Прочитайте онлайн Фрам — полярный медведь | II. ФРАМ КАПРИЗНИЧАЕТ

Читать книгу Фрам — полярный медведь
2816+869
  • Автор:
  • Перевёл: М. Олсуфьев
  • Язык: ru
Поделиться

II. ФРАМ КАПРИЗНИЧАЕТ

Онлайн библиотека litra.info

Это был настоящий прощальный вечер.

Никогда еще у цирка Струцкого не было более богатой программы. Гимнасты и эквилибристы. Лошади и слоны. Обезьяны и львы. Пантеры и собаки. Акробаты и клоуны. И все они состязались в ловкости и смелости, в выносливости и презрении к смерти, словно заранее решив оставить по себе неизгладимую память.

Публика переходила от волнения к взрывам хохота, от изумления к радости, доставляемой выходками паяцев в широких панталонах и колпаках с колокольчиком.

Всех пробрала дрожь при виде сальто-мортале гимнастов в черном трико. На груди у них был вышит белый череп. Они летали с одной трапеции на другую без защитной сетки, которая обычно натягивалась под ними.

— Хватит! Перестаньте! Довольно! — слышались отовсюду, из партера и с галерки, возгласы зрителей, испуганных этой безумной игрой со смертью.

Но гимнасты с белым черепом на черном трико только трясли головой: что значит «довольно»? Терпение, господа, у нас есть и другие номера!

Их было четверо: двое мужчин и две женщины.

Они раскачивались в воздухе на тонких трапециях, прикрепленных к колосникам цирка-шапито, под ослепительно горевшими лампочками. Перекликались, звали друг друга, повисая над пустотой то тут, то там и через секунду опять возвращаясь на прежнее место. Они скрещивались в воздухе, скользили, меняя руки, с одной трапеции на другую, соединялись в одну черную гроздь тел, разматывались цепочкой и вновь оказывались на раскачивающихся трапециях, улыбаясь онемевшей от страха публике и натирая ладони белым порошком, чтобы начать все снова.

Гимнасты соперничали в ловкости с белками, которые живут в лесу, но у белок нет на груди черепа. Им не грозит опасность сорваться от малейшей ошибки и разбиться насмерть на песке, утоптанном ногами людей и копытами лошадей.

Потом настал черед громадных слонов с пепельной кожей и ушами, как лопухи. Они грузно выступали на своих похожих на толстые бревна ногах, поднимали хобот, чтобы, как из душа, окатить себе спину холодной водой, вставали на дыбы и танцевали в такт музыке. Это были добродушные великаны. Они слушались тоненького прутика и забавно дудели в горн хоботом.

Не преминул появиться на арене и глупый Августин.

Как всегда, этот лопоухий простофиля показался совершенно некстати в глубине арены из-за бархатного, вишневого цвета занавеса. Фалды его фрака волочились по песку. Длиннущие туфли напоминали лыжи. Высоченный крахмальный воротничок казался надетой на шею манжетой. Костюм его дополняли пять напяленных один на другой жилетов и пестрый галстук. Нос у Августина напоминал спелый помидор, а кирпичного цвета волосы торчали, как иглы испуганного ежа. На пощечины и удары по голове широкой доской он не обращал никакого внимания. Внезапно на лбу у него выросла увенчанная красной лампочкой шишка, из волос вырвались пламя и дым. Когда он упал, споткнувшись о ковер, где-то в задней части панталон у него сама собой заиграла губная гармошка. Потом он стащил кухонные ходики и, пристегнув их на цепочку, принялся горделиво расхаживать по арене, подражая важному барину на главной улице города. Ходики оказались в то же время будильником и зазвонили у него в кармане в ту секунду, когда их хозяин обратился к нему с вопросом: не знает ли Августин, кто украл у него часы? После новых проделок, сопровождавшихся, по обыкновению, неистовым враньем, он поссорился с другими клоунами, Тото и Тэнасе, мешая им петь и требуя, чтоб они научили его этому искусству.

И как полагается, простофиля Августин неизменно оставался в дураках.

Голубоглазая девочка в белой шапочке забыла про только что испытанные страхи и уже не цепляется за рукав дедушки: раскрасневшаяся от хохота, она топает ножками.

Топал ногами и Петруш в своем поношенном пальтишке. Не обращая внимания на строгий взгляд билетера в синей ливрее с позолоченными пуговицами, он все еще стоял в партере, у самой арены.

К счастью, в это время сзади к Августину подошел осел, схватил его зубами за панталоны и уволок с арены, чтоб тот не путался под ногами.

Японские акробаты виртуозно жонглировали тарелками, бутылками, мячами, апельсинами и серсо. Потом был парад лошадей, и наездница в короткой юбочке показала чудеса вольтижировки. Ее сменил силач, который выдержал на груди тяжесть мельничного жернова с пятью стоявшими на нем людьми, пока другие атлеты не разбили жернов молотками. Обезьяны обедали за столом и катались на автомобильчике, который был не больше детской коляски. Шофером была тоже обезьяна. Она умела ездить только на большой скорости и отчаянно, не переставая, сигналила. На крутом вираже автомобильчик перевернулся посреди арены, и самая старая из обезьян в наказанье схватила незадачливого шофера за уши и пинком прогнала его прочь. Но самой забавной была обезьянка, умевшая играть на гармонике и курить.

Онлайн библиотека litra.info

Вдоволь насмеявшись, зрители снова склонились над программами.

Послышался нетерпеливый шорох.

Недоставало Фрама, белого медведя.

Почему Фрам заставляет себя ждать?

Этого еще никогда не бывало.

Фрам превосходил в искусстве всех цирковых зверей. Он не нуждался в укротителе. Не нужно было понукать его хлыстом или показывать что делать. Он выходил на арену один, на задних лапах, выпрямившись во весь рост, как человек. Отвешивал поклоны вправо и влево, вперед и назад. Под грохот аплодисментов прогуливался вокруг арены, заложив передние лапы за спину. Потом требовал лапой тишины и самостоятельно начинал свою программу: лазил на шест, как матрос на мачту корабля, катался на громадном велосипеде, уверенно переезжая шаткие мостики, делал двойные сальто-мортале и пил из бутылки пиво.

Он умел быть смешным и серьезным.

Лапой вызывал из партера или с галерки охотников бороться с ним или боксировать. И на галерке всегда находился желающий помериться с ним силами. Обычно это был один из цирковых атлетов, нарочно с этой целью смешавшийся с толпой. Поединок вызывал дружный смех, потому что Фрам был очень сильный, но в то же время совсем ручной и большой шутник. Одним мягким толчком он нокаутировал противника, потом, размахивая лапой, принимался считать: раз, два, три, четыре, пять… Покончив со счетом, он хватал противника под мышки, поднимал его и кидал, как тюк, на песок. Тот кубарем катился под ноги публике и вставал, отряхиваясь, под всеобщий хохот.

Расправившись с одним, Фрам лапой вызывал другого: кто еще охотник? Выходи, не робей!

Но охотников больше не находилось. В ответ ему слышался смех. Белый медведь с презрительной жалостью складывал лапы: чего ж, мол, смеетесь? Кишка тонка?.. Там, наверху-то, каждый храбрец!..

Его прыжки через голову, его акробатические упражнения на передних лапах, номер, когда он шел колесом вокруг арены, вызывали изумление и бурный восторг.

Дети любили Фрама за то, что он их смешил.

Взрослые восторгались им потому, что было и в самом деле удивительно, как громоздкий и дикий зверь, завезенный из ледяных пустынь, может быть таким ручным, понятливым и подвижным.

Представление, на котором отсутствовал Фрам, было как обед без сладкого.

Другое дело мисс Эллиан со своими двенадцатью бенгальскими тиграми. Ее номер показывал, что может сделать женщина только взглядом и тоненьким хлыстиком из самых свирепых хищников азиатских лесов. Она держала всех в напряжении. Когда тигры уходили, публика облегченно вздыхала.

Появление Фрама зрители встречали совсем иначе. Это был громадный, могучий зверь, рожденный в стране вечных льдов, но кроткий, как ягненок, и понятливый, как человек. Для его номеров не нужно было ни хлыста, ни повелительного взгляда. Не нужно было показывать ему место на арене или напоминать ежеминутно, что он должен делать. Его наградой были аплодисменты.

А Фрам любил аплодисменты.

Видно было, что он понимает их смысл и ждет их, что они доставляют ему удовольствие.

Да, он любил аплодисменты и любил публику, особенно детей. Заметив, что мальчик или девочка грызет конфету, он протягивал лапу: пусть угостит и его. Благодарил, по-солдатски прикладывая лапу к голове. Если ему доставалось несколько конфет, он съедал только одну, а остальные предлагал, вытянув перевернутую лапу, другим детям, словно догадываясь, что не все они одинаково часто лакомятся сластями. Какой-нибудь смельчак спускался на арену за гостинцем. Фрам гладил его по головке огромной лапой, внезапно становившейся легкой и мягкой, как рука матери.

Онлайн библиотека litra.info

Мальчика, получавшего конфеты, он не отпускал обратно на галерку, где тесно и плохо видно, а, перегнувшись через барьер, подхватывал лапой стул, ставил его в ложу и знаком приглашал счастливца сесть. Если же тот не решался, конфузился или боялся, белый медведь поднимал его двумя лапами, сам сажал на стул и, приложив к морде коготь, приказывал сидеть смирно и ничего не бояться. Потом поворачивался к билетерам, показывал им на мальчика и клал себе лапу на грудь: пусть знают, что это его подопечный и что он за него отвечает.

Как же после этого было не любить Фрама? Как мог он не быть всеобщим баловнем?

И вдруг теперь Фрам почему-то заставляет себя ждать. Его нет. Программа близится к концу. Его номер давно позади.

Публика начинает громко протестовать.

В первую очередь, конечно, галерка. Потом дети в партере и ложах:

— Фрам!

— Где Фрам?

— Почему нет Фрама?

— Фрама!

Голоса сливаются в хор и скандируют:

— Фра-ма!

— Фра-ма!

Раздавались в этом хоре и голоса совсем маленьких ребят, которые еще даже не умели как следует произносить слова, но тоже требовали права участвовать в общей радости:

— Фла-ма!

— Фла-ма!

Светлокудрая девочка в белой шапочке вовсе позабыла о том, как она в страхе просила дедушку отвести ее домой. Теперь и она изо всех сил хлопает в ладошки:

— Фрама!

— Фрама!

— Фрама! — кричит Петруш, который видел ученого белого медведя только на расклеенных в городе афишах, но знал про него все от других мальчиков.

— Фрама!

— Дамы и господа! Уважаемая публика!.. — попробовал успокоить зрителей директор, выйдя на середину арены.

Но никто его не слушал. Голоса перебивали его, публика продолжала требовать:

— Фрама!

— Фрама!

— Фрама!

Глупый Августин, Тото и Тэнасе появились в шкуре белого медведя. Так обычно изображали они, дурачась, Фрама, вызывая хохот публики, когда его номер кончался.

Но прежде их ждал на арене настоящий Фрам.

Он садился на барьер, как человек, подпирал морду лапой и снисходительно смотрел на дурачества паяцев. Он понимал шутки и, возможно, даже смеялся про себя.

Когда ему казалось, что клоуны играли свою роль плохо и подражали ему неудачно, он вставал и вступал в игру: хватал обеими лапами медвежью шкуру, под которой скрывались Тото и Тэнасе, и тряс ее, как мешок с орехами, потом подбирал вывалившихся паяцев, сажал их на барьер — Тото по одну сторону от себя, Тэнасе по другую- и прижимал им головы лапой, чтобы они сидели смирно, глядели на него и учились клоунскому искусству.

Для наглядности Фрам принимался изображать самого себя. Его смешные гримасы повторяли все, что он раньше проделывал внимательно и всерьез. Глупый Августин топтался вокруг него и орал во всю глотку, открывая накрашенный до ушей рот:

— Учись, Тэнасе! Учись, Тото!.. Браво, Фрам!..

Он топал ногами, катался по песку, вставал и снова принимался паясничать, пока Фрам не поворачивался к нему, глядя на него строгими глазами и словно говоря: «Слушай, рожа, не довольно ли валять дурака?»

Тогда Августин пятился, путаясь в фалдах фрака, и не произносил больше ни слова.

Теперь тройка клоунов никого не развеселила. Из их появления в медвежьей шкуре и подражания Фраму ничего не вышло. Публика снова принялась свистеть и топать ногами, вызывая белого медведя:

— Фрама!

— Фрама!

— Фрама!

Вишневый занавес в глубине арены, из-за которого выходили животные, гимнасты и акробаты, заколыхался, то раздвигаясь, то сходясь обратно.

Там что-то происходило, но что именно — никто не знал.

Директор еще два раза появлялся на арене, но ему даже не давали начать: «Дамы и господа, уважаемая публика!..» «Уважаемая публика» затыкала ему рот неимоверным гамом:

— Фра-ма!

— Фра-ма!

Директор пожимал плечами и ретировался за вишневый занавес.

— Не понимаю, что происходит, — сказал старый господин белокурой внучке. — Уж не заболел ли Фрам? Возможно, он не в состоянии выступать…

Но девочка ничего не слышала, не желала слышать: хлопая в ладошки и топая ногами, она кричала вместе со всеми:

— Фрама! Фрама!

— Этот медведь начал капризничать. Слишком его избаловали!.. Он, наверно, воображает себя великим артистом. Точь-в-точь, как люди, милочка, — сказала своей соседке дама с острым носом и тонкими губами.

— Я того же мнения, дорогая, — согласилась с ней ее соседка, такая же остроносая, но с еще более тонкими губами.

Онлайн библиотека litra.info

Обе страдали желудком. Им было прописано есть только вареный картофель, и то без соли. Поэтому все на свете казалось им скверным и скучным, все, по их мнению, капризничали. Весь вечер они морщили нос и ни разу не аплодировали. Мисс Эллиан с бенгальскими тиграми им не понравилась. Не угодили и гимнасты в черном трико с вышитым белым шелком черепом, которые ежесекундно рисковали жизнью. Ни одной улыбки не мелькнуло на их постных лицах, когда выступали со своими комичными проделками глупый Августин, Тото и Тэнасе.

Это были очень надменные дамы. Лучше бы они вообще остались дома и легли спать. Но тогда нельзя было бы рассказывать завтра обо всем, что они видели и раскритиковали.

— Все ясно. Медведь просто капризничает. Издевается над публикой.

Кудрявая девочка в белой шапочке перестала топать. Она слышала этот разговор, потому что остроносые дамы сидели в ложе рядом. Она покраснела, набралась храбрости и выступила в защиту своего любимца:

— Он вовсе не капризничает. Фрам никогда не капризничает.

— Это еще что такое? Ты, девочка, дурно воспитана!

Дамы обиделись и надменно посмотрели на нее сквозь лорнет.

Девочка залилась румянцем.

Но оказавшийся тут же Петруш чуть не захлопал в ладоши, чуть было не крикнул: «Молодчина! Так им и надо! Правильно, что ты поставила их на место!»

— Веди себя прилично, Лилика! — пожурил ее дед, впрочем, больше для вида, потому что в душе был с ней согласен.

— Но ведь они сказали, дедушка, что Фрам капризничает и издевается над нами… Фрам никогда не капризничает!

Дедушка хотел еще что-то прибавить, но не успел.

В цирке вдруг стало тихо.

Топание и крики прекратились, и на арену ковром легла тишина. Такая тишина, какой не было ни когда с трапеции на трапецию перелетали гимнасты в черном трико, ни когда мисс Эллиан клала голову в пасть тигру.

Из-за бархатного вишневого занавеса показался Фрам.

Одна лапа еще держала поднятый край занавеса.

Он остановился и обвел взглядом цирк: множество голов, множество глаз в ложах, партере и на галерке.

Медведь выпустил занавес.

Прошествовал на середину арены. Поклонился, как всегда, публике,

— Фрам!

— Браво, Фрам!

— Ура! Браво, Фрам! Ура!

Фрам неподвижно стоял среди арены, громадный, белый как снег. Точно так стоят его братья в стране вечных снегов на плавучих ледяных островах, поднимаясь на задние лапы, чтобы лучше видеть, как другие белые медведи уплывают в безбрежный океан на других ледяных островах.

Он стоял и глядел в пространство.

Потом шагнул вперед и провел лапой по глазам, словно снимая лежавшую на них пелену.

Аплодисменты стихли.

Все ждали что будет дальше.

Все думали, что Фрам готовит какой-то сюрприз. Вероятно, новый номер, труднее всех прежних. Обычно он начинал свою программу без промедления. И тишины требовал сам. Теперь же она, казалось, удивляла его.

— Фокусы! Смотрите, как он ломается! — пискливым голосом заметила одна из остроносых дам.

Петруш едва сдерживался, переступая с ноги на ногу и покусывая губы.

Голубоглазая девочка пронзила надменных дам возмущенным взглядом, но ничего не сказала: дедушкина рука лежала на ее плече…

Рядом с Фрамом возвышался обтянутый белым сукном помост, на который он обычно поднимался, чтобы поиграть гирями и показать эквилибристику с шестом. Публика кидала ему апельсины, а он ловил их пастью.

Вот он уселся на край помоста и стиснул голову передними лапами — поза человека, которому хочется собраться с мыслями или вспомнить что-то важное, а может, и такого, который что-то потерял и пришел в отчаяние.

— Видишь, милочка, как он над нами издевается! — обиженно проговорила одна из остроносых дам. — И за что, спрашивается, мы платим деньги?! За то, чтобы над нами издевался какой-то медведь!..

Дедушкина рука чуть сжала плечо кудрявой девочки в белой шапочке. Он чувствовал, что внучка кипит и готова ринуться в бой за своего Фрама.

Но Фрам и в самом деле вел себя на этот раз непонятно. Медведь, казалось, забыл, где он, забыл, чего ждет от него публика.

Забыл, что две тысячи человек глядят на него двумя тысячами пар глаз.

— Фрам! — раздался чей-то ободряющий голос. Белый медведь вскинул глаза…

«Ах да, — словно говорил его взгляд. — Вы правы! Я — Фрам, и моя обязанность вас развлекать…»

Он беспомощно развел лапами, поднес правую ко лбу, потом к сердцу, потом снова ко лбу и опять к сердцу. Что-то, видно, не ладилось, произошла какая-то заминка…

Еще несколько мгновений назад, раздвигая вишневый занавес, он думал, что все будет по-прежнему: публика, дети, аплодисменты подтверждали эту иллюзию.

А теперь опять все забылось. Зачем он здесь? Что хотят от него эти люди?

— Он болен, дедушка! — дрогнувшим от жалости голосом произнесла голубоглазая девочка. — Болен!.. Почему его не оставят в покое, если он нездоров?

Девочка забыла, что она тоже топала ножками, хлопала в ладоши и кричала вместе со всеми: «Фрама! Фрама!»

Как мучает ее теперь за это совесть! В голубых глазах стоят слезы раскаяния.

Но дедушка, который был учителем, много повидал на своем веку и прочел много книжек, дал другое объяснение:

— Нет, Лилика, он не болен! Тут что-то более серьезное… Настал час, когда он больше не пригоден для цирка. Так бывает со всем белыми медведями. Четыре, пять или шесть лет они не знают себе равных как артисты. Потом на них что-то находит. Никто не знает, почему. Может быть, это — зов ледяной пустыни, где они родились… Но они уже больше не в состоянии проделывать те штуки, которые всех удивляли. Они снова становятся обыкновенными белыми медведями и живут так много лет, может быть, слишком много… Иногда они вспоминают то, что знали прежде, принимаются плясать, повторяют когда-то выученные движения. Но бессознательно, бессвязно, невпопад. Как цирковой артист, Фрам с сегодняшнего вечера больше не существует!..

— Не может этого быть, дедушка! Не говори так, дедушка!

По голосу внучки, по тому, как дрожало под его рукой ее плечо, старый учитель понял, что она сейчас расплачется. Но промолчал.

Онлайн библиотека litra.info

Курносый мальчик с блестящими глазами все слышал. Ему тоже не верилось.

И страшно хотелось как-нибудь утешить Фрама.

А Фрам закрыл глаза лапами и стал очень похож на плачущего человека.

Наконец он встал и сделал всем прощальный знак, протягивая лапы, как он делал каждый вечер, когда кончался его номер и гром аплодисментов сопровождал его до самого выхода.

Потом опустился на все четыре лапы и сразу превратился в обыкновенное животное.

И все так же, на четырех лапах, понурив голову, направился к вишневому занавесу.

Публика опешила. Никто ничего не понимал. Никто не кричал, никто не свистел, никто не звал его обратно.

Петруш, курносый мальчик с блестящими глазами, подавил горестный вздох.

Вишневый бархатный занавес сдвинулся и скрыл Фрама.

Все сторонились его в узких кулисах, которые вели к конюшням и зверинцу. Никто не осмеливался приблизиться к Фраму. Белый медведь сам вошел в свою клетку и улегся, положив голову на вытянутые лапы, в самом темном углу, мордой к стенке.

— Что все это означает? Чистое издевательство!.. — послышался сердитый голос одной из остроносых дам. — Мы заплатили деньги. В программе напечатано: «Белый медведь Фрам. Сенсационное прощальное представление!» Сенсационная глупость! Сенсационное издевательство над публикой!..

В глазах девочки стояли слезы. Петруш только глянул на надменных дам и с досады принялся крутить на своем пальтишке пуговицу. Пуговица оторвалась.

— Ах, черт!

Надменные дамы сердито посмотрели на мальчика, вероятно, подумали, что это восклицание относится к ним, а не к пуговице.

Появившийся на арене глупый Августин кувыркался, расплющивая о песок свой похожий на помидор нос, гонялся за собственной тенью.

Но он никого не развеселил. Никто не смеялся.

За вишневым занавесом директор цирка просматривал список артистов и животных. Список был прибит гвоздями к черной доске. Вид у директора был мрачный. В руке он держал синий карандаш.

Наконец он решился и жирной чертой вычеркнул из списка имя Фрама, белого медведя.

Онлайн библиотека litra.info