Прочитайте онлайн Глаз бури | Глава 14В которой Элен Головнина посещает игорный дом, Иннокентий Порфирьевич описывает приготовления, сделанные к новогоднему балу, а Софи Домогатская пытается принарядиться

Читать книгу Глаз бури
3118+5228
  • Автор:
  • Язык: ru

Глава 14

В которой Элен Головнина посещает игорный дом, Иннокентий Порфирьевич описывает приготовления, сделанные к новогоднему балу, а Софи Домогатская пытается принарядиться

– К вам дама просится, Михал Михалыч, – доложил Федька.

– Пошли к Прасковье…

– Михал Михалыч! – в Федькином голосе явственно прозвучал упрек. – Я же сказал: да-ама!

– Знакомая?

– Нет, говорит, что вы ее не знаете.

– Тогда скажи, что я уехал, заболел, умер, в конце концов…

– Михал Михалыч, ее слуга до того с Мартыновым базарил. Так что она знает, что вы на месте, и в добром здравии.

– Мартынова выгоню к чертовой матери! – прорычал Туманов. – Ладно, веди ее сюда.

– А дедку куда?

– Какого дедку? – не понял Туманов.

– Да слуга у нее – ветхий дед. Но такой боевой! Сказал, что если леди сошла с ума, то он пока в памяти и одну ее в наш греховный вертеп нипочем не отпустит, и пускай его сначала саблей на этом пороге зарубят, а уж потом… Мартынов и тот растерялся, спрашивал меня, есть ли у нас сабля…

– Леди? – в голосе Туманова явственно обозначился интерес. – Ну, давай ее сюда. Вместе с дедкой давай, раз уж иначе не выходит. Не рубить же в самом деле старого человека…

Элен шла по лестнице, часто оглядываясь и нервно протирая кружевным платком вспотевшие ладони. Бог весть, что она ожидала увидеть. Несчастных павших женщин? Проигравшегося дворянина с пистолетом у виска? Трудно сказать. Но что-то непременно ужасное. Ничего ужасного вокруг не наблюдалось. Обычная сдержанная суета публичного места до начала вечера или концерта. Слуги в ливреях, горничные со стопками салфеток и скатертей. У всех нормальные лица, ни у кого не растут хвосты или рога…

Элен разозлилась на себя за свой страх. Заодно она разозлилась и на старого верного Афанасия, который по пути почти сумел доказать ей, что само ее приближение к ненавистному Дому Туманова практически равноценно грехопадению первых людей.

Перед Тумановым Элен предстала с гордо поднятой головой и сосредоточенным, но вовсе не испуганным (как ей казалось) видом.

Туманов поднялся навстречу гостье и внимательно разглядывал молодую женщину с приятным бледным лицом и расширенными темными глазами. Старый плешивый слуга с пигментными пятнами на руках и шее, явно с трудом удерживался от презрительного плевка на пол. От подъема по крутой лестнице он запыхался, но наперекор физической немощи сохранял бодрый и даже задиристый вид, какой бывает у старых, малорослых, полу ощипанных петухов.

– С кем имею честь? – мягко осведомился Туманов.

– Меня зовут Елена Николаевна Головнина. Я подруга Софьи Павловны Домогатской, – представилась гостья.

– Очень приятно, – ровно сказал Туманов. – Вы присядете? Это Софья Павловна попросила вас встретиться со мной?

– Нет! Нет! – быстро возразила Элен, присаживаясь на краешек кресла. Старик подошел к ней и застыл рядом карикатурным изваянием. – Вы должны извинить меня за Афанасия. Своим несколько эксцентричным поведением он… обескуражил вашу прислугу и… это невозможно рационально объяснить. Он присматривает за мной с рождения. Я пыталась втолковать ему, что в вашем… вашем заведении мне не грозит никакая опасность, но не сумела…

– Не надо было вам, леди… – каркнул Афанасий.

– Ради Бога, помолчи теперь! – с досадой прервала его Элен. – Извините еще раз… И я хотела сказать, что Софи ничего не знает о моем визите. Она ни о чем меня не просила и ничего не поручала мне. Я пришла сюда исключительно по собственной воле, повинуясь долгу дружбы так, как я его понимаю.

– И чего же вы хотите? – поощряюще поинтересовался Туманов.

– Я пришла просить вас оставить ее в покое! – выпалила Элен и от возбуждения вскочила. Туманов остался сидеть. Лицо его не изменилось. Элен заметила, что рукава сюртука как-то странно натянулись на его плечах, но не сумела найти этому объяснения, и продолжала, ободренная тем, что ее слушают и ничего страшного покамест не произошло. – Я знаю, что о вас говорят, но не могу в это до конца верить, потому и посмела сюда явиться. По моему твердому убеждению, никоторый человек не может являться средоточием лишь лжи и пороков. Молва делает вас таким, но я полагаю, что Софи не ошиблась, помимо этого разглядев в вас…

– Неужто Софья хоть одно доброе слово обо мне сказала? – с ленивой насмешкой вопросил Туманов, но все чувства Элен были напряжены до предела, и от нее не скрылось то жадное любопытство, каким на мгновение полыхнули его глаза.

– Софи говорила о вас много хорошего и дурного вперемешку, – ровным голосом сообщила Элен. – Я взываю теперь к вашей доброй и порядочной части, коли мы с Софи не ошиблись и она в вас сохранилась. Прошу вас, не ломайте окончательно ее жизнь и оставьте ее в покое. Именно теперь для Софи открылся шанс устроить свою жизнь так, как и подобает девушке ее происхождения, воспитания, образования и интересов.

– А ты… вы, Елена Николаевна, уверены, что сама Софи хочет устроить свою жизнь так… как подобает?…

– Я понимаю, о чем вы говорите, – кивнула Элен. – Да, на счету Софи безумные прошлые авантюры. Но тогда она была почти ребенком и находилась в крайнем отчаянии. Теперь ситуация совершенно иная. Софи вполне взрослая девушка. Ей самое время подумать об устройстве личной жизни. Я думаю, что не открою для вас Америки, если сообщу, что у Софи есть жених – Петр Николаевич Безбородко. Он не только любит ее и хочет на ней жениться, но и разделяет ее интерес к литературе и… прочие интересы. Молю вас, если Софи хоть сколько-нибудь дорога вам, не вставайте на пути ее счастья!

– Но сама-то Софи любит этого… Безбородку?

– Разумеется, любит! – без тени сомнения заявила Элен. – Во всяком случае, до встречи с вами никаких вопросов по этому поводу не возникало, и обсуждалась лишь приемлемая для всех дата венчания. Пожалуйста, постарайтесь меня понять, – Элен подошла к креслу, в котором сидел Туманов, и вдруг взяла его огромную грубую руку в свои – розовые и мягкие – ладони. Старый слуга пошевелился и отчетливо проскрипел заржавевшими от времени суставами. – Софи – человек страстей. Разумеется, если сравнивать по этому признаку, то вы сто очков вперед дадите Пьеру Безбородко. Но для того, чтобы эти страсти не погубили ее, ей как раз и нужен Пьер. Она будет жить с ним, писать романы (поверьте, это хорошо у нее получается!) и тем самым безопасно для себя и для окружающих ее людей…

– Елена Николаевна! – с ноткой отчаяния воскликнул Туманов. – Вы сами-то верите в то, что говорите?!

– Безусловно, да! – кивнула Элен и глянула на сидящего в кресле мужчину с недоумением. – Зачем бы иначе я стала это говорить? Врать вам? К чему? Я полагаю, только будучи предельно с вами честна, я могу рассчитывать на отклик с вашей стороны. Я ошибаюсь? К тому же… – Элен потупилась и против воли чуть сильнее сжала руку Туманова. Он осторожно, чтобы не испугать, ответил на пожатие, поощряя молодую женщину говорить далее. – К тому же… мне не очень удаются обычные женские игры… Никогда не удавались…

– В этом и состоит ваша прелесть, – твердо ответил Туманов. – Я тоже буду с вами откровенен. Но сначала – вопрос. Вы, замужняя женщина из общества, в одиночку пришли сюда, втайне от Софи, и от мужа… от всех. Афанасий, как я понимаю, будет молчать даже под пыткой, но есть ведь и другие возможности. Если о вашем посещении моего заведения узнают… Почему вы хотя бы не попытались вызвать меня запиской… куда-нибудь в нейтральное место?…

– Не думайте, что я так уж наивна. Прежде чем решиться… Я кое-что знаю о вас. Никакая записка от незнакомой женщины не заставила бы вас… Простите, но вы сами вынудили меня… женщин в вашей жизни и так больше, чем достаточно, это всем известно! И это еще один довод за то, чтобы оставить в покое Софи. Зачем вам она, если женщины всех сословий и так вешаются вам на шею!.. Да, если мой визит сюда откроется, моя репутация… и мой муж… – Элен побледнела еще больше, хотя на первый взгляд это казалось уже невозможным. – Но это, я полагаю, не ваше дело! Я пришла сюда, потому что я люблю Софи и желаю ей счастья. Я много думала, но я не вижу никаких путей, следуя которым она могла бы быть счастлива – с вами!

Туманов долго молчал, потом осторожно высвободил свою руку из ладоней Элен, поднес одну из них к губам и поцеловал. Элен вздрогнула.

– Я совершенно с вами согласен, Елена Николаевна, – севшим голосом сказал Туманов. – Но я не знаю, можно ли теперь что-то сделать… Впрочем, одну вещь я могу сделать прямо сейчас. Подождите минуточку.

Туманов вышел из комнаты. Элен растерянно смотрела на свою ладонь. Афанасий за ее спиной откашлялся и собрался что-то сказать.

– Молчи! Молчи! Молчи!!! – шепотом закричала Элен.

Туманов действительно вернулся через несколько минут. В руках он держал довольно большой коричневый конверт.

– Ваш муж – Василий Головнин? – уточнил он. Элен беззвучно кивнула. – Тогда возьмите вот это. – Туманов почти насильно вложил конверт в ослабевшие руки.

– Что это? – прошептала Элен.

– Это векселя. Векселя вашего мужа. Я дарю их вам за вашу смелость и преданность дружбе. Вы не сильны в уловках, поэтому вот совет старого мошенника. – Туманов заговорщицки подмигнул Элен. – Этот конверт вам следует припрятать и мужу до поры до времени не показывать. Пусть думает, что векселя по-прежнему у меня. Когда-нибудь, не дай Бог, конечно, но этот конверт может оказаться тузом у вас в рукаве…

– Я плохо играю в карты… – несчастно улыбаясь, обморочным голосом сострила Элен.

Туманов оценил мужество, с которым она перенесла нанесенный ей удар, и сам, лично, проводил до выхода. Мартынов, которому Федька не без удовольствия передал угрозу хозяина, переминался с ноги на ногу и отводил глаза.

– Вы можете обещать мне… – едва слышно прошептала Элен, снизу вверх заглядывая в непроницаемые глаза.

– Обещать, увы, Елена Николаевна, не могу, – ответил Туманов. – Но я попытаюсь…

– Спасибо вам… за все…

Когда Элен оказалась на тщательно разметенном, мощеном плиткой тротуаре, Афанасий облегченно вздохнул и размашисто перекрестился.

Уже усевшись в извозчицких санях (ехать в игорный дом в собственном экипаже Элен попросту не решилась), старик пробормотал себе под нос, но, впрочем, довольно громко:

– Вы меня, леди, простить должны. Я никогда того не скрывал, что эта ваша подруга Софья Павловна у меня всегда под подозрением оказывалась. Даже и в детских годах бывала излишне для барышни дерзка, а уж о дальнейших катавасиях и говорить нечего. Да и папаша ее, хоть и хорошего рода, а вон какую штукенцию выкинул…

– Афанасий, молчи! – Элен поморщилась и прижала руки к вискам, но слуга не обратил на ее слова внимания и докончил свою мысль со свойственной глубоким старикам упрямой обстоятельностью:

– То есть, сомнений никаких нету, что барышня изначально и в роду со странностями. Но даже и про нее подумать было невмочь, чтоб она на такого страшенного урода, да в таком общественном положении польстилась… Воистину, неисчислимы, Господи, твои произмышления!

Элен обернулась и внимательно поглядела на старика. В глазах ее блестели слезы.

– Ты ничего не разобрал, Афанасий! – тихо сказала она. – Это не в упрек, а потому, что ты мужчиной родился. Да, он страшно, болезненно некрасив, и похож на огромного беспородного пса, сорвавшегося с неведомой цепи… Он уродлив, опасен, умен… Но это-то и влечет к нему… Всех, всех… И Софи, конечно, тоже… А он… Что он к ней? Понять невозможно, но как хочется верить… И бедный, бедный Петр Николаевич!

ЗАПИСКИ МЕЖДУ ДЕЛОМ, ПИСАННЫЕ РАБОМ БОЖЬИМ ИННОКЕНТИЕМ ПОЖАРОВЫМ.

Января, 2 дня, ввечеру.

Слава Христу нашему Вседержителю, нынче уж все позади! Славься, славься, славься!

Такого празднества у нас в Доме еще не бывало, это я могу где угодно засвидетельствовать. Все фантазии барышни Софьи хозяин воплотил со скоростью невероятной и с такой тщательностью, каковая только оказалась возможной. Глядя, как все вокруг преображается на глазах, поневоле принимая в том предеятельное участие и сталкиваясь с барышней Софьей едва ли не поминутно то здесь, то там, ловил себя порою на противоречивых чувствах.

Сейчас она мила, румяна и весела, хлопоты красят ее, а глаза горят под стать новогодним фонарикам. Но что ж потом, в перспективе? Думает ли она о том, или гонит прочь докучливые, трезвые мысли? Кто ж подумает за нее? Где, в конце концов, запропастился этот ее жених-поэт? Почему не приедет за ней, не заберет с шумом-скандалом из места, где незамужней девице и минуты-то быть невмочь ни с которой стороны, как ни глянь?! Что ж не торопится? Кабы потом и поздно не стало…

Пробовал говорить обо всем этом с хозяином, но удостоился лишь тумака, правда, по моему опыту – не от души, а так, чтоб только отвязался. Хозяин бегает в совершенном раже, словно лихорадка от ран догнала, водки почти не пьет, а все время – будто пьяный.

Однако, уместно будет описать здесь выполненные к балу приготовления, ибо они того, на мой взгляд, стоят.

По первости, задолго еще, хозяин нас всех собрал и на двоих с барышней Софьей объяснил, что к чему, и что где будет. Из их объяснений, честно сказать, мало кто из работников что понял. Я-то, по счастью, грамотен и успел соответствующую книгу почитать. А остальные уж так – по смекалке. Какие-то разъяснения давал слугам по ходу дела нечестивец Иосиф, но то все, полагаю, больше ему в развлечение, и не в строку делу, а лишь в надсмехание одно, как у него и водится.

В главном зале Дома, там, где поверху идет галерея, а в потолок встроен стеклянный фонарь, к новогоднему вечеру был мастерски устроен лес под названием Карлион. По легенде древних англичан именно в этом местечке поселился могучий король Артурус со своими рыцарями, один из которых как раз на картине в покоях хозяина и нарисован. В лесу у нас росли деревья в кадках, ветви были усыпаны искусственным снегом (который химик из чего-то зеленого изготовил), вокруг развешаны гирлянды фонарей и устроены всяческие причуды, вроде медвежьей берлоги (со спящим в ней медведем), чучелами зайцев под елкой, живыми клестами, снегирями и синицами на ветвях, специальной катальной горкой (тот же химик покрыл железо каким-то составом и оно стало скользким ничуть не хуже льда). В ветвях деревьев горели ароматические свечи, а потолок был украшен разноцветными фонариками и большой лампой, которые изображали звезды и луну соответственно. В центре леса располагался продолговатый пруд, покрытый припорошенным «снегом» стеклом, а в нем, как бы подо льдом, плавали золотые и красные пучеглазые рыбы с вуалевыми, полупрозрачными хвостами, росли водяные растения и ползали огромные улитки. В ресторане разместился Камелот – дворец самого Артуруса, с огромным круглым столом посередине, за которым отводились места для наиболее почетных гостей. По краям зала живыми изгородями в ящиках и виноградными лозами были отделены кабинеты, буквально нашпигованные всякими диковинками. Цветы на Сенной, надо думать, мы скупили все до последнего горшка и букета. Право, не знаю, как относился к цветам этот древний король, но барышня Софья их явно предпочитает всем иным украшениям.

Прямо посередине круглого стола стоял огромный закопченный котел, который Артурус по легенде привез, как я понял, из самого царства мертвых (Господи, прости!), а у нас Федька отыскал на чердаке в числе прочего никому не нужного барахла. Что варили в том котле англичане, я понять не сумел, у нас же, в полном соответствии с «адской» традицией (Свят, свят, свят!), в него в решительный момент наливали и поджигали пунш.

Вся эта староанглийская дребедень должна была оказаться для гостей сюрпризом.

С меню тоже было множество тревог и волнений. Накануне кто-то сболтнул мосье Жаку, что инкогнито, в масках ожидаются на карнавал господа и дамы из высшего общества, чуть ли не императорской фамилии. После этого достойный кулинар впал в такое неистовство, что в дополнение к уже закупленным припасам пришлось последовательно посылать на рынок и в магазины четверо саней друг за другом, с уточнением списка потребного. Когда Жак собственноручно готовил блюда для главной перемены, поварята ходили вокруг на четвереньках, чтобы не попадаться маэстро на глаза или под черпак.

Множество мелочей, как и всегда, делалось в последний миг, что-то где-то не склеивалось и не состыковывалось, два последних дня я почти не спал, и к самому времени праздника мечтал лишь о том, как бы вытянуться в самой распоследней кладовке и закрыть глаза, под веки которых, казалось, проказливой рукой сыпанули щедрую горсть песку.

Хозяин и барышня Софья, напротив, смотрелись бодрыми и возбужденными, успевали повсюду и между собой ладили удивительно хорошо. Михал Михалыч во всем с Софьей соглашался и велел делать по ее слову. Ей это, конечно, было лестно.

Впрочем, в самом начале праздника состоялся у меня с хозяином памятный в свете последующих событий разговор.

Когда хозяин, с огромным бутафорским мечом, препоясанный ради маскарада какой-то ужасной звериной шкурой, встречал разряженных гостей, барышня Софья еще хлопотала где-то по устройству. По словам хозяина, они с ней еще прежде договорились, что на самом празднике она будет держаться в стороне и привычно развлекаться своим блокнотиком, чтобы не чинить себе компрометациев. «Отчего ж она не могла маску одеть и веселиться? – спросил я. – Вон их вокруг сколько. Кто ж узнает?» – Хозяин пожал плечами и задумался, словно этот простой вопрос только что пришел ему в голову.

– Она сама так сказала, – со странной в нем медлительностью пробормотал он (обычно хозяин в своих словах и решениях быстр и импульсивен, что часто ему самому во вред идет). – А ты думаешь – ей надо?

– Я думаю, что Софья Павловна при всем ее уме и особенностях есть хорошенькая молодая девица двадцати с небольшим лет, – со всей возможной почтительностью ответствовал я, отодвигаясь на всякий случай подале. – Со всеми соответствующими ее возрасту и статусу желаниями и потребностями. Отчего ж нам полагать иначе?

– Да ты гляди, как она от всех отличается! – с горячностью воскликнул хозяин. – В ней же ничего этакого… расфуфыренного нет! Она… она как цветок-подснежник!

У меня от подобного лирического оборота даже дух захватило. Сколько лет хозяина знаю, никогда он подобным образом ни по какому поводу не выражался.

Однако, мыслей и наблюдений моих это отчетливое и неожиданное впечатление отнюдь не сбило, ибо четкость и последовательность в умственных упражнениях вполне заменяют силу и остроту. Так говаривал мой достойный батюшка (мир праху его!), и сам я в том за жизнь убеждался уже неоднократно.

Барышня Софья и впрямь выделялась из толпы собравшихся гостей. Выделялась в основном простотой наряда и отсутствием всяческих ухищрений, каковые женский пол издревле использует для украшения собственной, пусть даже совершенно незначительной в натуральном виде персоны. Простенькое голубое платье с кружавчиками на воротнике и лифе, нитка жемчуга на шее – вот и весь ее наряд. Поскольку на бал к нам в этот раз собрались люди действительно общественно значимые, то и наряды их выглядели соответственно рангу. Обычные и карнавальные наряды и маски поражали разнообразием и тонкой украшенностью (ничто не сверх меры! – в этом ловкое отличие света от тех же купчин, к примеру). Бриллианты скромно сверкали, жемчуга усыпали замысловатые прически, маски Коломбин и средневековых дам почти незаметно украшены были россыпью мелких рубинов и аметистов. Далеко не все прятались под масками. Собрание открытых взору лиц внушало мне всяческое почтение и гордость за наше заведение. Хозяин же в своем странном ослеплении не замечал очевидного – барышня Софья, при всей моей к ней любви и уважении, на нынешнем сложившемся фоне смотрелась дурнушкой, едва ли не бедной родственницей красивых и удачливых вельмож, собравшихся в волшебном лесу, чтобы от души повеселиться. Да, если посмотреть правде в глаза, она таковой и являлась – учительница в земстве, подрабатывает уроками, наверняка не каждый день досыта ест. Что ж сказать о нарядах и украшениях? И куда подевался, к чертям собачьим (зачеркнуто) (прости, Господи, раба своего, на язык невоздержан!) этот жених?! Чего он ждет?!

Среди гостей сразу выделялась одна маска. Это был настоящий рыцарь в сверкающих доспехах. Про амуницию его даже сразу и не разберешь – подделка или настоящее. Во всяком случае, меч в разукрашенных ножнах, с большим бериллом в рукояти, смотрелся вполне внушительно. Увидев его впервые, я, помнится, подумал: Как же он в самую точку догадал-то? Неужто совпадение? Да вряд ли так. Не иначе, как кто-то из нашей обслуги секрет празднества и разболтал. Предупреждали накрепко, и за своих людей я уверен, но кто ж из шляпниц-вертихвосток откажется без всяких трудов лишний рубль заработать?

Шлем рыцарь не снимал и лица его никто не видел. Дамы шептались и махали веерами, как мельницы под восточным ветром. Ходили упорные слухи, что где-то в маскараде скрывается один из великих князей. Может, он и есть – рыцарь? Улучив момент, я спросил у хозяина, кто, по его мнению, этот буквально отсвечивающий в глаза гость.

– Я думаю – Константин Ряжский, – сразу же откликнулся хозяин. – Он наверняка здесь, почему – не рыцарь?

– Откуда ж он узнал про Камелот и Артуруса?

– Да у него здесь свой купленный человечек наверняка имеется, – равнодушно заметил Туманов. – А в его клубе – у меня. Сочтемся… Я вот больше на ту маску интересуюсь, – он глазами указал на даму в черно-красном домино и полностью скрывающем волосы колпаке. – Она с меня просто взгляд не сводит. Прямо аж мурашки по шкуре. Сперва думал, графиня К., так у той я походку знаю. Вроде, не она. Хотя с нее станется и походку сменить…

Поскольку рассеять его сомнения я не сумел, то разговор сам собой прекратился.

Праздник тем временем шел своим чередом. Из блюд особенное восхищение вызвали осетры и огромные щуки, запеченные целиком, и фаршированные различными начинками. Их подавали на специальных серебряных блюдах. После обильных столов одно увеселение сменяло другое, в разных залах играло два оркестра, пели непременные цыгане с Песков (Бог весть, как это сочетается с Артурусом, но уж больно хозяин цыган уважает). Тенор Димитрий и цыганка Маня, неподражаемо исполнившая «Густолиственных кленов аллея» и «Тебя ль забыть», снискали бурные и продолжительные аплодисменты, а дирижер хора Шишкин выступил как гитарный виртуоз и был за то всячески обласкан дамами и девицами.

Среди прочего был модно задуман и благотворительный аукцион в пользу недавно открытого на Стрельнинской улице Дома трудолюбия Петровского общества вспоможения бедным. Заране, по предварительному известию, будущие участники карнавала пожертвовали для аукциона различные дамские украшения и произведения искусств, в том числе весьма недурственные и дорогие. На празднике все это должно было быть продано в публичном аукционе, а вырученные деньги пойдут на благое дело (если, конечно, как это у нас водится, не разворуют по дороге). До карнавала пожертвования хранились в специальной комнате под замком, а подлинную жемчужину образовавшейся коллекции – рубиновое колье с аметистами, которое пожертвовал аноним (не светлейший ли князь?), хозяин от греха подальше хранил в своем собственном сейфе.

Задумка с аукционом всем без исключения казалась приятственной и благородной. И кто ж мог угадать заранее, как повернется дело?!

Несколькими днями ранее описанного праздника Софи впервые после ссоры с матерью посетила Гостицы.

– Аннет, голубка, я так рада тебя видеть…

Аннет отложила в сторону елочную гирлянду, которую она клеила из серебряной бумаги, с подозрением взглянула на сестру, но ничего не сказала, ожидая дальнейшего развития событий. На застеленном ковром полу маленький Николаша пытался поиграть с кошкой, дразня ее полу ощипанным павлиньим пером. Молодая, еще игручая кошка опасалась малыша, убегала от него, пряталась под мебель, потом внезапно выскакивала оттуда и цапала перо когтистой лапой. Николаша каждый раз пугался от неожиданности, замирал с открытым ротиком, а после, пережив свой страх, заливался счастливым смехом.

– Я подумала, что вот, давно тебя не видела, и Ирен книгу обещала, и мальчиков…

– Софи, – ровным голосом сказала Аннет. – С тобою точно что-то происходит. Раньше ты врала искусней… – Она протяжно вздохнула, и вздох перешел в длинный зевок. Софи уже хотела обидеться, но вовремя вспомнила, что сестра всегда зевает не от равнодушия к происходящему, а от волнения. – Впрочем, может быть, это я, наконец, повзрослела и стала больше замечать… После отвратительной сцены, которую маман устроила тебе с моей подачи, ты должна при встрече шипеть на меня, как наша кошка, когда Николаша наступит ей на хвост. А ты называешь меня голубкой… Я, конечно, не получила твоего образования, но не так уж и глупа, к тому же с детства помню все твои уловки. Что тебе надо теперь?

– Анечка, ты умница! Ты все правильно угадала! – горячо воскликнула Софи, явно испытывая облегчение. – Мне действительно от тебя одолжение нужно. А все остальное так… для политесу. Я сейчас тебе все объясню. Понимаешь, меня пригласили на бал…

– В земстве? – жадно переспросила Аннет. – Я ничего не слышала…

Софи звонко рассмеялась, закружилась по комнате и сделала неожиданный грациозный пируэт. Николаша с удивлением воззрился на нее, позабыв обо всем остальном. Никогда на его глазах серьезная и резковатая тетя Соня не танцевала. А может, он и вовсе не видел танцующих людей. Кошка воспользовалась замешательством, вцепилась в перо и, выдернув его из рук малыша, с урчанием потянула под стол.

– Смотри, Николаша, она его уносит! – со смехом воскликнула Софи, указывая пальцем. Аннет, так же как и ее сын, с изумлением глядела на сестру. – Конечно, не в земстве! Да я бы туда и не пошла. Что там? Напудренные старые курицы, которым в радость перемыть мне кости, и милые старички вроде Арсения Владимировича, вспоминающие о победах русского оружия, случившихся, когда нас с тобой и на свете не было. Я иду на настоящий бал. Там будут маски, и Камелот, и король Артур, и Парсифаль – рыцарь в сверкающих доспехах. Понимаешь, Анечка, я сама все это придумала… И я не танцевала на балу сто лет, пожалуй, со смерти папы. Только когда в Сибири учила детей, но это не в счет…

– И что же ты хочешь от меня? – спросила Аннет. Лицо ее сделалось тусклым и желтым, как моченое яблоко. Софи не заметила этого, увлеченная своими чувствами.

– Понимаешь, Аннет, у меня ведь нет никаких нарядов. Я не выходила никуда. И денег тоже нет, чтоб купить. А там будет свет, и другие богатеи. Вот я хочу просить тебя, может, ты дашь мне что-то на один вечер. Я буду очень осторожна, и кружева не порву, я тебе обещаю… Помнишь, я же всегда отдавала тебе свои платья. А вот теперь ты…

Взывая к детским воспоминаниям, Софи хотела возбудить в сестре сентиментальные чувства, не предполагая, что делает только хуже. Аннет прекрасно помнила, как отец наряжал свою любимицу, покупал ей вполне взрослые платья и ленты и как, поносив их немного, Софи с пренебрежительной, но все равно очаровательной гримаской отдавала их младшей сестре в обмен на какие-то мелкие услуги с ее стороны (чаще всего таким путем покупалось молчание о многочисленных проделках Софи): «Возьми это, Аннет, я уж все равно носить не буду. Мне папа другое купит…»

Да уж, времена изменились! – с усмешкой подумала Аннет, испытывая сложное чувство, в равных долях состоящее из злорадства, зависти и тревоги за то, что не сумеет услужить сестре, которая после своего возвращения из Сибири ни разу не обращалась к ней ни с какой просьбой.

– Конечно, Сонечка, о чем разговор! – ласково сказала она. – Пойдем в гардеробную, поглядишь. Только, знаешь, у меня ведь ничего такого нет. Модест Алексеевич давно не выезжает, и я… Мы скучно живем…

– Аннет, а давай я тебя тоже приглашу? – оживилась Софи. – Возьму для тебя билет. Туманов мне не откажет, а ты поглядишь, как мы там все устроили. Тебе наверняка понравится…

– Туманов?! – не скрывая ужаса, переспросила Аннет. – Ты связалась с Тумановым? Тот самый, у которого игорный дом и прочее? Софи, скажи, что это не так! Маман не переживет…

– Я взрослый человек, – холодно заметила Софи. – Давно отвечаю сама за себя и сама могу решать, с кем мне дозволено и с кем не дозволено «связываться», если использовать твое выражение. Да, я дружна с Тумановым, и я помогала ему готовить этот бал. Если ты хочешь сейчас почитать мне мораль, увы, я не расположена слушать. Давай тогда сразу распрощаемся…

– Прости, Соня! – Аннет уже взяла себя в руки и лихорадочно пыталась что-то просчитать. Упускать Софи сейчас явно не входило в ее намерения. – Я… я просто была слишком поражена. Конечно, это тебе решать… Но как же Петр Николаевич? Туманов не станет на тебе жениться…

– Господи, Аннет! Что ты себе вообразила? С чего ты взяла, что я собираюсь замуж за Туманова?! Это же бред!

– Конечно, бред! – согласилась Аннет. – Но как же тогда… Ведь вы же с ним…

– Ты спрашиваешь, есть ли между нами любовная связь? – спокойно поинтересовалась Софи. – Отвечаю: нет, не было и не будет. Рассуди сама. Если бы он был моим любовником, неужели я приехала бы к тебе одалживать платье? Поверь, он достаточно богат, чтобы купить для своей возлюбленной целый магазин готового платья или ателье вместе с мастерицами… – Софи вспомнила «шляпниц» и усмехнулась. Усмешка ощутимо горчила.

– Да… – довод произвел на Аннет впечатление, но не прибавил ей разумения ситуации. – Ты все-таки такая странная, Соня, я никогда тебя толком не понимала…

– Да ничего! – Софи махнула рукой. – Зачем тебе? Только голову морочить. Пошли платья смотреть. Так мне билет-то для тебя брать?

– Увы, Соня, нет, – с явным сожалением вздохнула Аннет. – Модест Алексеевич даже из местных сборищ выбирает только самые скучные, да еще те, на которые его Мария Симеоновна тащит. Он ни пойдет ни в каком разе. Да еще к Туманову…

– Аннет! Ну раз в жизни не будь же ханжой! – рассмеялась Софи. – Туда, вот увидишь, из одного интереса половина света сбежится. Тем более, маски… Аукцион будет. Такие пожертвования! Должны же они глянуть… Да и что тебе Модест Алексеевич! Ты еще скажи: маман будет недовольна!

– Нет! – Аннет закусила бесцветную губу и отвернулась. – Это тебе на всех наплевать: что скажут, что подумают… Я так не могу.

– Ну и Бог с тобой! – легко согласилась Софи. Видно было, что предложив сестре посетить бал, и совершив тем положенную любезность, она на самом деле нимало не интересовалась результатом. – Ну, где ж твои наряды? Я, конечно, куда худее тебя, но, думаю, мы с Ольгой сумеем приладить… Ты не волнуйся, мы ничего портить не станем и уберем потом…

Когда-то старшая сестра была значительно крупнее средней. Софи и сейчас оставалась выше и, пожалуй, физически сильнее, так как много ходила пешком и регулярно ездила на лошади. Аннет же, напротив, вела крайне малоподвижный образ жизни и после родов стала не столько толстой, сколько рыхлой. Заниматься хозяйством ей практически не приходилось, так как все обязанности по нему разделили между собой Модест Алексеевич и Наталья Андреевна. Николаша в основном находился на попечении няни и не требовал особенного внимания, Ирен была слишком молчалива, а с младшими братьями (особенно с бойким Сережей) Аннет никогда не была близка.

– Мне двадцать лет, – внезапно сказала Аннет, глядя на себя в высокое зеркало. Софи, отвернувшись, просматривала вешалки с платьями. – Возле моего окна клумба с настурциями и орех. Я их вижу осенью, зимой, весной и летом. Настурции проклевываются из земли, расцветают, потом жухнут, туда же падают листья с ореха, на клумбу выпадает снег… Что ж еще будет?

– Ну, Аннет, голубка, это ж все от тебя зависит, – не оборачиваясь, пробормотала Софи. – Как ты захочешь, так и станет… Не то! Не то! Все – не то! – со злостью, сквозь зубы добавила она и замерла возле раскрытого шкафа, стиснув руки.

Злость Софи готова была выплеснуться через край, превратиться в какое-то действие и лишь ради сестры она сдерживала ее. Софи, любимая дочь и воспитанница Павла Петровича, лучшая подружка «леди» Элен, с самой ранней юности обладала безупречным вкусом и теперь отчетливо понимала простое: в гардеробе бедняжки Аннет не было ни одного платья, которое даже после переделки годилось бы на то, чтобы пойти в нем на новогодний бал в Дом Туманова. Она могла бы преобразовать под себя любую экстравагантность, даже нечто на грани моветона, но… Здесь иное… Все наряды сестры были либо устаревшими и вышедшими из моды, либо просто некрасивыми. Софи намотала на палец жесткую прядь волос и задумалась. Что же делать?

Внезапно за ее спиной раздались тихие всхлипывания. Софи резко обернулась. Аннет действительно не была глупа, и сейчас абсолютно верно если не поняла, то прочувствовала происходящее. Она поставила свою женскую судьбу на карту, которую когда-то сбросила с рук Софи. Много лет ей казалось, что она поступила правильно и единственно возможно. Все, абсолютно все вокруг поддерживали ее в этом мнении. Но теперь… Та же Софи, полунищая учительница в земстве, собираясь на бал (на бал!!!), не может ничего выбрать из ее нарядов, потому что все они также скучны и тоскливы, как циклично изменяющаяся и в то же время остающаяся неизменной клумба под ее окном. О-о-о! Как это все грустно и безнадежно!

– Аннет! Аннет! Что ты?! Не надо! – Софи явственно испугалась. Она не то, чтобы не понимала чувств сестры. Просто ей совершенно не хотелось в это вмешиваться. Тем более, что уж здесь-то изменить ничего нельзя – в этом Софи была твердо уверена. Но что-то ж надо было сделать! – Ну чего ты ревешь?! Да Аня же! Гляди, я как раз подобрала себе вот это миленькое голубое платье с кружевами, хотела у тебя что-нито к нему из украшений попросить, а ты слезы льешь. Неужто тебе так платья для сестры жалко?!

– Нет, Соня, нет! – громко шмыгая носом и поспешно утирая глаза, сказала Аннет. – Я просто…Как ты могла подумать!.. Покажи, что ты выбрала? Вот это? Да, я его тоже любила, только теперь уж, наверное, не влезу. Ты-то тоненькая, тебе как раз будет…К этому… к этому, наверное, жемчуг нужен. Как ты полагаешь?

– Д-да, наверное. Ты дашь?

– Конечно, пойдем ко мне.

В спальне Аннет Софи прочитала название лежащего на кровати романа и выглянула в окно. Клумба была занесена снегом и не видна. Сейчас ее место обозначали торчащие вверх былки, жалкие и замерзшие.

Провожая сестру, Аннет накинула шаль и вышла на крыльцо. Здесь же, как всегда молча, присутствовала Ирен с неизменной книгой под мышкой.

Из широкого окна второго этажа за дочерьми наблюдала Наталья Андреевна. Софи вежливо поздоровалась по приезде и попрощалась с ней, покидая усадьбу, но кроме того не сказала ни слова. И каким же холодом веяло от этого прощания! Наталья Андреевна вспомнила покойного мужа, и в который уже раз подумала о том, что присущее ему изящество унаследовали лишь двое из шестерых детей: старший сын и старшая дочь. Прочим не хватило. Что ж! Наталья Андреевна вздохнула. Подлинное изящество встречается в этом мире даже реже, чем ум, миловидность и красота. И Бог весть, в чем его секрет. Впрочем, у всех троих одна и та же черта проявлялась по-разному. Павел Петрович был лениво и даже слегка пренебрежительно изящен, в Грише лень заменилась порывистостью, временами переходящей в откровенную истероидность. Изящество взрослой (уже взрослой, подумать только!) Софи казалось снежным и отстраненным, как зимнее поле. Но что скрывается под этой холодной шубой?

Господи Боже, Иисусе милосердный! Помоги и наставь! – искренне воззвала Наталья Андреевна. – Пусть у них с Петей все получится и они поженятся к Пасхе!