Прочитайте онлайн Фрам — полярный медведь | XV. НАНУК

Читать книгу Фрам — полярный медведь
2816+863
  • Автор:
  • Перевёл: М. Олсуфьев
  • Язык: ru
Поделиться

XV. НАНУК

Онлайн библиотека litra.info

Океан был пепельно-зеленым, студеным и страшным. О приветливой, веселой синеве теплых морей в нем не было и помина.

Даже при ослепительном свете полярного солнца во время полугодового полярного дня красота Ледовитого океана остается суровой, дикой и полной тревоги. Так, по крайней мере, говорят все побывавшие там путешественники.

На сколько бы времени их ни заносило в эти неприютные просторы, вначале их всегда поражало необыкновенное величие редкого зрелища. Его новизна. Его трепетная красота. Неподвижно стоящее в небе солнце. Лучи, играющие на серебряной ряби. А кругом ровный, водный горизонт, без единой полоски суши.

Не видно ни корабля, ни лодки. Нигде ни души. Лишь безбрежность зеленых вод, по которым, влекомые течением, скользят к югу ледяные горы — таинственные галеры без парусов, без руля и без гребцов.

И редко когда от одного края горизонта до другого перечеркнет небо, шелестя крыльями, стая невесть откуда и куда летящих птиц.

Во всем этом есть красота. Непонятная, тревожная.

Вначале путешественник заворожен. Но уже через неделю красота эта начинает тяготить его, нагнетая в душу безысходную жуть. Превращается в муку, в давящий кошмар.

Все то же неподвижное солнце среди неба. Все то же сверкание лучей в чешуйках ряби. Все те же пустынные дали. Все те же льды, плывущие из одной неизвестности в другую. Утомленный однообразием этого зрелища глаз требует перемены.

Хоть бы увидеть корабль или сушу! Хоть бы услышать человеческий голос! Пристать бы сейчас к берегу с теплым, мягким песком, с садами, где звенят соловьиные трели! Несбыточная мечта!

Здесь суровая пустыня Ледовитого океана. Здесь властвуют одиночество и мороз. Угнетает даже ослепительный свет. Хочется другого освещения: утреннего, закатного, осеннего, весеннего, а не этого вечного полдня с пригвожденным к голубому небосводу солнцем, холодным, сверкающим, зубастым.

А если здесь и бывают перемены, то только к худшему: шторм, пурга или туман.

Тогда небо окутывается снежной пеленой. Плавучие льды возникают из тумана и снова исчезают, как призраки, как тени из мира теней.

Именно такой непроглядный туман скрыл солнце, когда Фрам уплывал на своей льдине. Он опустился внезапно, окружил льдину, заволок небо, спрятал дали. Белый, непроницаемый, ватный полог, который заглушил даже плеск воды. Фрам свернулся клубком на своем ледяном ложе и закрыл глаза, безразличный ко всему на свете.

В туман ли, в ясную ли погоду, плавучая льдина одинаково понесет его к другим пустынным просторам. Ему хотелось надолго заснуть и проснуться у зеленого берега, с лужайками и цветами, с людьми и музыкой, с аллеями в парках, где играют на желтом песке, гоняясь за серсо, дети в белых, синих, красных костюмчиках.

Но это было возможно разве что во сне.

Во сне Фрам видел себя снова посреди арены в цирке Струцкого. Ему кричат: «Браво!», аплодируют. Он снова со своим закадычным другом, глупым Августином. Они соревнуются в сальто-мортале. Парик клоуна кирпичного цвета, а нос похож на спелый помидор. И снова ласковая, дружеская рука гладит его белую шкуру, и он понимает все, что ему говорят. Видит, как нежные детские пальчики робко протягивают ему корзиночку с леденцами. Он знаками подзывает другого малыша и делится с ним гостинцем. Да, там его любили и понимали. А здесь неизвестно куда занесет его влекомая течением льдина.

Позади остался маленький, смешной, верный и шустрый друг. Фрам бросил его, чтобы не нарушать распорядка той жизни, для которой был рожден медвежонок: простой, дикой и суровой, управляемой законами Заполярья. Теперь он опять один как перст. Пристанет ли к острову его льдина через час или через неделю, он знал, что жизнь в этих пустынях будет для него повсюду одна и та же. Везде он будет глупым Августином в медвежьем обличье. Клоуном, которого ждет одинокая старость. Несчастным шутом, которому нельзя иметь друга, потому что те, с кем ему захочется подружиться, переймут его цирковые номера. Они не станут учеными медведями, но перестанут быть дикими, будут ни то, ни се.

Фрам дремал на плавучей льдине, среди обступившего его со всех сторон тумана — не то грезил, не то видел сны.

Иногда из гущи тумана возникала и оставалась позади громадная тень. Может быть, суша, а может, другая льдина, еще тяжелее, еще больше той, на которой он плыл. Лежа с полузакрытыми глазами, Фрам не ощущал необходимости встать и дойти до края своего ледяного корабля, чтобы лучше рассмотреть, что он оставил позади.

Он дремал, мечтая о далеком мире, о людях, о городах с ярко освещенными улицами.

Когда туман рассеялся и снова показалось солнце, Фрам обвел безрадостным взором горизонт. Он был по-прежнему пустынным. Ни одной окутанной дымкой полоски — далекого острова, ни одного утеса над зеленой водой, ничего! Ну и пускай! Даже если бы вдали и показались очертания неведомого острова, что доброе ждало бы его там?

Плавучие льды редели. Часть их рассеялась в океанских просторах, часть отстала, иные уплыли вперед. Океан стал еще пустыннее. Фрам почувствовал себя еще более одиноким. Повернувшись на другой бок, он заснул.

Прошло немало времени, пока его не разбудил сильный толчок, оборвавший чудесный сон. Ему хотелось, чтобы этот сон никогда не кончился, настолько он был прекрасен.

Первым делом Фрам лениво зевнул. Потянулся. Потом открыл глаза — посмотреть, что случилось. Глаза изумленно расширились. Он поднялся. Льдина его вошла в глубокий, узкий фиорд с высокими берегами. Такого он еще никогда не видывал за все свои скитания по северным пустыням.

Справа и слева высились, похожие на хрустальные стены, отвесные ледяные берега. Они отражались в лежавшей между ними узкой полоске тихой воды, и поэтому казалось, что в ней затонули другие такие же хрустальные стены.

Сквозь прозрачный лед этих стен струился мягкий иссиня-зеленый сказочный свет. И никак нельзя было понять, откуда он. Сверху, из небесной лазури? Снизу, отраженный зеркалом фиорде? Или же это — сверкание льдов? Возможно, все вместе… Разные источники света, слитые воедино, как нежное, успокоительное освещение осеннего дня в теплых странах, когда в воздухе разлита беспричинная, сладостно-щемящая грусть, грусть близкого конца…

Льдина занесла Фрама в один из самых живописных уголков мира, тех чудес природы, ради которых люди едут за тридевять земель с фотографическими аппаратами или натянутым на подрамник холстом; чудес, о которых пишут книги, сказки и поэмы.

Но красота эта, как и все, что Фрам видел за последнее время в полярных пустынях, не вызвала у него никакого восторга. От былого нетерпения, с которым он так жадно разглядывал с палубы парохода первый представший его взору остров, не осталось и следа. Красотой не заменишь ни обеда, ни тепла.

Еще один пустынный остров — только и всего!.. Высоко, между хрустальных стен, виднелось небо. И то же небо повторялось опрокинутым в неподвижной глади фиорда.

Очень красиво, а какая польза?

Но раз уже льдина занесла его сюда, Фрам решил обследовать и эту пустыню с ее бесполезной красотой. Его глаза стали искать подходящее место, где можно было бы высадиться и вскарабкаться наверх.

Тщетная попытка!

Прозрачные стены фиорда отвесно уходили вглубь. Ни выступа, ни трещины: два гладких ледяных зеркала от неба до зеленой пучины.

Мерно, едва уловимо покачивался ледяной плот. Фрам оттолкнулся лапой, чтобы он вышел из фиорда и течение вынесло его к другому, более удобному для высадки острову. Льдина накренилась, сделала полоборота и стала, приткнувшись к прозрачной отвесной стене. Фрам уперся передними лапами и оттолкнулся сильнее. Но вместо того чтобы направиться к выходу, льдина в нерешительности остановилась посреди фиорда, закачалась, повернулась и не спеша тронулась в глубь залива, в его скрытый от глаз конец.

Фрам вытянул лапы и положил на них морду. В конце концов ему было все равно. Пусть плывет куда хочет!

Полоска воды еще более сузилась. Свет стал слабее и мягче. Потом ледяные стены вдруг раздвинулись, как полотнища занавеса.

Онлайн библиотека litra.info

Перед глазами Фрама открылась полого спускающаяся к воде полукруглая котловина, окаймленная высокими ледяными берегами; она заканчивалась настоящим пляжем.

Идеальное убежище, словно крепостной стеной защищенное от ветров и океанских бурь, согреваемое полярным полуденным солнцем. Небольшой оазис среди льдов, с пробивающейся сквозь снег травкой, с алыми и желтыми пятнами полярных маков на зеленом бархате мха.

У самой воды стоял мальчик с удочкой.

Мальчик был одет в кожу и меха; на ногах у него были пимы — меховые сапоги выше колен. За поясом, в ножнах, нож по мерке хозяина; на голове — непомерно большая меховая шапка. Лицо чугунно-бронзовое; глаза маленькие и раскосые.

Мальчик так напряженно следил за своей удочкой, что не заметил приближения льдины и поднял глаза лишь тогда, когда дрогнула вода.

Увидев белого медведя на льдине, он вскрикнул. Фрам хорошо знал не только свое клоунское ремесло, но и детей. Знал, что у него есть только один способ рассеять страх рыболова.

Поэтому, не покидая своего ледяного плота, он принялся козырять, кувыркаться, проделывать сальто-мортале и даже завертелся в вальсе.

Мальчик протер глаза, моргнул и вытаращил их. Попятился, однако не убежал.

Онлайн библиотека litra.info

Фрам продолжал представление, пока льдина не пристала к берегу. Проделав великолепное сальто-мортале, он оказался рядом с маленьким эскимосом. Тот уже раскаивался, что не бросился бежать, не позвал на помощь, не поднял тревоги.

Но было слишком поздно.

Его ноги прилипли к земле. Голос замер в горле. С легким вздохом он стал покорно ждать своей участи, ждать, когда медведь, по своему медвежьему обычаю, навалится ему на грудь.

Удочка задрожала в руке. Мальчик выронил ее. Он не смел даже нагнуться, чтобы ее поднять, так же, как не решался бежать или крикнуть.

Фрам смотрел на него с нежностью.

Почему его так боится этот детеныш эскимоса? Ему неизвестно, что он, Фрам, друг и радость детей? Вспомнив о своих далеких маленьких друзьях, Фрам протянул лапу, собираясь погладить его по головке.

Рыболов закрыл глаза и задрожал, как осиновый лист, решив, что настал его последний час…

Но лапа легонько погладила сперва шапку, потом лицо мальчугана. Это была ласка. Да, ласка! Никто и никогда еще не ласкал его так нежно в хижине, приютившейся за обледенелой прибрежной скалой!

Мальчик с опаской открыл раскосые глаза. Нет, они не обманули его, и это не сон: перед ним действительно медведь, самый настоящий белый медведь из костей, мяса и шкуры. И медведь гладит его по голове!

Все было точь-в-точь, как в тех сказках, которые рассказываются в хижинах зимой, когда начинается долгая полярная ночь. Тогда все собираются вокруг светильника с тюленьим жиром, и старики начинают сказку про заколдованных медведей.

То прерываясь, то снова начинаясь, сказка неторопливо рассказывается дремлющим дедом или бабкой, словно разматывается нитка с большого, путаного клубка. И сказка эта похожа на все сказки мира.

Только там, в теплых странах, речь идет о садах с золотыми яблочками, о медных лесах, о вещих конях и жар-птицах. Здесь же, в полярных льдах, о чем рассказывать, как не о белых медведях?

И в самом деле, в эскимосских сказках всегда выступают заколдованные медведи, которые были когда-то людьми и умеют говорить и у которых где-то, еще севернее, есть свое медвежье царство.

Понемногу юный эскимос пришел в себя и осмелел. Значит, в сказках говорится правда! — обрадовался он. — Есть такие медведи!

Словно угадав его мысли, Фрам отступил на шаг и показал три искусных сальто-мортале, которые, он знал, безошибочно и навсегда завоевывают доверие и любовь детворы.

Потом поднял лапой удочку и вложил ее в руку ошеломленного рыболова.

Сомнений больше быть не могло. Это был настоящий заколдованный медведь!

Мальчик радостно засмеялся, раскрыв рот до ушей, и осмелился дотронуться до шкуры Фрама: живой, всамделишный медведь! Не кусается, не норовит повалить наземь и растерзать. Не ревет, а, наоборот, ласково гладит по головке и показывает разные интересные штуки. Умеет прыгать через голову. Во всем племени эскимосов не найти такого ловкача!

Такое чудо должны видеть и другие. Все остальные эскимосы, которые сейчас зарывают в лед охотничью добычу за стойбищем, в другом конце котловины. Мальчик рванулся было — хотел сбегать туда и позвать их, — но Фрам остановил его, опять положив ему лапу на голову.

Ему была известна другая, более правдивая сказка, без заколдованных медведей.

Сказка о том, как однажды охотник-эскимос застрелил медведицу, как связанного медвежонка отнесли в стойбище и бросили в угол хижины; о том, как он уцелел только благодаря счастливой случайности. Поэтому Фрам вовсе не торопился знакомиться с родичами мальчика. Боялся как бы встреча не кончилась плохо.

Повернув мальчику голову, он лапой подал ему знак стоять на месте. Тот послушался, понимая, что заколдованному медведю нужно повиноваться. Странным казалось только, почему он молчит. В стариковских сказках ясно говорилось, что заколдованные медведи умеют петь, плясать и разговаривать. Этот же всего только пляшет.

Чтобы узнать, говорит ли и этот медведь, он решил себя назвать:

— Меня зовут Нанук. А тебя как?

Фрам заурчал в ответ. Когда-то его научили писать палочкой на песке: «ФРАМ».

Но произнести свое имя было другое дело. Даром речи он не обладал. Он был всего лишь дрессированным медведем, а не заколдованным.

Нанук был разочарован. Заколдованный медведь не разговаривает! Он ждал большего. Впрочем, может быть, медведь говорит не на эскимосском, а на другом языке, как говорят белолицые рыболовы и охотники на тюленей, чьи корабли каждый год заходят в их фиорд, чтобы обменять крепкие напитки, ружья, патроны, дробь, порох и бусы на шкуры белых медведей, тюленей, песцов и черно-бурых лисиц. Такая возможность не была исключена.

На первых порах, желая удивить заколдованного медведя, он позвал его, чтобы показать свои игрушки. Фрам последовал за ним вдоль изгиба бухты до суженного льдами устья фиорда. Там у Нанука были спрятаны все его сокровища. В тени, куда никогда не заглядывали солнечные лучи, у него была построена из льда и снега круглая хижина с ледяными окнами и входом, похожим на устье печи, — точная копия настоящих ледяных хижин, в которых живут эскимосы.

Маленькая хижина, построенная маленьким человеком.

Оттуда, засунув по локоть руку, Нанук вытащил пару маленьких, вырезанных из кости, лыж. Потом коньки, тоже костяные. Рыболовные крючки, клубок волосяной лески.

Желая убедиться, насколько восхищен Фрам, мальчик вскинул на него глаза.

— Погоди, это еще не все… — сказал он. — Приготовься увидеть такое, чего ты уже наверно не ждал…

Из тайника в глубине маленькой хижины он вытащил ржавый нож с отломанным концом, лук и стрелы с костяным наконечником, маленькое копье, сделанное по образцу тех, которыми бьют тюленей, несколько стреляных гильз, наконец пращу.

Достав все эти предметы, он разложил их рядком, поднялся на ноги и уперев руку в бедро, стал ждать, что скажет, как выразит заколдованный медведь свое изумление и одобрение.

Может быть, он думал, что одним мановением лапы тот обратит его игрушки в настоящее, смертоносное оружие, которым охотились его отец и все его родичи. Это вовсе не удивило бы его. Ведь именно так происходило в сказках о заколдованных медведях! Когда встретишь такого медведя, достаточно пожелать чего-нибудь, чтоб твое желание тотчас исполнилось. Его поэтому не удивило бы, если бы его маленькая хижина вдруг выросла, лыжи и коньки тоже, потом копье и лук со стрелами. Если бы сломанный нож обратился в грозный клинок, а тот, что он носит за поясом — другая железка, выброшенная за ненадобностью кем-то в их хижине, — в кинжал, которым убивают медведей.

Все это нисколько не удивило бы его. Зато его очень удивило, что заколдованный медведь смотрит на его сокровища совершенно равнодушно.

И в самом деле, Фрам смотрел на них с совсем другими чувствами, и, обладай он даром речи, вероятно, мог бы много чего сказать по этому поводу.

Как непохожи были эти игрушки на те, которыми играли ребята в далеких теплых странах! Мячи. Серсо. Жестяные заводные автомобили. Триктрак. Разноцветные кубики. Занимательные книжки с рассказами и с картинками. Плюшевые медведи с бусинками вместо глаз. Смешные плюшевые обезьянки с музыкой в животе. Губные гармошки. Паяцы на пружинах. Волшебные фонари. Воздушные шары… Да мало ли еще чего!

Все игрушки Нанука представляли собой его будущее оружие. Оно еще не было смертоносно, так как он изготовил его сам, по собственному разумению из того, что было брошено другими. Все они подражали настоящему охотничьему оружию, тому, которым ему предстояло пользоваться через несколько лет, когда он начнет охотиться на белых медведей, песцов и тюленей: ножи, топоры, копья, луки, стрелы…

Он жил, повинуясь суровым законам Заполярья, где охота и рыбная ловля составляют основное занятие людей чуть не с младенческого возраста.

Так же, как и медвежонок, которого Фрам оставил на высоком берегу острова, Нанук был прирожденным охотником. Фрам еще раз погладил его по голове с нежностью, понятной только ему самому.

— Я вижу, ты ничего не говоришь, — молвил разочарованный Нанук. — Если ты действительно заколдованный медведь, обрати все это в охотничье оружие. Ну пожалуйста!

Фраму хотелось ему удружить! Ему всегда было приятно доставлять ребятам радость и удовольствие. Но этот эскимосский мальчик требовал от него невозможного. Он попробовал развлечь его смешными цирковыми фигурами и направить его мысли по другому руслу; отобрав у него удочку, он сбалансировал ее на кончике носа; метнул ножом в цель, вонзив его в верхушку игрушечной хижины из льда и снега.

Нанук не проявил особого восторга.

На что ему заколдованный медведь, который занимается шутовскими выходками вместо того, чтобы обратить игрушечное оружие в настоящее?

Значит, это не заколдованный, а просто впавший в детство, поглупевший медведь. Может, и вовсе лишившийся рассудка, вроде того выжившего из ума старика в их стойбище, который то смеется, то плачет беспричинно. Зовут его Бабук. Когда-то давно, рассказывают другие старики, он был самым искусным, непревзойденным охотником, замечательным стрелком, рука которого ни разу не дрогнула. Однажды он нашел на берегу выброшенный волнами ящик с какого-то разбитого бурей корабля. В ящике оказались бутылки, а в бутылках жидкость, которая обжигала глотку, как огонь. Охотник выпил одну бутылку, другую, третью… Пил, пока не потерял рассудок. С тех пор он ни к чему не пригоден: сторожит хижины, детей и женщин, когда мужчины уходят на охоту. Жалуется, плачет, кривляется, поет, смеется, катается по земле, и никто уже больше не спрашивает его, что ему надо. Все называют его дармоедом.

Таким был Бабук, наказание и позор своего племени. И именно таким казался теперь мальчику этот медведь, который даже не был заколдованным: самый обыкновенный белый медведь!

Отбросив всякую робость, Нанук посмотрел на Фрама с таким же презрением, с каким смотрели в их племени на старого сумасшедшего Бабука. Раз медведь этот не был заколдованным, он уже не внушал ему ни страха, ни удивления. Какой от него прок, если он даже не умеет разговаривать, не в силах обратить его игрушки в настоящее оружие, с которым можно было бы побежать в стойбище и поразить всех, стариков и детей!..

Фрам почувствовал происшедшую в маленьком эскимосе перемену.

Он вопросительно заурчал, требуя, казалось, ответа:

— Что у тебя на уме? Мне не нравится этот взгляд!

Онлайн библиотека litra.info

Действительно, Нанук теперь смотрел на него иначе. В голове его зрела жестокая и честолюбивая мысль, достойная прирожденного охотника. В их племени убить белого медведя считалось подвигом, о котором все потом рассказывали целый год, а то и два или больше, сопровождая рассказ восторженными похвалами, потому что слава охотника растет пропорционально числу убитых медведей.

Что, если попробовать? Что, если спрятаться куда-нибудь, наставить стрелу и пустить ее в глаз этому глупому, сумасбродному медведю? Судя по виду, он особенно защищаться не станет. Одну стрелу в глаз, другую в ухо. Это, он знал, самое верное. Все удивятся. Все соберутся вокруг него. Не поверят своим глазам… Неужто Нанук один, без чужой помощи, совершил такой подвиг?.. Потом все стойбище примется свежевать добычу, и шкуру отдадут ему. Это его право! А мясо поделят между собой и зароют в ледяном погребе, где прячутся запасы провизии на зиму, на долгую полярную ночь. Нанук прославится на все племя. Его перестанут считать ребенком. Молва о нем распространится и по другим племенам. И еще много, много лет по всем эскимосским стойбищам будут говорить о его несравненном подвиге. Еще бы! Мальчик убил медведя из игрушечного лука, игрушечной стрелой! Чудесная сказка, которую сто лет кряду будут рассказывать старики под вой пурги в бесконечные полярные ночи, когда вся семья собирается в хижине вокруг плошки с тюленьим жиром.

Нанук приготовил лук, осмотрел стрелы с костяным наконечником.

Фрам смотрел на него непонимающими глазами. В его взгляде было столько кротости, что маленький эскимос решил: пожалуй, даже не стоит прятаться. Достаточно будет отступить на несколько шагов, прицелиться, натянуть тетиву…

Мальчик попятился, изготовил лук. Фрам наконец начал понимать. Его глаза загорелись хитринкой. Он смотрел и ждал.

Нанук стрельнул. Прогудела тетива, засвистела стрела. Мальчик метил в глаз. Но стрела почему-то оказалась в лапе у Фрама. Он поймал ее на лету, как ловил на арене цирка брошенные ему апельсины.

Уверенность маленького эскимоса поколебалась. В голове мелькнула тревожная мысль. А если медведь и в самом деле заколдованный? Ведь он, Нанук, хорошо целился. В этом он уверен — недаром его считают лучшим среди всех ребят племени стрелком из лука. Стрела, вместо того чтобы вонзиться в глаз, оказалась у медведя в лапе.

И теперь медведь смотрит на него с упреком. Не рычит, не бросается на него, чтобы раздавить лапой. Гм! Непонятная история! Если это заколдованный медведь, что может помешать ему мигом обратить своего обидчика в ледяную глыбу? Так в стариковских сказках наказывают заколдованные медведи людей, когда хотят им за что-нибудь отомстить. Посмотрят на него, сделают шаг вперед, остановятся и опять посмотрят, — смотрят, пока человек не застынет и не обратится в льдину…

Рука Нанука дрожит на луке. Но он упрям и хочет попробовать еще раз. Вскидывает лук, целится в другой глаз, стреляет. Фрам ловит стрелу другой лапой.

Так и есть! Заколдованный медведь!

Медведь, который не боится стрел, который без всякого страха шутя играет стрелами. Разве может быть иначе? Как это он вообразил, что убьет такого игрушечной стрелой? Медведь заколдованный. Никаких сомнений быть не может!

Мальчик оглянулся — куда бежать? Но ноги его прикованы к земле. Их приковал взгляд заколдованного медведя.

Фрам шагнул вперед. Он шел медленно, раскачиваясь на задних лапах, держа стрелы под мышкой.

Нанук лишился голоса. Ему казалось, что он зовет на помощь, но голоса своего он не слышал. Настал смертный час. Он ждал неминуемой гибели.

Первый взгляд заколдованного медведя обратит его ноги в лед до колен. От второго он замерзнет по пояс. А от третьего превратится с головы до пят в ледяную глыбу.

Когда охотники, которые сейчас зарывают в лед запасы мяса на зиму, придут за ним, они найдут ледяного Нанука. И только так узнают, что здесь побывал заколдованный медведь.

Теперь Фрама отделял от маленького эскимоса всего один шаг.

В глазах медведя не было гнева. Не было в них и колдовства, способного обращать детей в ледышки. В них читалось лишь грустное удивление. Ему хотелось проучить мальчика. Не очень строго, но все-таки проучить. Он схватил его за шиворот. Нанук болтался в воздухе и молчал как рыба. Может, он ждал, что его закинут в небо, где он приклеется к солнцу своими кожаными штанишками.

Фрам хорошенько его встряхнул и несколько раз не очень сильно шлепнул лапой пониже спины: он и сам, видно, не очень-то верил в пользу такого наказания.

Потом поставил его на ноги. Нанук не смел пошевельнуться; и только с врожденным коварством косился на него из-под опущенных ресниц.

Онлайн библиотека litra.info

Фрам подобрал лук, стрелы, копье, нож, изломал их на мелкие куски, бросил широким веером в воду, а сам прыгнул на льдину, которая все еще качалась у берега, и оттолкнулся лапой. Делать ему тут было нечего. Льдина поплыла к устью фиорда.

По обе стороны высились хрустальные ледяные стены неописуемой красоты. Сквозь них струился мягкий, ласковый свет. Все замерло в таинственной, безмолвной неподвижности.

Только его льдина неторопливо скользила между ледяных утесов, над их отражением в глубине вод.

Все это было чудо как хорошо! Но покидая этот сказочный оазис, затерянный среди полярной пустыни, незлобивый Фрам снова оставлял чуждый, враждебный ему мир. Он был всего лишь белым медведем, но нередко вел себя человечнее людей. Этого ему не прощали медведи, этого не могли понять многие люди.

Вытянув лапы на своем прозрачном плоту, Фрам положил на них морду. Хрустальные стены уходили все дальше и дальше…

А Нанук все еще стоял, как вкопанный, не решаясь ни бежать, ни подать голоса. Он только шевелил руками, словно желая удостовериться, что они еще не оледенели, да еще тер кулаками глаза, чтобы убедиться, что все происшедшее не было сном.

Когда наконец к нему вернулся голос, Фрам был уже далеко в открытом море. Льдина несла его к другим островам.

А позже, когда Нанук рассказал о случившемся с ним неслыханном происшествии, ему никто не поверил и он в скором времени прослыл таким бессовестным лгунишкой, каких еще никогда не бывало среди ребят Заполярья.

Онлайн библиотека litra.info