Прочитайте онлайн Фея Альп | Глава 24

Читать книгу Фея Альп
2318+4778
  • Автор:
  • Перевёл: В. Е. Зиновьева

Глава 24

Страшная катастрофа вызвала невообразимое смятение. В первые минуты никто не мог понять, что, собственно, произошло, когда же это наконец стало ясно, все бросились помогать пострадавшим. Если бы не предостерегающий крик главного инженера, дело кончилось бы гораздо хуже; в момент катастрофы на мосту уже никого не было, но многие, опрокинутые страшным давлением воздуха, лежали на земле оглушенные, другие пострадали от летевших камней и осколков льда; однако убитых, по-видимому, не было. Все уцелевшие поспешили на помощь остальным. Сначала поднялась суматоха, растерянная беготня и крики, никто не знал, с чего начать, пока более рассудительным не удалось организовать остальных.

Зато в толпе, образовавшейся в стороне вокруг одного тяжелораненого и все растущей, царила тишина. Инженеры, рабочие – все теснились рядом, лица выражали растерянность, и от одного к другому перебегал шепот, точно огонь по зажигательной нити:

– Сам Нордгейм? Бога ради, скорее доктора!

Действительно, это был Нордгейм, он лежал на земле в крови, без сознания, почти без признаков жизни. Казалось, он успел уже достичь безопасного места, как вдруг его ударило железным обломком от решетки моста и сбило с ног. Эрна и Вальтенберг хлопотали около него, им со всех сторон предлагали помощь; наконец круг расступился, чтобы пропустить главного инженера с доктором Рейнсфельдом.

Бенно был бледен, но совершенно спокоен, когда опустился на колени, чтобы осмотреть рану. Боль от прикосновения заставила Нордгейма прийти в себя; он со стоном открыл глаза, и его взгляд остановился на лице склонившегося над ним человека. Может быть, Нордгейм не узнал его, и ему представилось, что перед ним его бывший друг, на которого походил доктор; лицо его исказилось от ужаса, и он судорожно приподнялся, пытаясь оттолкнуть руку, оказывающую ему помощь. Но это не удалось Нордгейму: снова мучительно застонав, он опустился на землю, и изо рта его хлынула кровь.

Окружающие увидели в жесте раненого выражение физической боли, один Бенно угадал истину; он наклонился еще ниже и, осторожно положив руку под голову раненого, чтобы приподнять ее, тихо проговорил:

– Не отказывайтесь от моей помощи, я предлагаю ее охотно, от всего сердца.

Нордгейм не мог ответить – сделанное им резкое движение истощило его силы, и он опять потерял сознание. Врач со всей осторожностью исследовал рану на его груди, наложил повязку и обернулся к Вальтенбергу и Эльмгорсту.

– Нет надежды? – спросил последний вполголоса.

– Никакой, тут всякая помощь бесполезна, – ответил Бенно. – Попробуем отнести его домой. Если сделать это очень осторожно, он, пожалуй, вынесет дорогу. Я попросил бы вас, – обратился он к Эрне, – ехать вперед и подготовить дочь, чтобы происшествие не слишком потрясло ее. Но не скрывайте от нее, что отца принесут домой умирающим, потому что он не переживет ночи.

Рейнсфельд отошел, чтобы распорядиться. Быстро сделали носилки, принесли плащи и одеяла, бережно уложили на них раненого, и печальная процессия медленно направилась к вилле. Эрна уехала вперед, а Рейнсфельд, пообещав скоро прийти, обратил свои заботы на других пострадавших. К счастью, среди них только один нуждался в немедленной помощи, никому не грозила смертельная опасность. Вальтенберг тоже остался; он стоял в нерешительности, как будто борясь с собою, но, увидев, что Эльмгорст повернул к Волькенштейнскому ущелью, пошел за ним и, через несколько шагов догнав его, воскликнул:

– Господин Эльмгорст! – Вольфганг остановился и обернулся. На его лице застыло выражение какого-то жуткого спокойствия, а голос был совершенно беззвучен, когда он заговорил:

– Вы хотите напомнить мне о данном слове? Я к вашим услугам когда вам угодно: мои обязанности кончены.

Вальтенберг вовсе не собирался напоминать об этом в такую минуту, он поспешно сделал отрицательный жест.

– Я думаю, мы оба не в том настроении, чтобы решать наш спор. Прежде всего, вам не до того.

Эльмгорст провел рукой по лбу. Теперь, когда страшное напряжение исчезло, он почувствовал, до какой степени истощен и устал.

– Пожалуй, вы правы, – сказал он все с тем же застывшим, жутким выражением. – Я устал, не спал три ночи, но несколько часов отдыха восстановят мои силы, и, повторяю, я к вашим услугам.

Эрнст молча смотрел в лицо человеку, у которого сегодняшний день отнял все. Его не обманывало это спокойствие, у него явно вертелось что-то на языке, но он ничего не сказал, и его взгляд обратился на то место при входе на мост, где он упал во время бегства. Как раз на этом месте лежал сломанный устой, и его железные части глубоко вонзились в землю. Вальтенберг подумал, что и сам лежал бы там, раздавленный, если бы чья-то благодетельная рука не спасла его от гибели. Может быть, эта рука была не так незнакома ему, как казалось.

– Я поеду узнать, как себя чувствует господин Нордгейм, – торопливо сказал он. – Доктор Рейнсфельд обещал провести ночь у нас, мы будем присылать вам известия.

– Благодарю вас, – сказал Вольфганг.

Он, казалось, и слушал, и отвечал совершенно машинально, мысли его были в другом месте, и, когда Вальтенберг отвернулся, он медленно пошел дальше, к тому месту, где прежде стоял Волькенштейнский мост.

Страшную ночь пережила семья Нордгейма и окружающие, хозяин дома боролся со смертью, и эта мучительная последняя борьба никак не подходила к концу. Он не мог говорить или двигаться, но оставался в полном сознании, видел и чувствовал, как сын его друга, обманутого им, старался уменьшить его страдания. Нельзя было самоотверженнее исполнять свой долг, чем делал это Бенно, и, может быть, эта самоотверженность и была самым тяжким наказанием для умирающего. Мучительная борьба продолжалась только одну ночь, но эти часы стоили страданий целой жизни и могли служить воздаянием за целую жизнь.

Когда наконец забрезжило утро серого, унылого, туманного дня, страданиям настал конец, и рука того же Бенно Рейнсфельда закрыла глаза умершему. Потом он мягко поднял рыдающую Алису, опустившуюся на колени у тела отца, и вывел ее из комнаты. Он не произнес ни слова любви или надежды: в такую минуту это казалось ему кощунством, но то, как он, поддерживая, обнял Алису, показывало, что теперь он считает ее защиту своим правом и не думает уже о разлуке. Больше не было человека, предавшего его отца, а богатство, нажитое обманом, почти все растаяло. Теперь ничто не разлучало их.

Когда все было кончено, Эрна тоже ушла в свою комнату: Алисе она не была нужна, около нее был более близкий ей человек, который мог лучше утешить ее.

Бледная и утомленная после бессонной ночи, Эрна сидела у окна и смотрела на занимавшийся день, несущий с собой лишь облака и туман. Как ни далек был ей дядя, как ни сурово осуждала она его, но последние часы жестоких страданий изгладили все из ее памяти – он был только братом ее матери, умиравшим у нее на глазах.

Мысли ее уже не были заняты умершим, они стремились к живому человеку, который, может быть, стоял теперь среди тумана перед своим уничтоженным детищем. Она знала, как дорого было ему его творение, и вместе с ним переживала поразивший его удар. Эрне казалось, что она отдала бы жизнь за возможность быть в эту минуту с Вольфгангом, утешить, ободрить его, а вместо того принуждена была оставить его наедине с его отчаянием. Она не обращала внимания на Грейфа, который, пробравшись в комнату, ласкаясь, положил голову ей на колени, и сидела неподвижно, уставившись широко раскрытыми глазами в волнующийся туман.

Дверь отворилась, и вошел Вальтенберг. Он медленно приблизился к своей невесте, а она, углубившись в свои мысли, заметила его только тогда, когда он стоял уже около нее и назвал по имени.

Эрна вздрогнула и отшатнулась. Это невольное движение испуга и неудовольствия не ускользнуло от Вальтенберга; он горько усмехнулся и произнес:

– Я так пугаю тебя! Очень жаль, но я все-таки принужден навязать тебе свое присутствие, потому что мне надо поговорить с тобой.

– Сейчас? В такую минуту, когда смерть только что переступила порог нашего дома? – устало и с упреком спросила девушка.

– Именно в эту минуту: позднее у меня, может быть, не хватит мужества.

Голос Вальтенберга звучал так странно, глухо и сдавленно, что Эрна с удивлением взглянула на него. Ее глаза встретились с его глазами, но она не увидела в них того огня, который так пугал ее в последнее время: в этих темных глазах светилось теперь что-то другое, ненависть или любовь, а может быть, все вместе – она не могла разобрать.

– Хорошо, – сказала она устало, – я слушаю.

Эрнст молчал, не сводя с нее глаз, потом медленно проговорил:

– Я пришел проститься с тобой.

– Ты уезжаешь? До похорон дяди?

– Да… и не вернусь. Ты не поняла меня, Эрна: речь идет не о нескольких днях или неделях, я прощаюсь, потому что расстаюсь с тобой.

– Расстаешься?

Девушка взглянула на него недоверчиво, с недоумением.

– Ты, кажется, не веришь в мое великодушие? – жестко сказал Вальтенберг. – Действительно, еще вчера я скорее убил бы тебя и твоего Вольфганга, чем вернул бы тебе свободу. Это прошло: он научил меня, как следует побеждать противника. Ты думаешь, я не знаю, чья рука подняла меня, когда я упал в конце моста? Если бы не он, меня убило бы обломками. Ты видела это, я знаю, и еще больше будешь теперь восхищаться своим героем, на которого уже вчера смотрела сияющими глазами. Благодаря этому поступку он возвысился в твоих глазах, тогда как я… что такое для тебя я.

– Да, я видела, – прошептала Эрна, опуская глаза, – но думала, что, оглушенный падением, ты не узнал его в суматохе общего бегства.

– Смертельного врага всегда узнаешь, даже когда он спасает тебе жизнь! Я хотел сказать ему это вчера, сейчас же после катастрофы, но у меня не хватило сил: слово благодарности этому человеку задушило бы меня. Пусть он услышит его от тебя. Скажи ему, что я беру назад свой вызов и освобождаю его от данного слова, что я и тебе возвращаю свободу. Тогда мы будем более чем квиты: я даю ему в десять раз больше, чем стоит жизнь, которую он мне сохранил.

Эрна побледнела и вскочила при этом открытии, хотя давно подозревала истину.

– Ты вызвал его? Так вот чем кончился ваш разговор!

– А ты думала, что я был готов позволить ему наслаждаться счастьем в твоих объятиях? – спросил Вальтенберг с горьким смехом. – Я на это не способен. Я застрелил бы его, не будь того, что случилось вчера, и он дал мне слово явиться на поединок, как только будет окончен его мост; судьбе угодно было самой решить вопрос.

Иронический тон Вальтенберга уже не вводил Эрну в заблуждение, она слышала в нем лишь невыносимую боль и понимала, чего стоило отречение этому страстному человеку. Она с мольбой положила руку на его руку.

– Эрнст, поверь, я чувствую всю тяжесть жертвы, которую ты приносишь. Ты любил меня.

– Да, – резко сказал он, – и был настолько глуп, что воображал, будто такая страсть, как моя, должна удостоиться взаимности. Мне казалось, что если я увезу тебя в другую часть света, и между тобой и Эльмгорстом ляжет океан, ты забудешь его и твое сердце обратится к мужу; теперь мне ясно, что я проиграл. Я никогда не вырву этой любви из твоего сердца, и, хоть бы я и застрелил его, ты будешь любить его даже мертвого. Теперь, когда он в беде, вся твоя душа стремится к нему. Иди же, я больше не мешаю тебе, ты свободна.

– Пойдем вместе! – сказала Эрна тоном задушевной просьбы. – Протяни Вольфгангу руку примирения. Ты можешь это сделать! Теперь ты – великодушный, сильный человек, которого мы можем только благодарить!

Вальтенберг с гневом оттолкнул ее руку.

– Нет, я не хочу, не могу больше видеть этого человека! Если я увижу его, то не отвечаю за себя: во мне опять проснутся все демоны. Ты не знаешь, чего мне стоило укротить их, не буди же их!

Эрна не посмела повторить свою просьбу, она поняла, что эта пылкая натура могла решиться на отречение, но не простить. С безмолвной покорностью она опустила голову.

– Прощай! – сказал Эрнст все тем же резким, враждебным тоном, которого не оставлял в течение всего разговора. – Забудь меня! Это не будет тебе трудно подле него.

Молодая девушка посмотрела на него, в ее глазах стояли горячие слезы.

– Я никогда не забуду тебя, Эрнст, никогда! Но меня всегда будет мучить, что ты расстаешься со мной с ненавистью и горечью в душе.

– С ненавистью? – вскрикнул Вальтенберг с прорвавшейся страстью. И вдруг Эрна почувствовала себя в его объятиях, на его груди. Еще раз осыпал он ее безумными, жгучими ласками, затем оттолкнул от себя и бросился вон из комнаты.

Тем временем совсем рассвело. Дождь прекратился еще с вечера, и ветер немного улегся, дикий взрыв стихий начинал постепенно успокаиваться.

Работы везде прекратились, были оставлены только сторожа в некоторых местах. В самом деле, с тех пор, как Волькенштейнский мост был уничтожен, спасать было уже почти нечего. Самый тяжелый удар был нанесен последним, но и помимо него вся линия железной дороги страшно пострадала, лишь некоторые из многочисленных зданий и мостов остались невредимыми, и восстановление дороги казалось немыслимым. Творец предприятия лежал в своем доме мертвым, предполагаемая передача, само собой разумеется, не могла состояться после катастрофы. Найдутся ли и когда найдутся другие люди, которые возьмутся за полуразрушенное дело, могло показать лишь время.

Вероятно, такие мысли проносились в голове Эльмгорста, одиноко стоявшего со скрещенными на груди руками у края Волькенштейнского ущелья и смотревшего на произведенное бурей опустошение. Хмурое осеннее утро дышало ледяным холодом, в ущельях и долинах еще клубились густые белые массы тумана, длинные гряды облаков лежали на горах, и тяжелое серое небо смотрело на мокрую, изрытую землю, носившую следы страшной катастрофы.

Всюду виднелись вырванные с корнем и сломанные деревья, сброшенные каменные глыбы, массы нанесенной грязи и щебня, следы ног рабочих, с геройским мужеством, но – увы! – тщетно боровшихся со стихиями. Глухо раздавался грохот потока, теперь уже не представлявшего опасности, но все еще бешено низвергавшегося с высоты, и шум ветра, не дававшего покоя истерзанному бурей лесу.

Только в Волькенштейнском ущелье царил покой могилы. Там, в глубине, лежал исполинский глетчер, белый, неподвижный, с торчащими из него грудами земли и камней. Лавина, скатившаяся с вершины Волькенштейна, страшно выросла по пути, потому что снесла вековой заповедный лес, на защиту которого, безусловно, полагались; она сломала столетние сосны, как сухие былинки, и вместе с лесом увлекла вниз часть горного склона. Вся эта масса льда, снега, камня и древесных стволов с бешеной скоростью устремилась на мост и раздавила его. Такого натиска не могло бы выдержать ни одно произведение человеческих рук.

Вольфганг Эльмгорст в мрачном раздумье застывшим взглядом смотрел на ледяную могилу, схоронившую все его гордые надежды. Еще тогда, когда составлялся проект всей железнодорожной линии, большинство было против Волькенштейнского моста из-за его огромной стоимости: предпочитали обойти ущелье и провести дорогу кружным путем, что стоило бы вдвое дешевле, но Нордгейма привлекли смелость и грандиозность проекта, и, кроме того, ему нужен был «гвоздь» для его дороги. Поэтому он решительно высказался за мост и в конце концов настоял на своем. В будущем ни на что подобное уже нельзя надеяться: теперь должны приниматься во внимание лишь соображения экономии, и это был приговор сооружению, которое стихия уничтожила как раз в тот момент, когда оно должно было предстать перед миром и принести своему творцу славу.

Большая собака мощными прыжками слетела вниз с горы по грязному склону; вырвавшись из долгого заключения в комнатах, она бурно выражала свою радость, затем остановилась перед Эльмгорстом и собиралась с обычной любезностью оскалить зубы, но вдруг что-то ее отвлекло: умный Грейф тотчас заметил какие-то перемены. Он с беспокойством вытянул морду и, нюхая воздух, заглянул в пропасть, потом посмотрел на противоположную сторону ущелья и, точно спрашивая, что случилось, обратил свои выразительные глаза на инженера.

До сих пор Вольфганг сохранял самообладание, но при этом пустяке, при немом вопросе животного, не выдержал. Он закрыл глаза руками, и жгучие слезы, первые со времен его детства, заструились по его щекам.

Вдруг он услышал свое имя, произнесенное тихим голосом, которого он никогда еще не слышал, но который в то же время был ему так знаком:

– Вольфганг!

Он обернулся, быстрым движением стирая со щек предательские следы слез. С усилием овладев собой, он пошел навстречу девушке в темном плаще с черным кружевным платком на белокурых волосах, которая остановилась в нескольких шагах от него, как будто не смея подойти ближе.

– Вы здесь, Эрна? – торопливо спросил он. – После такой ужасной ночи?

– Да, ночь была ужасной! – сказала она с тяжелым вздохом. – Вы получили известие о смерти дяди?

– Два часа назад. Я не имел больше права находиться у его смертного ложа, и мое присутствие было бы, пожалуй, неприятно ему, поэтому я оставался вдали. Как переносит горе Алиса?

– Сейчас она безутешна, но с нею доктор Рейнсфельд.

– В таком случае она справится. Они любят друг друга, а когда рядом любимый человек, поддерживающий и утешающий, можно перенести все, даже самое тяжелое в жизни.

В словах Эльмгорста слышалась глубокая печаль. Эрна не ответила, но медленно подошла ближе и остановилась возле него. Лицо его, однако, еще сильнее омрачилось.

– Я знаю, зачем вы пришли: вы хотите сказать мне слово утешения, участия? Зачем? Проклятие, которое произнес ваш отец, умирая, сделало свое: старое родовое гнездо Тургау отмщено, и, мне кажется, барон был бы доволен, если бы видел эту страшную ночь.

– Неужели вы, в самом деле, приписываете такую силу словам, вырвавшимся под влиянием отчаяния и предчувствия близкой смерти? – с упреком спросила Эрна. – С каких пор вы стали суеверны?

– С тех пор как моя вера в собственные силы погребена там, – указал Вольфганг на ущелье. – Оставьте меня, Эрна! Зачем мне участие, поданное в виде милостыни? Вы должны были тайком прокрасться сюда, и, может быть, ваш жених еще заставит вас поплатиться за это. Я не нуждаюсь в сострадании даже от вас.

Эльмгорст отвернулся с раздражением удрученного несчастьем человека и поднял взор на Волькенштейн, вершина которого просвечивала сквозь облака. Одна она как будто собиралась сбросить с себя сегодня покровы, тогда как все остальные горы тонули в тумане.

– Я пришла не тайком и не подаю вам милостыни, – проговорила Эрна. – Эрнст знает, что я пошла к вам, и велел передать вам кое-что.

– Эрнст Вальтенберг – мне?

– Вам, Вольфганг! Он велел сказать, что освобождает вас от данного слова и берет назад свой вызов.

Эльмгорст мрачно сдвинул брови, и на его губах появилось почти презрительное выражение.

– И он сказал об этом вам? Весьма деликатно с его стороны! У мужчин принято считать такие вещи тайной. Я принял его условия, но этот акт великодушия не могу принять – теперь менее чем когда-либо!

– А между тем вы первый дали ему пример великодушия. Он знает, чья рука отвела гибель, которая ему грозила, и я тоже знаю.

– Я не дам погибнуть никому, даже врагу, если в моей власти спасти его, – холодно возразил Вольфганг. – В такие минуты в нас говорит только инстинкт человечности, а не рассудок, и я решительно отвергаю всякую благодарность. Скажите это господину Вальтенбергу, уж если он выбрал вас посредницей.

– Неужели вы, в самом деле, так сурово отвергаете мое посредничество?

Голос Эрны звучал мягко, сдержанно, а синие глаза со странным блеском обратились на молодого человека; он не мог долее скрывать с трудом сдерживаемую муку.

– Зачем вы мучаете меня этим взглядом, этим тоном? – воскликнул он с прорвавшейся страстью. – Вы принадлежите другому…

– Которого вы не знаете, как и я не знала! Теперь я могу измерить всю величину жертвы, принесенной им, потому что знаю, как безгранично он любил меня, и с этой любовью в сердце он тем не менее вернул мне свободу и простился со мной навсегда.

Вольфганг вздрогнул при этом неожиданном известии. Среди ночи отчаяния и безнадежности сверкнул ослепительный луч, суливший ему новый день и жизнь.

– Ты свободна, Эрна? – вскрикнул он. – И… ты пришла?..

– К тебе! – закончила она. – Тебе тяжело нести одному твое несчастье, я требую своей доли.

Эрна говорила просто и искренне, точно это разумелось само собой, но лицо Эльмгорста потемнело, участие Эрны в такую минуту было тяжким унижением для его гордости.

– Нет, нет, не теперь! – пробормотал он, делая попытку отказаться. – Дай мне вернуть себе мужество, опять подняться, теперь я не могу принять твою жертву… Она пригибает меня к земле.

– Вольф! – Это ласкательное имя его детства, которое Эльмгорст до сих пор слышал только от Бенно, прозвучало с удивительным обаянием в устах девушки. – Вольф! Именно теперь я и необходима тебе! Тебе нужна любовь, которая ободрила бы, поддержала тебя. Не слушай фальшивого самолюбия! Когда-то ты спрашивал меня, осталась ли бы я с тобой на одиноком, трудном пути, который ведет наверх, теперь я пришла, чтобы ответить тебе. Ты не пойдешь один, я хочу быть с тобой в труде и борьбе, в нужде и опасности. Если ты не доверяешь больше собственным силам и не веришь в свое будущее, то я непоколебимо верю в них, в моего Вольфганга!

Эрна смотрела на Эльмгорста снизу вверх с лучезарной улыбкой. Его сопротивление растаяло, порывистым движением прижал он любимую к своей груди…

Над Волькенштейном все еще волновалась туманная завеса, но вершина вырисовывалась сквозь нее все яснее и отчетливее. Сегодня она появлялась не в мечтательном сиянии луны, не в воздушной таинственной красоте Ивановой ночи, обледенелая, белая, прозрачная, стояла она под хмурым небом дождливого дня, среди волн тумана и туч, а у подножия горы расстилалась картина причиненного ею разрушения.

Вольфганг выпустил Эрну из объятий и выпрямился. Исчезли горечь и отчаяние, счастье, которое он считал навсегда утраченным, вернулось к нему, а с ним возвратилась и прежняя бодрость, прежняя неукротимая энергия.

– Ты права, моя Эрна! – воскликнул он с увлечением. – Прочь малодушие! Я еще поборюсь со злой силой, укрепившейся там, наверху, и если она разрушила мой мост, то я опять выстрою его!