Прочитайте онлайн Фея Альп | Глава 26

Читать книгу Фея Альп
2318+4769
  • Автор:
  • Перевёл: В. Е. Зиновьева

Глава 26

На снежном поле, расстилающемся на высоком уступе Волькенштейна, расположилась маленькая группа смельчаков, которые в самом деле предприняли восхождение и почти выполнили свою задачу. Это были двое проводников, сильные, закаленные люди, и Гронау; сложив канаты, кирки и прочие инструменты для восхождения, они сделали здесь привал. Очевидно, на продолжительное время.

Вчера они вышли из Оберштейна и добрались до скал, где нашли кое-какую защиту на ночь, а с рассветом пустились в путь наверх, на уступ, который считался до сих пор недосягаемым. Они взошли на него с неописуемым трудом, с несказанным напряжением сил и с полным презрением к опасности, грозившей им на каждом шагу, но все-таки взошли первые.

Впрочем, это сознание было их единственной наградой за смелость, потому что погода, довольно ясная вчера и еще сегодня утром, в последние часы начала меняться, густой туман заволакивал долины, скрывая их от взора, а от окрестных гор были видны только верхушки. Вершина Волькенштейна, величественная ледяная пирамида, подымающаяся над стеной уступа, тоже начала постепенно затягиваться туманом. Снизу казалось, что она составляет одно целое со стеной, тогда как в действительности ее отделяло от края широкое поле глетчера.

Одолеть эту неприступную стену было уже серьезным успехом, но, по-видимому, трое мужчин не испытывали чувства радостного удовлетворения. Гронау не отрывался от подзорной трубы, направленной на ледяную пирамиду, а проводники обменивались лишь короткими, односложными замечаниями, и их серьезные лица выражали несомненное беспокойство.

– Ничего больше не вижу! – сказал Гронау, опуская трубу. – Туман сгущается вокруг вершины, и невозможно что-нибудь рассмотреть.

– И сейчас пойдет снег, – прибавил один из проводников, седой человек. – Я предсказывал это господину, но он не хотел и слушать.

– Да, безумие при таких условиях взбираться на вершину, – пробормотал Гронау. – По-моему, мы сделали достаточно, взобравшись на стену с опасностью для жизни; пусть-ка кто-нибудь другой это проделает, до нас сюда еще никто не добирался.

Тем временем второй проводник, помоложе, вглядываясь в даль, обратился к нему со словами:

– Ждать дольше не годится, господин, надо идти назад.

– Без господина Вальтенберга? Ни за что! – возразил Гронау.

– Только до скал: там мы найдем защиту в случае беды. Здесь мы не выдержим метели, и необходимо пройти худшую часть стены прежде, чем пойдет снег, иначе ни один из нас не вернется живым. Да ведь мы и условились ждать господина у скал.

Действительно, таков был уговор, когда Вальтенберг расставался со своими спутниками. Проводники, согласившиеся идти за тройную против обыкновенной плату, довели туристов до верхнего уступа, но идти дальше решительно отказались; не потому, что у них не хватало мужества, – вершина, подымавшаяся перед ними, представляла меньше опасностей, чем почти отвесная стена уступа. Однако эти опытные люди знали, что означают серовато-белые облака, которые начали сгущаться вокруг, появившись сначала в виде легкой колеблющейся дымки. Они настаивали на немедленном возвращении, и Гронау изо всех сил поддерживал их, убеждая Вальтенберга, но все было напрасно.

Эрнст видел желанную вершину совсем рядом с собой, и так же мало ценя собственную жизнь, как и чужую, упрямо настаивал на том, чтобы довести предприятие до конца. Никакие доводы не могли сломить его упорства, ему не было дела до подозрительной погоды, а отказ проводников только еще сильнее разжигал его желание. Он ушел, грубо насмехаясь над осторожными людьми, поворачивающими назад так близко от цели, и волей-неволей пришлось отпустить его.

Гронау сдержал слово: он шел с ним до границ возможного, но когда эти границы были достигнуты, когда смелость стала переходить в безумие, в дерзкий, бессмысленный вызов опасности, остановился. И все-таки ему было тяжело, его мучила совесть. Некоторое время Вальтенберг, поднимавшийся на вершину, был виден на краю фирнового[2] карниза; его спутники следили за ним в трубу до самого зубца вершины, но тут поднявшийся туман помешал дальнейшим наблюдениям.

– Надо спускаться, – решительно заговорил и старик-проводник. – Если господин вернется, он найдет нас у скал. Оставаясь здесь, мы никак ему не поможем, а между тем с каждой минутой все больше рискуем жизнью.

Гронау понимал справедливость этих доводов и со вздохом сложил трубу.

Волнистый туман становился все гуще; он подымался из всех долин, струился из всех ущелий и окутывал леса и луга влажной мантией. Склоны Волькенштейна, исполинская отвесная стена уступа потонули в клубящейся дымке, и только ледяная пирамида вершины, совершенно чистая, выступала из нее.

Высоко наверху, на этой вершине, одиноко стоял Вальтенберг, которому удалось-таки сделать то, что считалось невозможным. Его изорванная одежда носила на себе следы страшного путешествия, руки, изрезанные острыми краями льда, за который он хватался при подъеме, были в крови, но он стоял с высоко поднятой головой на вершине, на которую до него не ступала нога человека. Он дерзнул подняться к заоблачному трону феи Альп, приподнять вуаль повелительницы ледяного царства и заглянуть ей в лицо.

Это лицо было прекрасно, но жуткой, призрачной красотой, ослепляющей смелого путешественника. Вокруг него и у его ног не было ничего, кроме льда и снега, застывшей белой массы глетчера, изорванной, изрытой, но сверкающей сказочным великолепием. В ледяных расщелинах мерцал то зеленоватый, то темно-голубой свет, как в морских волнах, а ослепительно-белая снежная мантия, одевшая все зубцы и выступы, сверкала мириадами огненных искр.

И над всем этим вздымался купол неба такой кристальной чистоты, такой лучезарной голубизны, как будто оно стремилось излить весь свой свет на древний легендарный трон гор, на хрустальный дворец феи Альп.

Эрнст глубоко вздохнул. В первый раз он не чувствовал тяжелого бремени, так долго гнетущего его. Мир с его любовью и ненавистью, с его бурями и страстями лежал далеко внизу, исчез в море тумана, заполнившем все углубления. Только горные вершины были видны, как острова среди необъятного океана, тут два-три темных каменных зубца, там ослепительно-белая шапка, дальше целая вереница выступов. Все это казалось бесплотным, призрачным, плавающим и качающимся на поверхности моря, которое, беззвучно волнуясь и переливаясь, подымалось все выше. Кругом царило молчание смерти: среди вечного льда не было жизни.

Но в этой пустыне билось пылкое сердце человека, бежавшего от мира и его скорби, искавшего забвения здесь, наверху, и принесшего сюда с собой свое горе. Пока опасность держала его нервы в состоянии напряжения, пока цель еще манила вперед, мучительная боль в его душе молчала. Старый волшебный напиток, уже столько раз испытанный Эрнстом, – наслаждение, неразрывно связанное с риском, обаяние мощных картин природы и чувство безграничной свободы, опять ему возвращенной, – оказал свое действие и на этот раз.

Он опять чувствовал его опьяняющее влияние, и среди ледяной пустыни им овладела жгучая тоска по солнечным странам, которые с давних пор были его истинным отечеством; там он мог забыть и выздороветь, там он мог опять жить и быть счастливым.

Море тумана поднималось все выше, медленно, беззвучно, неудержимо; вершины исчезали одна за другой, зубцы их ныряли в таинственные серые волны, которые, как воды потопа, поглощали все, принадлежащее земле. Только ледяная пирамида Волькенштейна одна еще высилась среди них, но ее великолепный блеск померк вместе с солнечным светом, уже не заливавшим ее более.

Одинокий мечтатель содрогнулся от резкого ледяного дыхания, коснувшегося его. Он огляделся. Голубое небо исчезло, над его головой волновалась теперь белая дымка, и вокруг все тоже начинало затягиваться туманом.

Эрнст достаточно наслушался предостережений проводников и знал, что означают эти признаки. Вместе с опасностью к нему вернулись и силы. Он начал спускаться, медленно, осторожно, нащупывая место для каждого шага. Туман скрывал дорогу и пронизывал его ледяным холодом, все-таки он шел вперед, не останавливаясь, стараясь придерживаться следов, оставленных им на снегу, но отыскивал их с трудом и не раз сбивался с дороги, да и переутомление давало о себе знать.

Было тяжело дышать, пот, несмотря на холод, выступал на лбу, в глазах темнело, но с тем большим упорством Эрнст напрягал силы. Как раньше он жаждал опасности, так теперь не хотел пасть ее жертвой, не мог смириться с тем, чтобы старая сказка оказалась правдой. И сила духа, напряженные до предела стальные нервы и мускулы помогли ему одержать победу: Эрнст повторно прошел ужасный путь. Задыхающийся, окоченевший, смертельно усталый, достиг он подножия пирамиды и стоял на глетчере уступа.

Глубокий вздох облегчения вырвался из его груди: он преодолел самое трудное. Правда, оставалось еще пройти верхнюю, отвесную часть уступа, но там при подъеме были вырублены ступени, а в наиболее опасных местах оставлены канаты, чтобы облегчить спуск; Эрнст знал, что найдет их, и они, несмотря на туман, приведут его к скалам, где ждут спутники.

Вдруг в тумане замелькало что-то белое, легкое, холодное, как развевающаяся вуаль, которая прикасалась ко лбу и щекам Вальтенберга мягко, точно ласкаясь и заигрывая, – это пошел снег. Через несколько минут ласки превратились в тесное, удушающее объятие, из которого Эрнст тщетно старался вырваться. Он бросался вперед, поворачивал назад, но всюду встречал те же холодные руки, которые душили его и замораживали кровь в жилах. Еще короткая отчаянная борьба, и леденящие объятия сомкнулись вокруг него, чтобы уже больше не разжаться. Вальтенберг опустился на землю.

Вместе с борьбой кончились и страдания. Это смертельное изнеможение, эта дремота, когда мечта и действительность сливаются в одно, были так приятны! Он опять стоял на вершине, озаренной солнцем, видел перед собой ледяной дворец во всем его сказочном великолепии и смотрел в лицо феи Альп, которое не было больше закрыто вуалью и убийственную красоту которого не мог вынести смертный. Но оно было знакомо Вальтенбергу: он знал эти черты, эти блестящие синие глаза, и они сияли и улыбались ему, как никогда не улыбались при жизни. Образ единственного существа, которое он так страстно, так безгранично любил, не покидал его и на пороге смерти, в последнем проблеске сознания.

А море тумана волновалось, вздымалось медленно, неудержимо, пока в нем не потонуло все, только любимое лицо еще виднелось вдали, как гроза, сквозь эту серую вуаль. Наконец и оно исчезло, безбрежное море тумана подхватило мечтателя, и он поплыл по нему вдаль, в вечность.

Над Волькенштейном бушевала метель. Крутясь и волнуясь, опускался на землю белый покров и ложился на спящего у подножия побежденной им вершины. Человек, вся жизнь которого была пламенем и страстью, который дышал всей грудью только в жарких, солнечных странах, покоился в снежных объятиях. Жизнь дерзкого смертного угасла от ледяного поцелуя феи Альп.