Прочитайте онлайн Глаз бури | Глава 11В которой Иосиф рассуждает о происходящих событиях, Туманов – о природе аристократизма, а Элен Головнина и Софи Домогатская пишут друг другу письма

Читать книгу Глаз бури
3118+5231
  • Автор:
  • Язык: ru

Глава 11

В которой Иосиф рассуждает о происходящих событиях, Туманов – о природе аристократизма, а Элен Головнина и Софи Домогатская пишут друг другу письма

Нелетяга ждал хозяина клуба в его собственных, изуродованных покоях и всем своим видом излучал неодобрение.

– Ну чего? – грубо и недоброжелательно сказал Туманов, входя.

– Михаил! Твоя запуганная самодурством хозяина челядь трепещет и пресмыкается. Я же, как человек абсолютно свободный, уполномочен сказать тебе: ты варвар и вандал в одном лице! – торжественно подняв палец, возгласил Иосиф. – Тебе может не понравиться цвет драпировок, рисунок на ковре или форма лампионов. Но это все же не значит, что нужно немедленно жечь Персеполис…

– Чего жечь? – подозрительно переспросил Туманов. – Я ничего не жег…

– Да уж, разумеется, Персеполис сожгли без тебя, – усмехнулся Иосиф. – Обошлись как-то. И все же…

– Заткнись, без тебя тошно, – посоветовал Туманов. – Башка раскалывается от всех дел. Говори лучше, чего надумал. А я пока водки выпью…

– Михаил, если ты будешь сейчас пить, я ничего тебе не скажу. Пьяный, ты меня совершенно не интересуешь как собеседник, а без интереса к процессу ни одного приемлемого умопостроения составить положительно невозможно…

– Прибью я тебя когда-нибудь, – пообещал Туманов, тяжело опускаясь на не застеленную кровать. – Ладно, видишь, не пью. Говори.

– Ну, анализ ты весь видел и слышал. Поэтому перехожу сразу к попытке синтеза. Если у тебя возникнет по ходу, что сказать, то разрешаю тебе меня перебивать, только непременно с вежливостью и пиететом, чтоб не ронять моего престижу в моих же собственных глазах. А то знаю я твою медвежью привычку…

– Ты будешь говорить по делу или нет?! – взревел Туманов, приподнимаясь.

– Уже говорю. Итак, что мы имеем на сегодняшний час? Усадьбу эту по сведениям, сообщенным Софьей Павловной, я думаю, мы отыскать сумеем, но осмелюсь предположить, что это ничего нам не даст, так как неведомый злоумышленник в этом вопросе тем или иным образом подстраховался. Почему? Да потому что очевидно: Софи он никакого страшного вреда причинять не собирался, вел себя с нею вполне по-джентельменски и, напротив, делал все возможное, чтобы она его после при встрече не узнала. Что это значит для нас? Это значит, что таковая встреча вполне возможна и даже вероятна. Если допустить, что писал письмо и обихаживал Софи один и тот же человек (а это много вероятно), то совокупность признаков указывает на господина из высшего света, каковых у нас на нынешний день под подозрением двое: Константин Ряжский и Ефим Шталь.

– А следователь? – спросил Туманов. – Почему не он?

– Пораскинь мозгами, Михаил. Ты хоть на мгновение можешь представить себе немолодого полицейского служаку, который вел бы себя описанным Софи образом? Черная карета, черная маска, черный плащ…

– Да, тут ты, пожалуй, прав… – согласился Туманов. – Значит, женщин отметаем?

– Вот тут загвоздка. Неопределенный ответ Софи на последний вопрос заставляет меня не торопиться. А вдруг все-таки – театр? За это ведь тоже говорит многое. Те же карета, плащ, маска, выспренние реплики загадочного господина…Тогда режиссура вполне может принадлежать женщине – любой из троих…

– Но, может быть, это вообще что-то другое? Какая-нибудь другая история? Другие люди? Я многим – кость поперек горла…

– Нет, Михаил. Слишком кучно ложатся снаряды. Спроси у Мартынова, он старый вояка и подтвердит: кто-то стреляет в цель. И эта цель – ты и близкие тебе люди. Но вот мотив? С мотивом происходит что-то странное. Про сапфир нынче уже нет и речи, негодяю требуется убрать тебя из России и какие-то… что, Туманов? Бумаги? Документы? Письма? – Или это такой же блеф, как и сапфир, которого у тебя нету?

– Поверь, Иосиф, тебе лучше не знать… Я… Я не хочу, чтобы что-то случилось еще и с тобой… Я теперь вообще жалею, что уже втравил тебя в эту историю…

– Не волнуйся за меня, Михаил. От меня и про меня никто ничего не узнает, а моя репутация по подмоченности может соперничать разве что с твоей. Если ты не хочешь, чтоб я знал какие-то подробности, мне это тоже не надо. Но вот одно тебе сказать придется: маска требовала у тебя что-то реальное, или у нее, как и в случае с сапфиром, оказались на руках фальшивые козыри?

– Он знал, чего хочет. Если бы повернулось иначе, я бы отдал ему все.

– Откуда он мог узнать?

– В этом нет никакого секрета. Весь свет знает. Это что-то вроде моей охранной грамоты. Иначе эти господа и дамы уже давно растоптали бы меня в пыль.

– Они тебя действительно так ненавидят, Михаил? – серьезно спросил Иосиф. – Или ты себе льстишь?

– Я пришел ниоткуда и посмеялся над всем, что они полагают опорой своего класса. Им есть за что меня ненавидеть.

– А тебе?

– Когда-то – безусловно, да. А теперь? Теперь – не знаю. Ненависть выжигает душу. Кажется, у меня больше нечему гореть.

На мгновение Туманову показалось, что Иосиф хочет погладить его по плечу. Мгновение минуло.

– Значит, наша загадочная маска вознамерилась избавиться от тебя и стать твоим преемником в деле шантажирования петербургского света какими-то грязными секретами. Так?

– Получается, так.

– Но почему все это возникло именно теперь? Не год назад и не год спустя? И какая связь между жаждой власти у маски, нападением на тебя, сапфиром, Саджун и визитом к ней полицейского пристава?

– Знаешь, – задумчиво сказал Туманов. – У меня такое впечатление, что кто-то бьет по мне наугад, без всякой особенной цели, сам не зная еще, куда попадет…

– Да, точно! Это ты хорошо сказал! – воскликнул Иосиф. – А конкретные цели определяются в течение самого процесса… Но это значит… Значит, что этот человек ненавидит тебя с такой силой, что хочет не просто уничтожить или вывести из игры, но еще и поизмываться над тобой… И это больше похоже на женщину. Ты согласен?

– Пожалуй. Для мужика это… действительно… как-то слишком…

– Ах, Михаил! Я всегда тебе говорил: ты не знаешь настоящей тонкости мужской души! – патетически воскликнул Иосиф. – Но это, увы, сейчас не важно. Важно то, что нам надо срочно отыскать человека, способного так тебя ненавидеть…

– Да глаза разбегутся…

– Вспомни, мы решили, что отправной точкой ныне творящегося безобразия был давний вечер в доме Мещерских. История получила самое неожиданное продолжение, и теперь мы будем знакомиться с каждым героем подробней. А так же с бывшими и нынешними линиями твоих с ними пересечений. Расскажи-ка мне…

– Сейчас, Иосиф… Я все расскажу. Погоди. Софи…

– Что – Софи? Милейшая девушка, наблюдательная и умненькая, ты перед ней в огромном конфузе…

– Что ее рассказ?

– Наполовину, по крайней мере, – истинная правда.

– Наполовину?! А остальное?

– Друг мой, ты что, вчера на свет народился? В обычном, повседневном рассказе люди врут как минимум процентов на 30. Вежливость, обычаи, интерес, желание себя приукрасить… Да мало ли еще? А здесь, все-таки, такая чувственно напряженная ситуация…

– Где ж она врала?

– Не врала, друг мой, а сглаживала какие-то неизвестные нам углы… К примеру, вся история с ее освобождением выглядит очень сомнительно. Софья Павловна, конечно, девушка отнюдь не субтильная, но все же мне трудно поверить, чтоб она без малейших затруднений погрузила в полную бессознательность атлетически сложенного субъекта ростом с тебя, который к тому же, по ее же собственным словам, постоянно находился настороже…

– Но что же…

– Да какое нам дело, Михаил! – Иосиф невозмутимо пожал плечами. – Отважная девушка счастливо спаслась из неволи своими силами, рассказала нам то, что сочла нужным, какое право мы имеем требовать от нее большего?… И, кстати, что за прощальный спектакль ты разыграл перед парадным подъездом? Твой лакей Федька ничего не понял…

– Болтает, значит, мерзавец? – усмехнулся Туманов. – Ну и пусть болтает, на то и рассчитано…

– ?!

– Я испугался, Иосиф… Жутко испугался, как в детстве, до сухого языка и дрожи в коленках. Вдруг этот негодяй не успокоится, продолжит свое дело? Как ее оберечь? Мне хотелось бы запереть ее вместе с Саджун где-то, пока не выяснится все, стражу с ружьем приставить, самому собакой сторожевой на коврике у двери лечь… Но ведь никак нельзя… Ты видел ее… А Саджун и вовсе всегда за нас обоих решала… Вот я и показал всем, что я ее от себя прогнал, а она мне видеться с ней запретила… Ребячество все, я понимаю сейчас, но что сделать-то было? И еще… – Туманов замолчал, оборвав себя на полуслове. Потом в комнате прозвучал какой-то странный, физически неприятный звук. Иосиф не сразу догадался, что это Михаил скрипит зубами.

– Тьфу, гадость! Прекрати сейчас! – болезненно морщась, закричал Нелетяга. – Не смей при мне так делать, у меня от этого кишки в узел сворачиваются. Ну, говори, что там у тебя еще?

– Вот! – Туманов протянул Иосифу знакомый голубоватый лист бумаги.

– Да я уж читал вчера, – удивился Иосиф. – Ты забыл, что ли?

– Это новый, – мучительно кривя лицо, сказал Туманов. – Нынче только Мартынову оборванец какой-то передал.

Иосиф развернул лист, прочел строчки, написанные все тем же, красивым, разборчивым подчерком с многочисленными завитушками.

«Туманов!

Моя затея обернулась пока неудачей, о которой я, впрочем, ни мгновения не жалею. Твоя избранница Софья – царевна вся – совершенство, от пяточек до макушки, особенно же хороша родинка в форме звезды под левой грудью. До новой встречи.

Твой должник Недоброжелатель»

– Тебя это волнует? – спросил Иосиф, внимательно глядя на Туманова.

– Не то слово! Я сам от себя такого не ожидал.

– А есть ли родинка?

– Не ведаю!!!

– Так спроси ее. Если я правильно ее понял, она – ответит.

– Иосиф! Ты про меня что-то гадкое и грязное знаешь. Представь, что это – десятая часть. И скажи мне теперь, как на духу: имею я право у нее спрашивать?

– Не имеешь, – подумав, твердо ответил Нелетяга.

– Вот и я так решил, – сказал Туманов, встал с кровати и вышел из комнаты.

– Пошел водку искать, – пробормотал Иосиф себе под нос и замер, задумавшись и горестно подперев щеку узкой ладонью.

Туманов стоял в кладовке на втором этаже клуба и через тайное круглое окошко, замаскированное под элемент декора (подобных приспособлений в Доме Туманова было немало) смотрел с галереи вниз, где Софи прощалась с Олей, Гришей и Аркадием. Лицо его было хмурым, отекшим и, пожалуй что, неприятным для взгляда.

Внизу Софи, размахивая руками, что-то темпераментно втолковывала Грише. Тот, кажется, возражал. Оля меланхолично поглаживала Гришу по рукаву, иногда подавая какие-то короткие реплики. Все трое – тонкие, не слишком высокие, с хрящеватыми породистыми лицами, тонкими щиколотками и запястьями и словно вздутыми невидимым ветром волосами – напоминали небольших породистых лошадей, и как-то очень заметно отличались от основательного, большеногого и тяжеловатого Аркадия, который даже и стоял наособицу от них, в стороне, с улыбкой глядя на объясняющихся аристократов с расстояния явно большего, чем реальные пара саженей.

Увиденная картина привычно раздражала Туманова. Он почему-то всегда, с раннего детства, улавливал это с полувзгляда, хотя часто убеждал себя, что ему лишь мерещится, и причина тому вовсе не в каких-то реально существующих отличиях, а в собственной, тумановской нутряной злости.

И ведь не все же видят! Он хорошо помнил, как его учитель из Вяземской лавры, умный и ловкий вор Филя Кривой, будучи нетрезвым, любил порассуждать на данную тему в совершенно противоположном измышлениям Туманова ключе:

– А што, я вас спрашиваю, баре? Тем же ашпектом устроены, что и промеж остальных людей заведен: две руки, две ноги, ухи, голова. Кто оспорит? А отчего же они – там (в этом месте Филя отчего-то указывал на небо. Может быть, потому, что в трущобах Вяземской лавры сроду не водилось ничего, что хоть отдаленно напоминало бы о нормальном, упорядоченном культурой мире), а мы с вами – здесь? Во-от! Загадка… Потому хранцузы за равенство стояли и голов бессчетно порубали… Ан не вышло у них, по слухам, ничего… Но это, я вам скажу, не беда, потому что Христос всем повелел лезть в игольное ушко для проверки наличных размеров души. Р-раз! И не пролезть барину! Что ж тогда? Придется народу послабление давать. Два! Десять! И там уж, глядишь, никакой разницы и заметить нельзя… А нам – што? Нам в таком ашпекте судьбы выгодно, чтобы барина – за версту видать, и кошель его… Вот, оттого, братья, я и не люблю хранцузов…

Обычное раздражение постепенно минуло, и Туманов вдруг увидел другое: хрупкость и какую-то странную неловкость, с которой спорящие внизу молодые люди строили гримаски, касались друг друга, попросту стояли на покрытом малиновой ковровой дорожкой полу… «Да ведь ветер посильнее да похолоднее дунет, они, пожалуй, и погибнут все… – неожиданно для себя подумал Туманов. – Как эти, которые в сказках у англичан, – эльфы, вот!.. А этот, Аркашка, стоять останется… А я? Я – что ж?» –

В этом месте рассуждений у Туманова вдруг жутко заболела голова. Он отошел от внутреннего окошка к большому окну, отодвинув шпингалеты, растворил рамы, лег грудью на подоконник и высунулся наружу. Окно кладовой выходило на задний двор и в заброшенный сад. Отсветы окон блестели на мокрой куче отбросов. Ветер гудел где-то справа, над водой. Дождя не было, но с черных деревьев слетали мокрые, холодные брызги и попадали Туманову на лицо. Он слизывал их, далеко высовывая широкий, потрескавшийся, обметанный белым язык.

Декабря 5 числа, 1889 г. от Р. Х.

Деревня Калищи, Лужского уезда, Санкт-Петербургской губернии

Здравствуй, драгоценная моя подруга Элен!

Дошли до меня слухи, что ты гневаешься на меня бессчетно, и оттого на мои письма не отвечаешь, и иных известий от тебя я не имею, что разбивает мое исстрадавшееся сердце в мелкие кровавые осколки. Ну неужели тебе меня не жаль, и ты оставишь меня теперь, когда мне так нужна твоя поддержка, твоя трезвая очаровательная головка и ласковое слово, которого ты никогда прежде не жалела для своей сумасбродной Софи! Заклинаю тебя, добрая Элен, скорее перестань сердиться, и дари меня снова своими восхитительными нравоучениями и милыми точными наблюдениями за жизнью дорогих мне людей, связи с которыми я нынче лишена почти совершенно, но привязанность и интерес мой к ним остаются неизменными.

Напиши мне скорее, как ты сейчас живешь, здоровы ли твои милые детки? Как живут Мари, Кэти, Ирочка и другие? Вспоминаете ли вы хотя бы изредка обо мне?

У нас в деревне, в лесах и на полях наконец-то лег снег, засыпал все черное, надоевшее, промороженное. А то казалось, что уж и не случится никогда. После октябрьского снегопада, когда за один день кинуло белое покрывало на деревья вместе с листьями и краснобокими яблоками, более не было ничего существенного, и сама наступившая зима казалась брошенной озлобленной сиротой, не получившей от родни должного обеспечения. Теперь все не так. Ветер, что дул с озера непрерывно, утих и лишь бережно и неторопливо разглаживает белые складки на простынях усталых полей. Лес, который все это время гудел черно, встопорщенно, сейчас разом затих. Только носатые клесты бодро и весело долбят шишки в своих импровизированных наковальнях. У них как раз нынче вылупились клестята в выстланных пухом дуплах и им надо кормить маленьких.

Так хочется чего-то нового, свежего. Но чего ж? Мои ученики все те же. Ленивые с хитрецой, без всякого полетного стремления, но, впрочем, с желательной в делах основательностью, и, многие, с беглостью обыкновенной мысли, которая дает возможность надеяться, что устроятся они в жизни достойным и правильным для их умственной конституции образом. Меня они, пожалуй, любят и где-то даже общественно оберегают от собственных же крайних проявлений, что, как ты понимаешь, не может не трогать. Жизнь их далеко не безоблачна и разительно отличается от нашего с тобой детства, но они другой не знают и относятся ко всему происходящему с бодрым сангвиническим смирением. И сами школяры, и их родители не устают поражаться тому, что я не бью своих учеников. «А как же иначе вразумить нерадивого?» – искренне недоумевают они. Бывший до меня учитель в соседней деревне лупцевал учеников почем зря, с применением линейки, книг и прочих подручных средств. Я, как ты понимаешь, этих методов педагогики не приемлю, что родителей явно разочаровывает.

Общение мое, помимо учеников с родителями, было, до самых недавних пор, крайне скудно. Два раза приезжал Гриша, еще раз я сама ездила в Гостицы на именины маман. Навещал меня Петр Николаевич. Привез варенья и соления от Марии Симеоновны и от кого-то еще из соседей (в окрестных поместьях уверены, что я голодаю. Право, не могу понять, кто распускает такие слухи. Может, крестьяне? На их вкус я выгляжу излишне худощавой, вот они и делают соответствующие выводы…). Сидел до позднего вечера, пил чай, говорил о чем-то незначащем. Потом по моей просьбе читал стихи. Хорошие, сколько я могу судить. Мне Петю жаль и как-то неловко с ним, словно оборка где-то натирает или в ботинке гвоздь вылез. Но что ж – из этой жалости замуж идти?

Потом, аккурат по первому настоящему снегу (подгадал или как?) приезжал Туманов. Знаю, все знаю, что ты скажешь! Потому и тянула написать. Но и молчать не могу! Сто раз сама себе слово давала с ним не знаться и, если случится, на порог не пускать. Попробуй!

Подкатил в расписной карете, поставленной на полозья и по-цыгански увешанной колокольчиками. На козлах – оправившийся Калина Касторский, сам по себе персонаж изрядный. Звону на всю деревню. Четверо лошадей цугом, с золочеными кистями, попонами и прочим антуражем. Сам – ты только представь – в смазных сапогах, в волчьей шубе, подбитой малиновым бархатом! Мальчишки сбежались, собаки лают, да и бабы на заборах повисли, как обезумевшие курицы.

От завораживающей дикости этого явления у меня в первый миг просто язык отнялся. После встала на пороге в вызывающую позу (едва ли не руки в боки, как у местных крестьянок), копила силы, чтобы прогнать. Ждала, как в прошлые разы, какого-нибудь завершающего, на глазах у всех, безумства: повалится в ноги, попытается сгрести в сани и увезти, кинет в грязь у порога свою ужасную шубу…

Подошел просто, с той знакомой улыбкой, которая единственная красит его, в целом, пожалуй, безобразное лицо.

– Здравствуй, Софья! Мы тут катались, мимо ехали. Дай, думаю, загляну, авось Софья не прогонит. Напоишь ли чаем или мимо пошлешь?

Если бы я тогда сказала: «мимо», он наверняка уехал бы назад, не стал настаивать. Но я пригласила в дом. Ты осуждаешь меня? Быть может, я и сама себя осуждаю. «Быть может» – я написала, а ты прочла…

Потом мы сидели около печки, и выпили целый самовар чаю. Ни малейшей неловкости я не ощущала, как будто ничего и никогда не случилось между нами. Ни одной паузы в разговоре, ни одного двусмысленного намека за весь вечер. Туманов был весел, трезв, с чудесной иронией рассказывал множество забавных историй из своих путешествий. Где он только не побывал! Ты права была, когда писала мне: происхождения он не просто низкого, а даже и непонятно, как сумел вообще выжить, выучиться хоть чему-то и достичь теперешнего положения. Впрочем, ни о чем доподлинно, кроме приблизительной географии его путешествий, я так и не знаю. Он искусно избегал всех тем, которые могли бы пролить хоть лучик света на его детство, семью и раннюю юность. Зато внимательно выспрашивал подробности о моем детстве, юности, сибирском путешествии. Роман мой он, по его словам, прочел три раза. Подробно интересовался бедным мсье Рассеном, а после очень тепло отозвался о нем, чем сразу, как ты понимаешь, меня подкупил.

Между делом он представил мне Калину Касторского, с которым мы уж были знакомы, можно сказать, накоротке, и сконфуженно пояснил, что приставил его за мной следить, опасаясь, как бы я опять не отправилась собирать материал для своих литературных упражнений в какое-нибудь непотребное место. После сам Калина ударил себя кулаком в грудь (гул пошел по всему дому) и косноязычно выразил сожаление, что не справился со своими обязанностями, не сумев оберечь меня во время похищения. Я махнула рукой (все, мол, в прошлом) и на том инцидент сочли исчерпанным. До окончания вечера богатырь Калина успел произвести совершенно неизгладимое впечатление на мою Олю. Теперь она ходит сама не своя, все роняет, и вздыхает длинно и влажно. Вот еще напасть на мою голову!

В разговоре Туманов очень мило просил меня помочь ему должным образом обиходить разгромленные покои в клубе – подобрать по цвету драпировки, ковры, обивку для мебели и прочее. Непринужденно признаваясь в дикости собственных вкусов, он смотрел с такой ласковой надеждой, что я, вначале искренне возмутившаяся подобным предложением незамужней девице, каким-то образом обнаружила себя спустя время уже согласившейся и проговорившей это согласие вслух. Впрочем, явно обведя меня вокруг пальца, Туманов опять же не стал торжествовать, а серьезно сказал: «Спасибо, Софья, ты меня очень одолжила. У тебя здесь хорошо. Может, и у меня также будет, и я хоть чуток успокоюсь.» Я не решилась спросить, о чем он так беспокоится, но мысль о грядущей схожести жилищ земской учительницы и владельца игорного дома меня определенно позабавила.

Перед самым уходом Туманов все же проявил себя, должно быть, чтоб мне не казалось, что говорила с иным человеком.

Уже фактически распрощавшись, он отошел к порогу, обернулся, сверкнул глазами и вдруг сказал резко, на манер выстрела:

– Распусти волосы!

На миг я онемела, потом возмущенно спросила:

– Вы с ума сошли?!

– Распусти, прошу! Не бойся меня! – настойчиво повторил Туманов.

Ты знаешь, несмотря на весь свой либерализм и непокорство моих локонов, я ношу длинные волосы, обычно в самой простой прическе. Так было и в этот раз. Я стояла и думала о том, что Туманов просто виртуоз в смысле создания невозможных ситуаций. Он смотрел почти спокойно, ожидая.

Потом, неожиданно даже для себя, я подняла руки и вынула шпильки и гребни из прически. Волосы упали на плечи. Туманов коротко вздохнул и вцепился пальцами в косяк, явно удерживая себя на месте.

– Ну что ж? – с вызовом спросила я.

Туманов отцепил пальцы и шагнул вперед. Я ничего не сделала, чтоб его остановить (он явно ждал этого и был готов подчиниться). Когда он подошел вплотную, я подумала, что сейчас он возьмет волосы в руку, может быть, поцелует. Элен, я ждала этого прикосновения! Но он так и не коснулся меня, только, склонившись, подул на волосы. Они распушились, а я почувствовала тепло от его дыхания на своей щеке.

– Твои волосы похожи на сгоревшее серебро, – медленно сказал Туманов.

– Серебро не горит, – возразила я.

– Все горит! – с каким-то непонятным гневом сказал он и, ничего более не прибавив, быстро вышел за дверь.

У меня подкосились ноги, я опустилась на стул и не пошла его провожать. Вскоре за окном послышался молодецкий клич Калины и зазвенели колокольчики…

Все, все знаю, что ты можешь сказать! Но что же мне делать?!

Твоя навеки Софи Домогатская

Декабря 8 числа, 1889 г. от Р. Х.

Санкт-Петербург

Софи! Софи! Софи!

Милая моя, драгоценная подруга! Молю тебя, одумайся теперь, пока не стало уж слишком поздно!

Туманов погубит и разрушит тебя так же, как он погубил и разрушил уже бесчисленное множество семей и судеб. Его обаяние и странное, шокирующее поведение (я кое о чем знаю от Оли Камышевой) – это обаяние и завораживающие пассы ядовитой змеи, изготавливающейся укусить – неужели ты, со всей твоей проницательностью и умом, не видишь этого?! Весь его путь из начальной грязи (в которой он зародился, и о которой даже теперь никому не рассказывает) наверх, путь, который не случайно тебя так удивляет – за счет чего он был пройден? – задумайся об этом. Я согласна с Олей: не наше дело его осуждать, так как мы без всякой нашей заслуги родились и были воспитаны в иных условиях. Но просто продумай: неужели при такой личной истории в его душе мог сохраниться хотя бы малейший чистый уголок? Да нет, конечно, потому что если бы это было так, то он, как камень на шее, непоправимо мешал бы ему в его триумфальном восхождении к вершинам, и он поневоле вынужден был бы его отбросить. Теперь ему нужна победа над тобой (потому что ты до сих пор ускользала из его сетей, а он воспринимает подобную позицию как вызов), и он бросает в бой весь накопленный им богатый арсенал уловок. Светские женщины, которые гораздо старше, опытнее и искушеннее тебя, не сумели перед ним устоять… Где же надежда для тебя, моей любимой подруги?!

Я пишу и плачу над письмом, потому что у меня нет слов, которыми я могла бы тебя убедить… Я вообще много плачу сейчас. Мне больно и обидно. Как ты могла так поступить со мной?! Я всегда полагала, что мы доверяем друг другу всецело. Я, во всяком случае, доверяю тебе… Но, оказавшись в ужасном, затруднительном положении, почему ж ты не обратилась ко мне? Какая компрометация?! Что мне до слов и мнений домашних, когда речь идет о твоей жизни?! Ты мне больше не доверяешь? Считаешь меня чужой? Неужели ты (ты!) окончательно поверила горячечным измышлениям Оли Камышевой о том, что у всего управляющего класса России мозги заросли жиром, а я, по совокупности с ними, способна лишь лениво похрюкивать и вылизывать мордочки собственных детишек?! Да, я, не колеблясь ни мгновения, отдам за Петечку и Ванечку жизнь, но ведь то же самое, повинуясь материнскому инстинкту, сделает бродячая кошка с помойки. Не смешиваются ли здесь разные в основе своей вещи? Да и ведь вы-то тоже, как ни верти, принадлежите к этому классу, и о себе-то можете судить наверняка. Вы – наши. По образованию, речи, манерам, способу мыслить и оценивать происходящее. Неужели Оля действительно полагает, что она когда-либо, с помощью какого-то хитрого фокуса, сможет видеть мир, как рабочий с Путиловского завода? А ты – как крестьянка деревни Калищи? Это решительно невозможно, противоестественно и, главное, никому не нужно, в том числе, мне кажется, и рабочим, и крестьянам. Я редко злюсь, ты это знаешь, но сейчас я злюсь страшно. От бессилия, от невозможности объяснить и доказать тебе, Оле и вам подобным, что мир устроен так, как он должен быть устроен, и попытки перепрыгнуть, логически опровергнуть или сломать это устройство не принесут никому и ничего, кроме горя и невинной крови.

Иногда мне кажется, что я сойду с ума. Я люблю вас всех, но… Оля хочет переустроить все разом с помощью террора и убийства случайных людей, а ты – полюбить ублюдка Туманова, который терроризирует половину петербургского общества самым низким образом. Он шантажирует мужчин оглаской неверности жен и их самих (для этого в своем Доме – который ты собираешься обихаживать! – он содержит целый выводок женщин низкого поведения), и тем уговаривает их вступать с ним в выгодные ему сделки (для некоторых деловых предприятий – представь! – нужно имя порядочного человека и вымышленное имя Туманова здесь не годится). А для их жен у него есть скупленные им векселя проигравшихся мужей и прочие уловки. Он укладывает их в постель, чтобы потом шантажировать мужей… И так далее, много лет, по одному и тому же порочному кругу…

Ты спрашиваешь, что тебе делать? Неужели это не очевидно?! Теперь уже окончательно ясно, что ты не сумеешь выстоять перед Тумановым в одиночку. Пока не поздно, иди под венец с Петром Николаевичем и займись переустройством и оформлением ваших супружеских (!) покоев в Люблине или Петербурге. Лучше та неопределенная жалость, про которую ты писала, чем горе, бесчестие и позор!

Софи! Я понимаю, что пишу жестоко, и где-то наверняка оскорбляю твои чувства. Ты не привыкла, и, может, даже не знала, что я могу быть такой. Прошу, поверь! Мною движет теперь лишь любовь к тебе и ужасный страх за твою судьбу. Я просто в панике, Софи!

Если хочешь, бросай все, приезжай и живи у нас, сколько пожелаешь. Никакого Туманова я и на выстрел к своему дому не подпущу. У тебя будет время и покой, чтобы принять окончательное решение. В свою очередь, обещаю тебе не надоедать своим обществом.

Все наши шлют тебе приветы и поцелуи. Ирочка недавно родила дочь, поэтому никуда не выходит и, по слухам, неважно себя чувствует. Как только малышка немножко окрепнет, Ирочка уедет на воды для поправки здоровья. Мари, как всегда, пуста и очаровательна. Бедняжка Кэти мечтает о женихах, но что-то их не видать. Жаль ее, ведь она добра и, в сущности, премиленькая, даже несмотря на косой глаз. Васечка надеется в ближайшее время на повышение по службе и потому много работает. Я его почти не вижу, но каждый раз он спрашивает о тебе, тревожится, и просит передать, чтоб ты держалась от мерзавца Туманова подальше. Какое, говорит он, было бы благодеяние для всех, если бы наша храбрая Софи оставила его тогда подыхать в грязи, в чухонской слободе. Тут я, конечно, с ним не согласна. Ты поступила так, как единственно и могла поступить. Но кто бы знал, что за этим воспоследует…

Целую тебя бессчетно раз и надеюсь на твое здравомыслие.

Твоя Элен Головнина