Прочитайте онлайн Флорис. «Красавица из Луизианы» | Часть 7

Читать книгу Флорис. «Красавица из Луизианы»
3518+3912
  • Автор:
  • Перевёл: Ю. М. Розенберг
  • Язык: ru

7

— Тихо, мое сердечко… иди ко мне скорей, — прошептал Людовик, хватая Батистину в объятия, словно хищник добычу. Не ведая как, девушка оказалась в сильных мужских руках. Голова ее склонилась на плечо короля.

«Как странно. Он поступает точно так же, как Жеодар и Эрнодан! И как же это приятно…» — думала она, позволяя королю делать все, что ему заблагорассудится. Она словно плыла на каком-то облаке и совершенно не отдавала себе отчета в том, что Людовик одну за другой распахивал двери и торопливо нес ее обратно в голубую комнату. Любовь будто придала ему крылья. Он опустил свой нежный груз на забытую накидку.

— Мое сердечко… Мое сердечко… — шептал давным-давно пресытившийся соблазнитель, — я думал, уже никто не заставит мое сердце трепетать в моей груди. Думал, у меня там мертвый камень. А в тебе столько жизни… отдашь ли ты мне твою невинность, твое юное тело, твою страстную душу?..

— Да… да… Людовик, — лепетала растерянная Батистина, влюбленная, очарованная тем, что король заинтересовался ею, такой никчемной персоной.

Она закрыла глаза. Она ничего не понимала. За несколько дней ее жизнь круто изменилась. Она куда-то плыла в неведомую даль. Грудь ее высоко вздымалась, она застонала от счастья, подумав о том, что последует за этими чудесными событиями.

«И как только я могла жить, не зная такого блаженства…» — думала она, трепеща и задыхаясь.

Людовик взглянул на нее — распластанную, покорную, трепещущую. Наклонился и завладел розовым ротиком, подставленным для поцелуя, точно спелый плод. Известный покоритель женских сердец и великий распутник, никогда ни в чем не знавший отказа, будто получил глоток чистой свежей воды вместе с этим нежным поцелуем, еще неумелым и робким, в котором он, однако, как многоопытный мужчина, смог почувствовать зарождающуюся чувственность.

«Какое чудо, какое чудо… — словно в полусне думала Батистина. — Я обожаю, когда меня целуют…»

Девушка опять застонала и подалась к соблазнителю. Король просунул руки под спину Батистины и принялся ловко и умело расшнуровывать ее корсет. Батистина покорно подчинялась и даже помогала ему, не понимая почему. Внезапно руки короля остановились.

— Ваше величество… Ваше величество… пора, — шептал кто-то, упрямо царапая дверь с другой стороны.

— Уже, Лебель? — спросил король еще более хриплым голосом, чем обычно.

— Да, сир, уже половина четвертого, у вас как раз есть время сменить камзол и парик…

Король со вздохом поднялся.

— Хорошо, Лебель, я сейчас приду в парадные покои. Пошлите ко мне дю Плесси.

Батистина мило улыбнулась.

— Ах, сир, у вас так много обязанностей…

— Да, мое сердечко, — прошептал Людовик, целуя Батистину в кончик носа и в уголки губ. — Я должен тебя покинуть. Я прикажу, чтобы тебя отвезли домой. Ты приедешь в Версаль завтра. Я должен подумать, какую должность ты займешь при дворе. Возможно, ты станешь одной из фрейлин королевы. Я только что приставил к ней двух очень знатных польских дам. Моя супруга на седьмом небе и ни в чем не сможет мне отказать, — сказал Людовик с улыбкой.

Батистина вдруг почувствовала некоторое неудобство и стеснение из-за того, что король совершенно естественным тоном заговорил с ней о жене. Людовик слегка прищурил глаза, словно угадав мысли Батистины.

— Королева — самая достойная, самая добрая женщина в мире, мое сердечко, но… как тебе объяснить… Я одинок… бесконечно одинок… но это очень долгий разговор… Дю Плесси подыщет тебе «крестную», чтобы представить тебя ко двору, а потом… потом, мое сердечко, я смогу держать тебя при себе, если ты того захочешь, — добавил Людовик с лукавством, которое так молодило его и делало похожим на двадцатилетнего молодого человека.

— О да, Людовик, — вздохнула Батистина, поднимаясь с постели при помощи короля, уже успевшего зашнуровать корсет, — да, я бы очень хотела остаться с вами, но, боюсь, мне не удастся приехать ни завтра, ни послезавтра.

Король грозно сдвинул брови и повернул девушку к себе.

— Что это значит?

— Но, Людовик, я послезавтра выхожу замуж! — заявила Батистина, нисколько не смущаясь.

— А знаете ли вы, мадемуазель, что всякая девица благородного происхождения должна испросить моего разрешения на брак? Так положено! — сухо и недовольно произнес король, набрасывая ей накидку на плечи.

— Простите, сир, но у меня никого нет, кроме Элизы, чтобы посвятить меня во все обычаи света, с тех пор как… мои братья… умерли… — не то со вздохом, не то со всхлипом выговорила Батистина.

Король почувствовал угрызения совести. Он нежно обнял ее за плечи:

— Бедная маленькая сиротка, это я должен просить у тебя прощения. Ты ни разу не упрекнула меня за то, что твои братья погибли, служа мне… Клянусь, Батистина, я искал их как только мог. Я любил их, твоих братьев. Они были моими друзьями юности, когда ты была всего лишь несносной маленькой девчушкой. Флорис очаровал меня своим пылким, страстным характером, и я целиком доверял разуму и рассудительности Адриана. Никто никогда не узнает, что с ними случилось. Но теперь ты не одна на свете, Батистина! Я люблю тебя, мое сердечко, и позабочусь о тебе… Сказать по правде, было бы неплохо, если бы ты вышла замуж, для того, чтобы мы были… более свободны в своих действиях… И твой брак — настоящая удача! А кто же претендует на твою руку?

— Жеодар Кастильон дю Роше, — ответила Батистина с улыбкой, крайне довольная тем, как оборачивались дела.

— Хм… Что-то я не знаю никакого дю Роше… Он благородных кровей?

— Я, право, затрудняюсь…

— Ладно, хорошо, но у него есть земли?..

— О, да! И очень много…

— Чем дальше, тем лучше… Мы дадим ему титул, о котором он наверняка мечтает. Ты можешь сообщить ему об этом, и он останется при своем интересе, — с довольной улыбкой заключил король.

Батистина тоже улыбнулась, правда, не без смутного беспокойства — она не была уверена, что такая перспектива понравится Жеодару. Внезапно она задрожала. Ей стало дурно, ибо на какое-то мгновение дыхание стало прерывистым, а сердце почти остановилось.

— О, входите, дю Плесси, я только что пообещал мадемуазель де Вильнев вновь отправить вас в Бастилию… Ведь вы уже побывали там дважды? — весело сказал король постучавшему в дверь герцогу.

— Ваше величество, вы слишком добры-с, что побеспокоились обо мне-с. Воздух главной башни-с очень полезен для моих бронхов… И мадемуазель тоже очень, очень добра-с… — ответил герцог, не теряя самообладания.

— Ну, герцог, не сердитесь, когда король шутит! Да, так вот! Распорядитесь доставить мадемуазель домой и дайте ей достойное сопровождение. Но не хотите ли, мадемуазель, прежде увидеть торжественный публичный обед?

— Да! О да, сир! С удовольствием! — сказала Батистина, приседая.

С приходом герцога все изменилось. Она чувствовала, король отдалился от нее, стал недоступным. Холодный испытующий взгляд герцога перебежал с одного лица на другое и с иронией остановился на огромной измятой постели. Людовик, однако, взял тонкую руку Батистины и легко поцеловал кончики пальцев.

— До скорой, очень скорой встречи, мадемуазель де Вильнев, — прошептал король, прежде чем покинуть комнату.

Оставшись наедине, герцог и Батистина безо всякой приязни посмотрели друг на друга. Девушка нахмурила брови, надулась и приготовилась дать решительный отпор любым насмешкам. Встревоженный Ришелье в это время прикидывал, какое влияние могла возыметь на короля эта маленькая глупая гусыня.

— Не будете ли вы столь любезны проследовать за мной, мадемуазель де Вильнев? И простите меня великодушно, если я имел несчастье чем-либо прогневить вас, — лицемерно заюлил герцог, решив на время забыть свои обиды.

Батистина вдруг ощутила угрызения совести:

— Знаете, ваша светлость, ведь про Бастилию его величество упомянул шутки ради, — сказала она, придя в отчаяние от того, что доставила герцогу несколько неприятных минут.

— О да, мадемуазель, конечно, это была шутка! Однако из самых забавных шуток-с! Должно быть, его величество смеялся до слез, — скорчил гримасу Ришелье, пропуская вперед Батистину, тотчас же пожалевшую о тщете своих усилий быть с герцогом любезной.

Батистина последовала за Ришелье по длинному темному коридору в прихожую, освещенную тремя канделябрами. Лакей в голубой ливрее застыл словно статуя возле обитой прелестной тканью стены. По знаку Ришелье он схватил в одну руку два канделябра, не уронив при этом ни капельки воска, что показалось Батистине чудом ловкости. Лакей приподнял синюю бархатную портьеру и стал спускаться по винтовой лестнице, высоко поднимая руку вверх, чтобы осветить путь герцогу и Батистине.

Девушке показалось, что лестница бесконечна. Но вот наконец лакей толкнул какую-то дверь, и все трое оказались в огромном, отделанном разноцветным мрамором вестибюле, в конце которого виднелась длинная анфилада комнат. Батистина поняла, что они достигли парадных покоев.

Миновав большой зал, явно предназначенный для музицирования, и две роскошные гостиные, девушка обратила внимание, что количество придворных и посетителей заметно увеличилось, и еще она обратила внимание, что вызывает у всех повышенный интерес. Ее рассматривали с поразительной бесцеремонностью, даже с неким бесстыдством. Всем едва ли не хотелось ее пощупать!

«Ну и наглецы! Бедный Людовик, как мне жаль его, он вынужден жить среди них!» — думала Батистина, ощущая, как пылают ее щеки.

— Кто это? Кто такая? — громко прозвучал вопрос, заданный пронзительным голосом. Батистину дерзко оглядывала с головы до ног высокая ярко-рыжая дама, увешанная бриллиантами.

— Похоже, наш возлюбленный братец принимал у себя тайно эту красотку, герцогиня, — прыснул со смеху маленький толстячок, постоянно оправлявший полы своего камзола.

— Вы скажете тоже, барон! Красотка! Нечего сказать! В любом случае, ко двору она не представлена, — возразила рыжая герцогиня.

— Осторожнее, с ней сам дю Плесси! — заметил высокий сухощавый мужчина, коротко хохотнув.

— А что сие значит? — строя невинные глазки, просюсюкала маленькая блондинка, которую можно было бы назвать красивой, если бы не длинный, опущенный книзу красный нос.

— Наш «жеребец» скучает, у него нет постоянной фаворитки, дорогая маркиза! — сказал громко маркиз и расхохотался.

— Братцу кажется, он очень хитрый и может всех обвести вокруг пальца, но все его амурные делишки — секрет полишинеля, и все обо всем знают… разве нужно было сопровождать эту маленькую мегеру? Хм… А может быть, он сделал это нарочно, чтобы все обо всем догадались… Кто его поймет… Не угадаешь… — брюзжал про себя герцог, бросая на Батистину неприязненные взгляды. Но та только выше задирала свой курносый носишко.

Они вошли в огромную переднюю, отделанную белым и черным мрамором. Ришелье легонько похлопал лакея по плечу, давая понять, что больше не нуждается в его услугах.

— Идемте, идемте, мадемуазель! — почти любезно прошептал герцог и предложил Батистине руку. Девушка едва коснулась кончиками пальцев шелковистого рукава камзола и последовала за дю Плесси. Она все больше изумлялась от увиденного. Они вошли в еще одну роскошно обставленную гостиную. В великолепном камине потрескивал огонь. Спиной к огню стояло массивное зеленое бархатное кресло с позолоченными ножками и подлокотниками. Множество разряженных, расфуфыренных дам расположилось полукругом на низеньких табуретах, что считалось наивысшей привилегией при дворе и дозволялось только принцессам крови и герцогиням. Неподалеку от кресла находился небольшой круглый столик, покрытый кружевной скатертью, спускавшейся до полу.

Вошли пажи в ярко-красных камзольчиках и в маленьких шапочках с перьями, надетыми набекрень. Они быстро пересекли гостиную и заняли свои места по обе стороны от камина. Целая толпа посетителей, просто, но аккуратно одетых, ввалилась в двери и смешалась с придворными. Батистину все сильнее толкали и отпихивали назад. Несколько толстых швейцарцев в широких пестрых камзолах встали в дверях, гремя алебардами с золотой и серебряной насечкой.

— Ах, времена меняются, госпожа Бернашон, король опаздывает уже на полчаса. Такого никогда не бывало при покойном короле! — тихо произнес мужской голос за спиной Батистины. Девушка обернулась, а Ришелье делал вид, будто не видит, что их затерли в толпе простолюдинов.

Батистина мило улыбнулась пожилой супружеской парс, вероятно, ремесленникам или мелким торговцам, стоявшим у нее за спиной.

— Вы правы, друг мой… Чего же вы хотите, нынче все не так, как раньше… — отвечала полнотелая мадам Бернашон. — А в прошлый раз король явился вовремя, и ему подали двадцать восемь блюд…

У Батистины вырвался смешок:

— Значит, вы часто приходите?

Герцог Ришелье закатил глаза. Ему было сказано, что не простят ни одной ошибки. А эта болтушка вздумала вступить в беседу с какими-то мелкими лавочниками!

— Ах, моя любезная барышня, вот уже пятьдесят лет мы с супругой приходим поглядеть на нашего короля. Не так ли, женушка? — прошамкал старик, обнажая гнилые зубы.

— Ну конечно, муженек. Раньше-то, милая барышня, у нас была лавчонка в Версале, и мы каждое Божье воскресенье отправлялись во дворец посмотреть, как обедает покойный король. Вот это было удовольствие так удовольствие! Скажи-ка, господин Бернашон!

— Ну да, ну да! — закивал старик. — Но теперь-то совсем не то! С тех пор как мы покинули Версаль и переехали жить к племяннику в Компьень, мы редко видим молодого короля. Ведь он лишь изредка приезжает сюда… А сегодня мы страх как довольны, что присутствуем на королевском обеде.

— Тсс, замолчите, старый болтун! — зашипела госпожа Бернашон, хлопая мужа по руке.

Батистина отвернулась от супружеской пары и взглянула на входную дверь. Швейцарцы дважды щелкнули каблуками. Вдалеке двигалась торжественная процессия. Дамы при ее приближении опускались в глубоких реверансах, мужчины низко кланялись.

Батистина поискала взглядом короля и, к своему разочарованию, не увидела его. Придворные приветствовали главного хранителя королевских столовых приборов, с высочайшим почтением несшего ларец, где и хранились драгоценные предметы.

Батистина от всей души пожалела беднягу, с видимым усилием тащившего изукрашенный драгоценными камнями ларец — предмет, почитавшийся во дворце за святыню, был явно очень тяжел.

Впереди шел главный церемониймейстер с жезлом в руке, а позади — вооруженный до зубов телохранитель короля, за ними следовали духовник короля и многочисленная челядь.

— Ах, вот и он, Огюстен! Что-то он сегодня плохо выглядит! — зашептала госпожа Бернашон.

Трепещущая от волнения Батистина увидела Людовика, медленно шедшего впереди вельмож, составлявших его свиту. Среди них она узнала кое-кого из тех, кто принимал участие во вчерашней охоте. Любимые собачки короля — курносый мопс и уже знакомая Батистине левретка Мессалина — тоже входили в королевскую свиту.

Придворные и простолюдины, допущенные на публичный обед, молча кланялись, Людовик шел медленно, чинно, лицо у него было холодное, отчужденное, глаза — прищурены, словно он никого не желал видеть. На нем был роскошный кремовый шелковый камзол, расшитый золотыми и ярко-алыми нитями. На туфлях сверкали огромные пряжки с бриллиантами.

Батистина не узнавала короля. Теперь это был совершенно незнакомый, холодный, надменный, недоступный человек; окружающие взирали на него с обожанием, как на божество. Девушка подумала, уж не было ли сном все, что произошло между ними.

Король сел за стол. Отлично выдрессированные собачки улеглись за креслом, поближе к огню. Батистине показалось, что Людовик изо всех сил борется с зевотой. Перед столом один за другим проходили дворецкие, предлагавшие королю горячие и холодные закуски, супы, жаркое, жареных кур, индеек, фазанов, куропаток, копченую и запеченную телятину, окорок, баранину, внушительных размеров пироги с поджаристой корочкой… Непрерывная череда блюд…

— Эй, Огюстен! Какая жалость! Король-то наш, видать, болен! Он же ничего не ест!

«И ничего тут нет удивительного! Если бы вы знали, сколько супа и рагу он съел только что!» — подумала Батистина, стараясь подавить смех.

Внезапно король поднял голову:

— Маркиз де Фламарон!

— Да, сир, — тотчас же отозвался один из придворных, стоявших позади полукруга, образованного восседавшими на табуретах высокородными дамами.

Король сделал вид, что ищет глазами маркиза. Карие бархатистые глаза обежали толпу, быстро скользнув по той части гостиной, где стояли Батистина, Ришелье и супружеская чета. Казалось, взгляд короля не задержался ни на секунду ни на ком из них, однако Батистина ощутила словно ласковое прикосновение теплой руки. В этом взгляде ей почудилась огромная печаль, король словно говорил ей:

«Ты видишь, мое сердечко, я так одинок. Я хотел, чтобы ты поняла, как мне нужна. Я здесь — пленник… несчастный пленник…»

В зале воцарилась тишина. Король, наконец-то, с кем-то заговорил! Принцессы и герцогини с завистью смотрели на маркиза.

— Мы будем охотиться завтра в лесах под Версалем, маркиз, позаботьтесь о списке приглашенных!

Присутствующие недоуменно переглянулись. Еще никогда прилюдно король не говорил так много!

Маркиз, совершенно ошалевший от оказанной ему чести, согнулся в три погибели, прежде чем вновь занял свое место. В кружке знатных дам возник легкий шелест: дамы перешептывались. Фраза, небрежно брошенная королем, означала, что следовало укладывать вещи в сундуки и отправляться в Версаль.

Вдруг Батистина с ужасом заметила, что все придворные и все допущенные к обеду простолюдины обернулись и стали ее рассматривать совершенно бесцеремонно. Дело было в том, что крохотная Мессалина заскучала у камина и, узнав в толпе свою недавнюю приятельницу, с веселым лаем бросилась к ней. Собачка радостно подпрыгивала, повизгивала, махала хвостиком и болтала лапками в воздухе, пытаясь прикоснуться к платью девушки, а все присутствующие с нескрываемым любопытством наблюдали эту сцену.

Батистина нагнулась и погладила маленькую головку, а затем шепнула Мессалине на ушко:

— Умоляю тебя, Мессалина! На нас смотрят! Вернись скорее к своему хозяину.

Левретка еще раз-другой подпрыгнула и с явной неохотой повиновалась. Она поджала хвостик и поплелась обратно к камину. Ни единый мускул не дрогнул на застывшем, словно маска, лице короля. Он, казалось, ничего не заметил.

— Жребий брошен, герцогиня!

— Да, да, именно так!

— Теперь мы знаем, кто будет следующей фавориткой! — зашушукались придворные.

Лакеи внесли подносы и вазы с фруктами. Король сделал знак, что желает удалиться. Он подозвал своих собак, поднялся и пошел прочь, ни разу больше ни на кого не взглянув. Батистина прижалась спиной к стене. Она чувствовала себя бесконечно усталой и одинокой.

Гостиная постепенно опустела. Лакеи уносили блюда, а главный хранитель королевского прибора позаботился о драгоценном ларце.

— Прощайте, милая барышня, похоже, вы любите животных… Так до скорого свиданьица, заходите повидать нас, ежели будете в Компьене. Мы живем на улице Эшодуар, в двадцать восьмом нумере, — раскланивались добродушные старые лавочники, единственные, кто не понял, почему собачка короля узнала Батистину.

Она поблагодарила стариков вежливой улыбкой.

— Я провожу вас до кареты, мадемуазель, — склонился в поклоне Ришелье.

Батистина оперлась на руку герцога и точно во сне последовала за ним.

Во внутреннем дворе она с величайшим облегчением обнаружила все ту же карету, около которой ожидал ее Эрнодан де Гастаньяк со своими бравыми рейтарами.

— Проводите мадемуазель де Вильнев-Карамей в ее поместье! — приказал герцог и вновь склонился перед девушкой: — Ваш покорный слуга, мадемуазель!

Дверца кареты со стуком захлопнулась. Батистина повернулась к окошку, пытаясь рассмотреть плохо освещенные улочки Компьеня. Смеркалось. Всего лишь несколько прохожих торопливо спешили по домам. Рейтары, высоко держа пылающие факелы, освещали путь. Лошади с рыси перешли в галоп. Карета выехала за пределы городка и мягко покатила по проселочной дороге. Внезапно лошади замедлили свой бег, и карета остановилась.

— Подержи-ка повод моего коня, Лафортюн! Командуй эскортом сам, — властно приказал Эрнодан де Гастаньяк и отворил дверцу.

— Можешь на меня положиться, мой дорогой корнет! — заржал Лафортюн. — Уж я-то понимаю, в чем дело…

— Хм… вы позволите… составить вам компанию… мадемуазель? Дорога-то неблизкая… и я хотел удостовериться, что вы не боитесь одна… — промолвил Эрнодан, просовывая в карету свою кудрявую голову и мило улыбаясь.

Батистина тоже приветливо улыбнулась и протянула ему руку. Эрнодан, окрыленный первым успехом, на ходу вскочил в карету. Он галантно склонился над рукой девушки, поцеловал кончики пальцев и уселся рядом с Батистиной.

— Вперед, Лафортюн! — приказал он, захлопывая оконце.

— Эгей! Но-о-о! Пошли! Жалкие клячи! А то мы тут все перемерзнем!

Карета вновь покатила по дороге.

— Эй! Как дела, корнет? Ничего не требуется? А если что нужно, то скажите, не стесняйтесь! Лафортюн всегда рядом! — гремел толстый рейтар, трясясь рядом с каретой.

Батистина прищурила глаза. Ее забавляла эта сцена, но чего-то она все-таки не понимала. Эрнодан погрозил нахалу кулаком, и тот, наконец, отстал.

Молодые люди молча сидели бок о бок. Тишину нарушали только щелканье кнута да стук копыт. Эрнодан пару раз кашлянул и прервал молчание:

— Вам удобно, мадемуазель?

— Да, очень, благодарю вас, господин де Гастаньяк.

В карете вновь повисло томительное молчание. Эрнодан издал звук, похожий на робкий смешок.

— Хм… хм… А вам ничего не нужно? Мне бы доставило огромное удовольствие… удовлетворить любое ваше желание…

— О, нет, вы очень любезны, господин де Гастаньяк! Мне очень хорошо… — заверила юношу Батистина, еле-еле выговаривая слова.

Внезапно молодой рейтар резко подвинулся к своей спутнице.

— О, мадемуазель, я все время думал только о вас, весь вчерашний день, всю ночь! Я совсем не спал! А когда герцог Ришелье приказал мне сопровождать его в ваш замок, я так и подпрыгнул от радости!

Он яростно жестикулировал, как все южане, и его робость, казалось, улетучилась навсегда. Он схватил руку Батистины и поднес ее к губам, а затем осмелел настолько, что покрыл поцелуями всю руку до самого локтя. Он уже не мог сдерживать свою безудержную радость от сознания того, что находится наедине с обожаемой девушкой в этой карете. Батистина все ниже опускала голову. Осмелев и еще более приободрившись, юноша обвил талию Батистины рукой и притянул девушку к себе на грудь.

— О, мадемуазель! Бат… О, моя душечка! Я сгораю от любви, как только начинаю думать о вас! О, какое счастье вновь сжимать вас в объятиях! Ведь вы подарите мне один поцелуй, не так ли? Я люблю вас, моя душечка, я люблю вас…

Батистина уронила свою отяжелевшую, одурманенную головку с растрепавшимися кудрями на мужское плечо.

— Я тоже… очень… вас люблю, Эрнодан, — выдохнула Батистина. Грудь ее внезапно сотряслась от рыданий, и слезы неудержимым потоком хлынули из глаз. Юноша был потрясен.

— Но… но, мадемуазель, что с вами? Боже мой, я был груб? Вы на меня сердитесь? — шептал Эрнодан в отчаянии.

— О, нет! Не-е-е-т! — всхлипывала Батистина. — Я… я… я… так несчастна!

Обескураженный и испуганный Эрнодан сполз с сиденья и опустился на колени перед предметом своей пылкой страсти.

— Ну, расскажите же мне о вашем горе, моя душечка, а то я ничего не понимаю… Кто вас обидел? Кто-то из Компьеня? О, скажите же мне имя вашего обидчика, Бога ради, я вызову его на дуэль… Я убью его… Говорите же, Батистина, говорите…

— Н-е-е-ет! Никто не… не… сделал мне ничего… дурного…

— Но тогда… почему же вы плачете?

— Я… я… я не зна-а-а-ю… — продолжала жалобно всхлипывать Батистина.

Эрнодан де Гастаньяк вновь опустился на подушки и глубоко задумался. Батистина слышала, как он тяжело вздыхал, но она была слишком поглощена своим собственным горем, чтобы думать о мыслях, пришедших в голову ее спутнику. А он вдруг подумал, что совершенно не способен понять загадочную женскую душу.

Карету подкинуло на ухабе, и словно чья-то невидимая рука еще сильнее прижала Батистину к юноше. Это вызвало новый взрыв рыданий.

— Я… я… я хочу умереть… или уйти в монастырь… — простонала Батистина.

Плечо у Эрнодана было широкое и крепкое. От юноши приятно пахло лошадьми, табаком и еще чем-то неуловимым… Батистина устроилась поудобнее. Ее золотистые волосы растрепались, разлетелись в стороны и щекотали щеку Эрнодана, но это ощущение было приятным.

На первой же станции Лафортюн, сгоравший от любопытства, сунул в дверцу свою дерзкую лохматую голову и обомлел.

— Тихо! Пошел прочь! — зашипел Эрнодан.

— Господи, ну надо же! Где ж это видано! Тоже мне соблазнитель! Не рейтар, а какая-то нянька!.. — забрюзжал Лафортюн, будто на карту была поставлена честь полка.

Батистина, не сознававшая, какую бурю чувств она породила в мужчинах, внезапно успокоилась и уснула на плече у Эрнодана. На ее губах застыла улыбка.