончательно стемнело, Саджун, кряхтя, встала, растерла ладонями затекшие колени, потом двумя руками подняла с пола тяжеленную китайскую вазу и с размаху разбила ее об стену.