Прочитайте онлайн Герцогиня-дурнушка | Глава 17

Читать книгу Герцогиня-дурнушка
5218+17698
  • Автор:
  • Перевёл: А. И. Вальтер
  • Язык: ru

Глава 17

Париж, 1814–1815 годы

Примерно через месяц после ее появления в парижском обществе графиня Айлей уже считалась интересной англичанкой. А спустя несколько месяцев она стала почетной француженкой. Никто не отзывался о ней, используя такие банальные слова, как «гадкая» или даже «прекрасная». Она была «обаятельной» и прежде всего «элегантной».

Было широко известно, что сама герцогиня Ангулемская, племянница короля Людовика XVIII, советовалась с леди Айлей по таким каверзным вопросам, как выбор веера и других аксессуаров; ведь женская шляпка, перчатки, туфельки и ридикюль являлись наиважнейшими атрибутами истинно элегантной внешности.

Парижане ахнули, когда Тео сочетала коричневое с черным. И были еще больше потрясены, когда она появилась в черном вечернем платье из рубчатого шелка, расшитом аметистами, а позже – в пурпурном костюме для верховой езды с перчатками болотного цвета.

Они ахнули… и поспешили подражать.

Но более всего французам нравились немногословные остроумно-язвительные изречения Тео. Их собирали как драгоценные жемчужины. И даже беднейшие продавщицы лавок отпороли кружева со своих воскресных платьев, когда стало известно, что графиня Айлей заметила: «Надевайте кружева только тогда, когда собираетесь пройти обряд крещения. Точка».

Настоящую сенсацию вызвало ее следующее заявление: «Осмотрительность – синоним мудрости». Разумеется, все догадались, что она имела в виду не моду, а бесспорно неосмотрительное поклонение маркиза де Мобека третьей жене своего отца. И тогда некоторые парижане сделали поспешный вывод: «осмотрительная» женщина не станет носить такую массу драгоценностей. И действительно, графиня как-то сказала в адрес одной особо хвастливой леди: «Она носит на себе так много каратов, что похожа на огород».

Но как-то вечером леди Айлей вдруг появилась на балу в ожерелье, состоявшем не менее чем из восьми нитей бриллиантов, скрепленных изумительной бриллиантовой подвеской в форме груши. Именно тогда она мимоходом заметила, что, по ее мнению, женщина должна ночью соперничать с Млечным Путем. «Мы даем детям молоко, а благородным леди – бриллианты», – добавила графиня.

К тому времени, как Тео исполнилось двадцать три года, ее муж отсутствовал уже около шести лет. И ни один сыщик с Боу-стрит – правда, некоторые еще не вернулись в Лондон – не смог раздобыть о нем каких-либо известий. Тео всегда отвечала тем, кто ее спрашивал об этом, что ее муж «потерялся, как может затеряться мерзкий серебряный канделябр, подаренный двоюродной бабушкой».

Однако в глубине души она переживала. «Ведь молчание несвойственно Джеймсу? – спрашивала она себя. – Или я ошибаюсь?» Конечно, он отличался свирепым нравом – почти таким же, как у его покойного отца, и гнев мог заставить его жить в чужой стране, не вспоминая о своей прежней жизни. Но стал бы он предаваться гневу так долго? Неужели ему не захотелось бы вернуться домой и объясниться с ней начистоту?

А может, он обрел где-то за морями другую жизнь и другую… жену? Может, даже взял себе другое имя?

Это была очень неприятная мысль, но все же лучше так, чем то, что предполагал Сесил Пинклер-Рейберн, следующий по очереди претендент на герцогский титул. Наследник ее мужа и его жена Кларибел появились в Париже через несколько месяцев после Тео, захваченные потоком светских щеголей, устремившихся из Лондона на континент (хотя Кларибел оказалась не по-светски заботливой матерью и предпочитала оставаться дома со своими малышами). Сесил стал одним из самых частых собеседников Тео, когда обнаружилось (к ее величайшему удивлению), что им обоим очень нравится находиться в обществе друг друга.

Но Сесил не сомневался: если бы Джеймс был жив, то сразу же вернулся бы в Лондон, узнав, что стал герцогом. И согласно логике Сесила, раз он до сих пор не вернулся, значит, его наверняка нет в живых.

Тео старалась не думать об этом. Она прекрасно проводила время во Франции. Разыскивая старинные ткани, она отсылала их домой, своим ткачам. Кроме того, добывала, где только можно, рисунки греческих изделий и узоров и отправляла их на «Керамику Ашбрука». Бывала она и при французском дворе. Но печальная правда состояла в том, что при каждом своем успехе она с тревогой спрашивала себя: а что бы подумал об этом Джеймс?

Казалось, она таскала Джеймса за собой как молчаливого зрителя. Со временем она все больше забывала неприятные стороны их брака и вспоминала только о том, каким прекрасным другом он был и как поддерживал ее во время ее дебюта в качестве подпирающей стену «желтофиоли», безнадежно обожавшей лорда Джеффри Тревельяна.

Ее ближайшим другом теперь стал Сесил, хотя он ничуть не походил на Джеймса – ни характером, ни фигурой. Сесил значительно округлился, в особенности в том месте, где должна находиться талия. Теперь он больше заботился о палтусе в добром винном соусе, чем о высоте своего воротника, и усердно предавался своему новому увлечению. И он уже не гнался за модными излишествами (хотя именно это когда-то было для него весьма характерно). Но он не перестал вовсе следить за модой и теперь часто носил рейбернские шелка. В особенности Сесил ценил яркие шелковые галстуки – новый стиль в Париже, – так как они отвлекали внимание от его второго подбородка, недавно присоединившегося к первому.

– Это новый галстук? – спросила Тео, сидя с ним за чаем.

– Да, – ответил он и улыбнулся, отчего симпатичные морщинки разбежались от уголков его глаз. – Мой камердинер не хотел сочетать розовый галстук с фиолетовым фраком, но я привел ему ваш пример, и он сдался. Должен сказать, есть нечто поразительное в том, как охотно французы подчиняются диктату англичанки. Мне бы никогда не удалось переубедить своего камердинера без вашей поддержки.

Тео налила ему еще одну чашку чая.

– Я вам очень признательна за то, что вы не пытаетесь заставить меня предпринять какие-либо официальные действия относительно герцогства.

– Бог свидетель, я не стремлюсь получить титул, – ответил Сесил, пожав плечами. И он говорил правду. Сесил был веселым ленивцем и испытывал ужас перед обязанностями, сопряженными с управлением герцогством. – В титуле герцога мне кажется привлекательным только одно: если кто-либо из моих сотоварищей пэров убьет кого-нибудь, мы будем заседать в суде. Но ведь такое случается крайне редко, не так ли?

– Кровожадный негодник… – с теплой улыбкой сказала Тео.

– К тому же у меня более чем достаточно собственных денег. А вот мой тесть… Он в восторге от перспектив.

– Мы не можем объявить Джеймса мертвым, – поспешно проговорила Тео. – Ведь я все еще пытаюсь отыскать его. Думаю, мне лучше вернуться в Англию и выяснить, что случилось со всеми сыщиками с Боу-стрит, которых я послала на поиски. Возможно, поеду после Рождества, во время сезона… Я не могу навсегда остаться в Париже.

Сесил откашлялся и проговорил:

– Мой тесть тоже нанял сыщика два года назад.

– Этот человек ничего не узнал?

– Я не видел смысла говорить вам об этом, пока есть еще возможность отыскать Джеймса. Установлены определенные правила, знаете ли… Герцог должен отсутствовать в течение семи лет.

– Семь лет исполнится в следующем июне, – со вздохом сказала Тео, уставившись в свою чашку. – Ваш человек побывал в Индии? Помню, Джеймс как-то говорил об этой стране.

– Я спрошу, – ответил Сесил, тяжело поднимаясь с кресла.

Рождество 1814 года в Париже было восхитительным. Все в городе танцевали и веселились, как умеют только парижане. Но Тео чувствовала, как в ее душе постепенно нарастал гнетущий страх. Неужели с Джеймсом случилось что-то непоправимое?

Как ужасно! Ведь это она заставила его уехать из Англии, и, возможно, он погиб где-то на чужих берегах. Или хуже того – на борту затонувшего корабля. Ночами она не могла заснуть и бродила по комнате, мысленно представляя себе «Персиваль», захваченный штормом… И последний вздох Джеймса, исчезающего среди волн. Она отгоняла от себя эти картины и засыпала… Но тут же просыпалась с ясным осознанием: только смерть могла объяснить поведение Джеймса, ни разу не связавшегося со своим отцом.

Ставило в тупик и то, что она так переживала за отсутствовавшего и не заслуживавшего доверия супруга.

В конце концов, Тео встала как-то утром и почувствовала, что совершенно измучилась от чувства вины, от горя и от гнетущей тоски, никак не проходившей.

– Он действительно умер, – пробормотала она со вздохом. Но ведь шесть лет, почти семь – очень долгое время. А женаты они были всего два дня. Выходит, она скучала скорее по другу детства, а не по его краткому воплощению в качестве ее мужа.

Тео вызвала к себе Сесила. Они оба планировали вернуться в Англию в феврале.

– Подождем еще один год, – сказала она. – А после этого сделаем все необходимое, чтобы передать титул вам.

– А затем вы должны снова выйти замуж, – заметил Сесил. – Мы с Кларибел оба желаем вам счастливого замужества.

Но за какого мужчину выйти замуж? Это действительно был жизненно важный вопрос.

Тео мысленно составляла список желаемых качеств. Она бы хотела мужа с певческим голосом, потому что не могла забыть, как Джеймс пел ей на рассвете, после того как они всю ночь напролет занимались любовью. И чтобы мужчина был с голубыми глазами, с широкой улыбкой и чувством юмора. А также чтобы был великодушным.

Увы, не требовалось много ума, чтобы понять: ее список требований прямо указывал на мужчину, который отсутствует и почти наверняка умер. Тогда она попыталась убедить себя в том, что Джеймс – вероломный предатель. Так неужели же она действительно хотела принять обратно мужчину, женившегося на ней по приказу отца?

Ответ был неутешительный. Да, хотела. Конечно, при условии, что он будет заниматься с ней любовью, а после этого петь для нее.