Прочитайте онлайн Фея Альп | Глава 17

Читать книгу Фея Альп
2318+4868
  • Автор:
  • Перевёл: В. Е. Зиновьева

Глава 17

В этом году осень в самом деле была похожа на позднее лето, дни стояли ясные, солнечные и теплые, горы выступали во всей своей чистой, прозрачной красоте, какой они отличаются только в это время года.

Обитатели виллы Нордгейма остались в горах до октября, хотя сначала предполагали провести здесь только два летних месяца. Это было сделано прежде всего ради здоровья Алисы, но также и по желанию Эрны, которой хотелось как можно дольше оставаться в своих любимых горах. С тех пор как она стала невестой Вальтенберга и делала блестящую партию, ее положение в доме изменилось: баронесса Ласберг уже не позволяла себе командовать ею, а Нордгейм любезно предупреждал каждое желание племянницы. И Вальтенберг, не любивший городской жизни с ее церемониями и стеснением, был очень доволен отсрочкой переезда. Только баронесса вздыхала, страдая от «ссылки», и утешалась лишь перспективой блестящего зимнего сезона. В этом году, когда Эрна тоже стала невестой, а Эльмгорст переселялся на зиму в столицу, поскольку деятельность его, как главного инженера, подходила к концу, можно было с полной уверенностью предвидеть целый ряд празднеств в честь обеих невест.

Молодые девушки сидели на веранде, и веселый голос, доносившийся оттуда, принадлежал Алисе Нордгейм; в ней не осталось и следа прежней апатии. Перемена граничила с чудом: исчезли болезненная бледность, вялость движений, безучастный взгляд, щеки приобрели румянец, глаза – жизнь. Было ли это следствием действия горного воздуха или лечения молодого врача, только девушка расцвела как нежный цветок, который долго хирел и томился в мрачной тени и вдруг, перенесенный на яркое, теплое солнышко, распустился, неожиданно роскошный и душистый.

– Странно, что твоего жениха до сих пор нет, – сказала Алиса. – Он всегда приезжает в это время.

– Эрнст пишет, что приедет сегодня несколько позднее, так как привезет из Гейльборна какой-то сюрприз, – ответила Эрна, рисуя что-то карандашом.

– Удивительно, как часто он тебе пишет, хотя вы видитесь каждый день, – заметила Алиса, не привыкшая к такому вниманию со стороны своего жениха. – И при этом положительно засыпает тебя цветами, только, мне кажется, ты ему не особенно благодарна.

– Пожалуй, Эрнст сам виноват, – спокойно отозвалась Эрна, – он чересчур балует меня. Да, я тоже нахожу, что в его обожании есть что-то преувеличенное. Мне его любовь представляется чем-то вроде огня, которого надо остерегаться, потому что он больше жжет, чем греет. Он не похож на других, к нему нельзя прикладывать обычную мерку, и я никогда этого не делала. Поверь мне, Алиса, можно многое перенести, даже все, когда тебя любят так сильно, так горячо.

Эрна опустила руку с карандашом и устремила вдаль мечтательный взгляд. Странно прозвучало слово «перенести», и его не смягчала улыбка; вообще лицо молодой невесты редко принимало выражение серьезности и холодности, однако в ее глазах сейчас было что-то, чего нельзя было ни назвать, ни описать, но что ни в коем случае не говорило о счастье.

Послышался стук экипажа, подъезжающего к дому. Эрна вздрогнула: она знала, кто едет. Она медленно закрыла папку и поднялась, но не успела уйти с веранды, как в дверь влетела молодая дама и буквально накинулась на нее с бурными поцелуями и объятиями, а потом так же бурно бросилась к Алисе.

– Валли! Это ты? – закричали обе в один голос.

В самом деле, перед ними была Валли, розовая, веселая, смеющаяся, а позади нее виднелся Вальтенберг, его лицо сияло от удовольствия, что сюрприз удался.

– Да, я, собственной персоной! – сказала Валли. – Альберт ведет в Гейльборне скучнейший процесс, а потому я, разумеется, поехала с ним: надо же хоть немного облегчить бедняге деловую поездку. Я вообще езжу с ним всюду, куда только можно. Я думаю, если бы он захотел вскарабкаться на Монблан или на Гималаи, то я пожертвовала бы собой и полезла бы вместе с ним! Ну а вы как здесь поживаете? Забыли и думать о столице? Собственно говоря, мой вопрос совершенно излишний, потому что Алиса цветет как роза, а Эрна, конечно, уже составляет план свадебной поездки. Куда вы отправитесь прежде всего? На острова Тихого океана или на Северный полюс? Я предпочла бы Тихий океан: температура там приятнее!

Проговорив без единой паузы эту приветственную речь, Валли бросилась на стул и объявила, что от усталости не в состоянии вымолвить ни слова.

Сделав общий поклон, Эрнст подошел к невесте и поднес ей букет из прелестных экзотических цветов, выращенных в какой-нибудь оранжерее, очень ярких и с одуряюще сильным ароматом.

– Ну что, сдержал я слово? – спросил он, указывая на Валли. – Я еще вчера вместе с Альбертом задумал этот сюрприз, надеясь, что в сопровождении госпожи Герсдорф я буду желанным гостем.

– Ты всегда желанный гость, – возразила Эрна, взяв букет и мило поблагодарив за него.

– Всегда! – повторил Эрнст, и горькая усмешка пробежала по его губам. – В самом деле? Иногда я в этом сомневаюсь. Разве ты рада, когда я приезжаю? – продолжал он, понизив голос и спускаясь с невестой в сад. – Мне часто кажется, что тебя пугает моя близость, что ты готова отшатнуться, когда я хочу обнять тебя, и я не раз замечал, что ты украдкой вздыхаешь с облегчением, когда я отворачиваюсь.

– Да, ты стережешь каждый мой взгляд, каждый вздох и создаешь муку и для себя, и для меня из всего, что бы я ни сказала, что бы ни делала! – взволнованно проговорила Эрна. – Ты пугаешь меня своей непомерной страстью! Что же будет, когда мы станем мужем и женой?

– Тогда я стану спокойнее, – возразил Вальтенберг с глубоким вздохом. – Ты должна быть моей, совсем моей, никто другой не должен иметь права становиться между нами, и тогда, может быть, я научу тебя любить меня; до сих пор все мои старания были напрасны. А между тем ты можешь любить, я знаю – его ты любила иначе!

– Эрнст, ты обещал мне…

– Не говорить об этом? Да, я обещал, но не думал, что борьба с воспоминанием, с тенью будет так тяжела. О, как бы я хотел, чтобы мой соперник имел плоть и кровь, чтобы я мог вызвать его на бой не на жизнь, на смерть!

Его глаза опять горели смертельной ненавистью, как тогда, когда он узнал, что любовь его невесты когда-то принадлежала другому. Эрна побледнела; стараясь его успокоить, она положила свою руку на его и сказала мягким, умоляющим голосом:

– Эрнст, к чему постоянно мучить себя? Ты невыносимо страдаешь, я вижу это и уже несчетное число раз сожалела о своем признании. Неужели я не могу сделать тебя спокойнее и счастливее?

Достаточно было этого тона, чтобы обезоружить Вальтенберга. В приливе бурного раскаяния он прижал руку невесты к своим губам.

– Ты можешь сделать все, когда говоришь таким голосом и смотришь такими глазами! Прости меня, я мучаю тебя… Этого никогда больше не будет, никогда!

Сотни раз уже он давал такое обещание и сотни раз нарушал его. Эрна улыбнулась в ответ, но бледность все еще покрывала ее лицо, когда они повернули назад к дому.

– Там, кажется, разыгрывается сцена из «Отелло», – сказала Валли, которой усталость не мешала болтать и наблюдать за женихом и невестой. – Вальтенберг имеет опасное сходство с этим черным чудовищем. Я думаю, он тоже способен ни с того ни с сего убить человека, если разбудить в нем ревность. Будем надеяться, что Эрне удастся образумить его, когда она станет его женой, потому что до сих пор он любит ее в высшей степени неразумно. По дороге сюда я рассказывала ему самые интересные столичные новости, но он не слушал меня и все время не спускал взора с вашей виллы, а когда мы подъехали, опрометью бросился из экипажа к невесте. Ах, вот он целует ей руку и смиренно просит прощения! Альберт никогда этого не делал, даже когда был женихом! К сожалению, у него нет склонности к романтизму, так же как у твоего жениха, Алиса… Кстати, о нем: он придет сегодня?

– Едва ли, – ответила Алиса. – У Вольфганга чрезвычайно много дел. Он и вчера пришел только на несколько минут. Он страшно занят с тех пор, как получил новое назначение.

Слова звучали слишком равнодушно для невесты, которая все-таки должна была чувствовать, что жених невнимателен к ней. Алиса не подозревала о том, что произошло в столице неделю тому назад между ее отцом и женихом. Вольфганг не говорил об этом никому, а предоставил Нордгейму объявить о расторжении помолвки, когда и как ему заблагорассудится, пока же как можно реже являлся к Алисе. Масса работы сослужила ему службу в данном случае.

Баронесса Ласберг, явившаяся на веранду, поздоровалась с гостьей весьма чопорно. Валли хотела остаться до следующего дня, когда за нею должен приехать муж, чтобы вместе отправиться в Оберштейн, к Бенно. Она вторглась, как вихрь, в этот тихий аристократический дом; всякий этикет исчез, везде раздавался ее звонкий смех, она болтала с Алисой, шалила с Эрной, спорила с Вальтенбергом о восточных обычаях, но прежде всего изо всех сил злила старую баронессу, сама же буквально сияла от избытка счастья и веселья.

Между тем наступил полдень. Вальтенберг предложил прогулку на одну из окрестных возвышенностей, и все охотно согласились. Алиса, которая еще два месяца назад не могла принимать участия в подобных удовольствиях, теперь храбро присоединилась к остальным, и только баронесса, само собой разумеется, осталась дома. Маленькая компания двинулась в путь, к подножию скалы, круто подымающейся к небу острым зубцом.

– Здесь ты должна остановиться, Алиса, – заботливо сказала Эрна. – Последняя часть дороги слишком крута и утомительна, тебе надо беречь силы. А ты одолеешь ее, Валли?

– Я все одолею! – объявила Валли, обиженная этим вопросом. – Ты воображаешь, что на всем свете только и есть два хороших ходока по горам – ты да твой жених? Я пойду с вами!

Вальтенберг снисходительно улыбнулся и бросил многозначительный взгляд на изящные туфельки Валли с высокими каблуками.

– Ну на сей раз опасности нет: по дороге на скалу всюду высечены ступеньки и поставлены перила, – сказал он. – Но и с самыми опытными и смелыми ходоками в горах может случиться несчастье, как это было с моим секретарем на Ястребиной скале. Он еще счастливо отделался, только вывихнул ногу, а могло бы кончиться чем-нибудь похуже.

– Ах, вы говорите об этом бесконечно длинном Гронау? – воскликнула Валли. – Куда он девался? Я не видела его в Гейльборне!

– Он взял отпуск на несколько недель, но я жду его на днях, – ответил Эрнст.

Его удивляло долгое отсутствие Гронау: насколько он знал, у того не оставалось в Германии ни одного родственника, и он не мог объяснить себе эту внезапную поездку. Гронау даже не сказал ему, куда именно едет.

Вальтенберг с Эрной и Валли отправился на вершину, а Алиса, послушно покорившись распоряжению Эрны, осталась на маленькой лужайке у подножия склона. Это было красивое тихое местечко среди леса, еще не тронутое дыханием осени. Темные сосны и мох были свежи и зелены, последние остатки утреннего тумана постепенно таяли в лучах полуденного солнца. Было тепло и светло.

Алиса сидела одна уже минут десять, как вдруг увидела знакомую фигуру доктора Рейнсфельда, мелькавшую между деревьев. Вероятно, он шел от какого-нибудь больного, жившего в горах. Он так торопился и был так погружен в свои мысли, что не заметил Алисы, пока та не окликнула его:

– Доктор! Неужели вы хотите пробежать мимо, не взглянув на свою пациентку?

Бенно вздрогнул при звуке ее голоса и остановился, пораженный:

– Вы здесь? И совсем одна?

– О, я не так беззащитна, как вы думаете, – сказала Алиса почти покорно. – Там, наверху, господин Вальтенберг с Эрной и Валли. Я осталась здесь…

– Потому что устали? – озабоченно спросил он.

– Нет, я хотела только поберечь силы для обратного пути. Вы требуете, чтобы я береглась. Видите, как я послушна!

Она подвинулась в сторону, как бы ожидая, что Бенно сядет подле нее. Он несколько секунд колебался, но потом последовал безмолвному приглашению и опустился на мшистый бугор. Они уже не были чужими друг другу и в последние месяцы виделись и разговаривали чуть ли не каждый день.

Алиса продолжала непринужденно болтать; в ее веселости проглядывала беззаботная, невинная радость просыпающихся жизненных сил, когда человек, освободившись от гнета болезни, еще чуть недоверчиво смотрит навстречу новой жизни. Нельзя было вести себя проще и наивнее, чем эта молодая миллионерша, весь облик которой так не подходил к блестящему положению, которое ей досталось благодаря богатству отца. Здесь, на опушке леса, без роскошного наряда, только тяготившего ее, под золотистыми лучами солнца, падавшими на порозовевшее личико, она была невыразимо мила и приветлива.

Доктор, напротив, казался необычно серьезным. Он принуждал себя улыбаться и весело отвечать Алисе, но было видно, что его веселость неискренняя. Алиса наконец заметила это и сама притихла; когда же между ними воцарилось молчание, которое Рейнсфельд не пытался прервать, она спросила:

– Доктор, что с вами?

– Со мной? – встревожился Бенно. – Ничего, решительно ничего!

– А мне кажется, что-то есть. Вы шли так торопливо и были так серьезны и печальны, и я не в первый раз замечаю это. Уже несколько недель, по-моему, вас что-то тяготит. Можно узнать, в чем дело?

В мягком голосе Алисы звучало участие, ее карие глаза с нежностью смотрели на врача, но дочь Нордгейма была последним человеком, которому Рейнсфельд мог открыть истинную причину своего тягостного настроения. Алиса не ошиблась: Бенно уже несколько недель жил под гнетом подозрения, которое Гронау заронил в его незлобивую душу. До сих пор, правда, не было найдено ничего, что так или иначе подтвердило бы его подозрение, но Рейнсфельд догадывался, что внезапный отъезд Гронау и его долгое отсутствие связаны с этим обстоятельством, что тот идет по следу. Он быстро овладел собой и ответил:

– Мне тяжело оставлять Оберштейн. Как ни хочется мне расширить поле деятельности, я чувствую, что прикипел к этим людям, с которыми столько лет делил печали и радости, и с этими горами. Я оставляю здесь так много любимого, что разлука не может не быть тяжела.

Он опустил глаза при последних словах, а потому и не заметил перемены, вдруг происшедшей в Алисе. Она побледнела, ее лучезарная веселость исчезла.

– Разве вы так скоро уезжаете? – тихо спросила она.

– Да, я жду только приезда своего преемника, вероятно, он будет здесь через неделю.

– И тогда вы уедете навсегда?

– Да, навсегда.

Вопрос и ответ звучали одинаково грустно. Наступило молчание. Алиса начала машинально перебирать цветы, сорванные по дороге. Она знала, что Рейнсфельда приглашают в Нейенфельд и что он принял место, но думала, что он останется здесь, по крайней мере, до их отъезда, а дальше ее мысли не шли. Она была счастлива здесь, в горах, всей душой отдавалась радостному настоящему и не думала о том, что оно когда-нибудь кончится, теперь ей напомнили, что конец близок.

– На этот раз я могу уехать спокойно, – снова заговорил Бенно. – Общее состояние здоровья жителей моего округа так хорошо, что лучшего почти и желать нельзя, а вы больше не нуждаетесь во мне. Если будете еще некоторое время соблюдать осторожность, то, думаю, можно поручиться за ваше выздоровление. Я очень счастлив, что смог сдержать слово, данное товарищу, и вернуть ему невесту здоровой и полной жизни.

– Если только ему есть до этого дело! – тихо сказала Алиса. Рейнсфельд растерянно взглянул на нее.

– Да неужели вы думаете, что Вольфганг меня любит? – спросила она. – Я… не думаю.

В ее словах не было горечи, они звучали только печально, и так же печально вопросителен был ее взгляд, устремленный на доктора.

– Вы не верите, чтобы Вольфганг любит вас? – воскликнул он, оторопев. – Но зачем же в таком случае он…

Бенно вдруг запнулся и замолчал. Ведь он лучше всех знал, что любовь не играла никакой роли при выборе его друга. Он еще ясно помнил тот час, когда Эльмгорст, полный холодной, дерзкой расчетливости, высказал намерение жениться на дочери всемогущего Нордгейма, и насмешливое пожатие плеч, с которым Вольфганг отверг всякую мысль о сердечной склонности: это была сделка, и ничего больше.

– Я не упрекаю Вольфганга, нисколько, – продолжала Алиса, – он всегда внимателен, услужлив, заботится обо мне, но чувствую, как мало я для него значу, догадываюсь, что даже когда он со мной, мысли его далеко. Раньше я этого почти не сознавала, а если бы даже и сознавала, то не огорчилась бы. Я всегда ощущала усталость, у меня не было радостей в жизни, и я казалась себе какой-то пленницей, точно меня заперли в тюрьму, в больницу; только потом, когда тяжелый гнет начал отходить, я научилась видеть и судить. Вольфганг любит свое дело, свое будущее, свое великое произведение – Волькенштейнский мост, которым он так гордится, меня же он никогда не любил.

Бенно испугала и поразила речь молодой девушки, он считал ее равнодушной к данному вопросу, а между тем оказывалось, что она с неумолимой ясностью видела истину.

– Вольф вообще не страстная натура, – медленно сказал он наконец. – Честолюбие преобладает в нем над всеми чувствами, он и мальчиком был таким же, а когда стал мужчиной, эта черта выступила у него еще резче. Это врожденное качество.

– У Альберта Герсдорфа тоже спокойная, холодная натура, а как он любит Валли! – возразила Алиса. – Вальтенберг не знал прежде другого счастья, кроме безграничной свободы, а что сделала с ним любовь! Баронесса Ласберг говорит, правда, что любовь первого – это каприз, который пройдет вместе с медовым месяцем, а любовь второго – горящая солома, которая так же скоро потухнет, как и загорелась, истинная же, прочная любовь вообще только мечта, измышление глупого романтизма. Умная женщина должна заранее отказаться от нее, если хочет быть счастлива в замужестве. Может быть, она и права, но это такой безнадежный, такой гнетущий взгляд! Вы разделяете его, доктор?

– Нет, – сказал Рейнсфельд так твердо и выразительно, что Алиса с удивлением взглянула на него, но затем грустно улыбнулась.

– Значит, мы с вами – мечтатели и глупцы, которых не признают умные люди.

– И слава богу, что мы таковы! – воскликнул Бенно. – Не позволяйте отнимать у вас единственное, что может дать счастье в жизни, ради чего вообще стоит жить. Вольф всегда пророчил мне, что с моими убеждениями я останусь жалким, никому не нужным простофилей. Пусть так! Я все-таки счастливее, чем он со всем его самомнением, со всеми его успехами. Ведь они не радуют его, он всюду видит только трезвую действительность, без вдохновения, без проблеска идеала. Моя жизнь была сурова: я остался сиротой после смерти отца и матери и студентом часто не знал, что буду есть завтра, да и до сих пор имею только необходимое, но все-таки не поменяюсь со своим товарищем, несмотря на всю его блестящую будущность.

В пылу увлечения Рейнсфельд не чувствовал, каким тяжелым обвинением против Вольфганга были его слова, этого не замечала и Алиса: блестящими глазами смотрела она на доктора, обычно тихого и скромного, а теперь прямо-таки пылавшего воодушевлением. Робкий и замкнутый, он отбросил сдержанность теперь, когда границы были уничтожены, и страстно продолжал:

– Когда мы с ним подведем со временем итоги своей жизни, счастье окажется, пожалуй, на моей стороне. Тогда, может быть, Вольфганг будет готов отдать все свои гордые завоевания за один глоток из источника, который для меня неистощим. Мы, бедные, презираемые, осмеиваемые идеалисты, – единственные счастливые люди на свете, потому что умеем любить всем сердцем, вдохновляться великим и добрым, надеяться и верить, несмотря на горький опыт. И если у нас даже все рушится в жизни, нам все-таки остается то, что возносит нас на такую высоту, куда другие не в силах следовать за нами; им недостает крыльев, а эти крылья имеют большую ценность, чем вся пресловутая житейская мудрость.

Алиса молча слушала эту страстную речь. Ничего подобного она не слыхивала в доме отца и тем не менее понимала ее инстинктом молодого горячего сердца, жаждущего любви и счастья. Она не подозревала, что человек, так вдохновенно отстаивающий идеализм и веру в людей, хранил в душе печальную мысль, способную лишить доверия к чести и верности друзей, и что эта мысль относилась к ее собственному отцу.

– Вы правы! – воскликнула она, протягивая Рейнсфельду обе руки, точно благодаря его. – Это высшее, единственное счастье в жизни, и мы не позволим отнять его у нас!

– Единственное? – повторил Бенно, причем, почти не сознавая, что делает, схватил ее руки и крепко сжал их. – Нет, вы узнаете и другое счастье. У Вольфганга благородная, богато одаренная натура: научитесь только понимать друг друга, и он сделает вас счастливой, или он недостоин обладать вами… Я, – тут голос изменил ему и дрогнул от сдерживаемой боли, – я буду часто получать от него вести о вашей семейной жизни: мы ведь будем переписываться, и, может быть, вы позволите мне иногда посылать поклон и вам.

Алиса не отвечала, ее глаза наполнились жгучими слезами, она была не в состоянии скрыть свое первое в жизни глубокое горе и при последних словах громко зарыдала.

Бенно смотрел на нее со смешанным чувством невыразимого счастья и другой, быть может, забыл бы все при этом красноречивом зрелище и заключил бы любимую девушку в объятия, но для него Алиса была только невестой его друга, к которой он ни за что на свете не обратился бы со словами любви. Он медленно отошел на несколько шагов и едва слышно сказал:

– Хорошо, что я уезжаю в Нейенфельд. Я давно знал, что это необходимо.

Они не подозревали, что их подслушивают. В ту минуту, когда доктор схватил руки молодой девушки, ветки кустарника у подножия скалы раздвинулись, из-за них выглянула Валли, собиравшаяся в шутку напугать подругу. Ее лукавое личико приняло выражение сильнейшего изумления, когда она увидела Алису в обществе Бенно, да еще в такой многозначительной позе. Она решила во что бы то ни стало узнать, что будет дальше, а потому застыла на своем посту и слушала весь последующий разговор. В это время раздались шаги Эрны и Вальтенберга, только теперь спускавшихся по тропинке со скалы.

К счастью, хрупкая девушка обладала достаточным присутствием духа, кроме того, она не забыла, что, будучи невестой, использовала Алису как ангела-хранителя и потому считала себя обязанной в свою очередь разыграть ту же роль для своей приятельницы. Она бесшумно нырнула обратно в кусты и потом громко и весело крикнула спускавшимся, что сильно опередила их. Ее крик оказал должный эффект: когда минуты через три они вышли на лужайку, молодые люди уже вполне овладели собой, Алиса сидела на прежнем месте, а Рейнсфельд стоял подле, серьезный и безмолвный. Валли, разумеется, удивилась, встретив здесь своего кузена Бенно, и тотчас завладела его вниманием. Он должен был исповедаться ей, как только они останутся одни, это она твердо решила, а затем то же должна была сделать и Алиса. Маленькое общество двинулось в обратный путь. Бенно приходилось заниматься исключительно своей молодой родственницей, осыпавшей его расспросами, но его глаза все время следили за нежной фигуркой Алисы, молча шедшей рядом с Эрной. Он уже не первый день знал, что эта девушка – самое дорогое для него существо во всем свете…