Прочитайте онлайн Джунгли страсти | Глава 1

Читать книгу Джунгли страсти
4718+1410
  • Автор:
  • Перевёл: Екатерина А. Коротнян
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 1

Остров Лусон, провинция Кавите,

июль 1896 г.

Над головой просвистело мачете. Сэм Форестер, наемный солдат, молниеносно обернулся. В шаге от него стоял партизан и, высоко занеся длинный кривой нож, готовился к новому удару. Сэм ударил первым. Привычно заныло запястье, хрустнули суставы пальцев. Он затряс рукой, чтобы унять боль, однако не сводил глаз с поверженного противника, пока не убедился, что тот еще не скоро поднимется с земли.

Сэм подобрал мачете и спустя секунду уже прорубался сквозь густые заросли бамбука. Там, где растения расступались, он пытался бежать. Лицо царапали влажные острые листья олеандра. Под ногами хрустел срезанный бамбук. По плечам и голове хлестали стебли лиан. Все это время Сэм слышал шум погони. Он поднял мачете и резанул по низкому удушливому пологу из зеленых плетей.

Неожиданно Сэм оказался на поляне – джунгли больше не пытались удержать его. Он припустил что было сил, стараясь оторваться от преследователей. На ходу взглянул наверх. Тьма. Дневное светило скрывал изумрудный шатер гигантских баньянов. Впереди виднелась лишь зеленая стена – безбрежное море пальмовых листьев и снова заросли бамбука.

Над влажной землей клубился туман, словно пар в преисподней. Душный воздух отдавал приторным до тошноты запахом. С каждым шагом запах становился сильнее, листва вокруг беглеца сгущалась. Он с трудом разрывал плотные путы сладкого жасмина, пытавшегося взять его в плен. Корявые ветви впивались ему в плечи, царапали лицо и руки. Казалось, кто-то пытается схватить его длинными цепкими пальцами, решив во что бы то ни стало остановить, удержать или сбить с ног. Но Сэм не имел права оступаться. От этого зависела его жизнь. Одно падение – и его настигнут. Партизаны были уже совсем близко. И хотя он не слышал их из-за гром кого стука собственного сердца, чутье подсказывало: они где-то рядом. Идут по пятам.

Затем он услышал их у себя за спиной. Они задыхались. Они ругались последними словами, но не отставали. Он слышал звон их мачете – длинные изогнутые смертоносные стальные лезвия разносили в щепы высокий бамбук, когда они прокладывали тропу. С каждым ударом металла по твердым стеблям Сэма все больше охватывал леденящий страх затравленного зверя.

Пот градом катил по его загорелому, обветренному, словно высеченному из камня лицу, попадал под черную кожаную повязку на глазу, которую он носил уже восемь лет, и стекал с темной трехдневной щетины. Влага на его лице смешивалась с влажным душным дыханием острова, изнемогающего от жары, – острова, на котором рай смешался с адом.

Сэм попробовал прибавить шагу, но споткнулся. Он уже ничего не видел, кроме темного расплывчатого пятна, и промокнул здоровый глаз рваным рукавом. В ушах стоял оглушительный стук сердца. Под этот аккомпанемент ему предстояло бежать.

Воздух наполнился новым ароматом. Запахом опасности.

Внезапный прилив крови заставил его бежать быстрее; Сэм уже не думал о шуме, с которым продирался сквозь джунгли. Горький металлический вкус опасности был настолько реален, что он ощутил его своим пересохшим языком. Дыхание участилось, казалось, что грудь обожгло горячей кислотой. Ноги подкосились. Бедра сковала судорога. Неожиданно земная твердь ушла из-под ног – его засасывала липкая жижа.

Проклятие! Он с трудом сделал шаг вперед, решив, что никакой трясине его не остановить. Он продолжал бороться. Сапоги словно налились свинцом. Он проваливался все глубже. Вода дошла почти до бедер. Заныли икры. Напряглись мускулы рук. Но он упорно шел вперед. И болото постепенно отступило: некоторое время он шел по щиколотку в жиже, а вскоре опять оказался на твердой земле.

Сэм побежал. Преследователи по-прежнему гнались за ним. Это была игра, в которой он ходил по острию между жизнью и смертью. Он был в своей стихии. Искушал судьбу. Бросал ей вызов. Он ставил на карту свою жизнь, потому что азарт гораздо сильнее и острее, когда ставка так велика.

На суровом лице мелькнула белозубая сатанинская ухмылка.

Все это и составляло жизнь Сэма Форестера.

Район Бинондо, Манила,

4 часа пополудни

Дом производил впечатление уже одной своей высотой. Сад перед домом окружала стена из ценного белого коралла, эта стена отделяла поместье от странной чужеземной смеси культур острова, а также служила гарантией того, что внутри сохранится заведенный хозяином идеальный порядок, который никто не сможет нарушить.

Двое железных ворот – спереди и на задворках – украшал затейливый орнамент в виде виноградной лозы, тот же самый мотив использовался для украшения решеток на высоких окнах дома. И ворота, и железные решетки, венчавшие многочисленные окна, покрывал густой слой блестящей черной краски. Ржавчина, бич этого острова, не портила ни одним пятнышком жилище посла Лару, принадлежавшего к семейству Лару из Бельведера, что в Южной Каролине, владельцев компании «Калхун индастриз», ферм Бичтри и поместья Гикори-Хаус.

За стеной из белого коралла не было места суете. Даже ветерок не шевелил темные блестящие листья миртовых деревьев, которые напоминали гордых часовых, несших службу. Лишь капли влаги поблескивали на толстых цепких плетях китайской жимолости, свисавших с кованой ограды балкона, совсем как глициния в Южной Каролине.

Двор, вымощенный ярко-красной привозной плиткой, такой же, что покрывала остроконечную крышу дома, наполнял сладкий густой аромат тропиков. Тишину нарушало постукивание, доносившееся из открытого углового окна на втором этаже. Постукивание было неторопливое, и все же в нем почему-то угадывалось нетерпение. Время от времени шум прекращался, затем возникал снова и снова, наконец неожиданно оборвался, как ножом отрезало.

Юлайли Грейс Лару уселась в кресло и подперла подбородок крепким кулачком. Хмуро уставилась на напольные часы, отсчитывавшие бесконечно долгие минуты. Стрелки показывали четыре часа дня. Девушка поменяла кулачки. Это заняло еще две секунды. Она вздохнула – из ее груди вырвался нежный, едва слышный звук, одним словом, вздох, отточенный за многие годы до совершенства выпускницами дамской консерватории мадам Деверо, Бельведер, штат Южная Каролина. На вздох ушло целых четыре секунды. Она вновь посмотрела на часы, удивляясь, как три часа могут показаться тремя годами. Но ведь действительно прошли годы, напомнила она себе, долгих семнадцать лет с тех пор, как ее отец покинул Гикори-Хаус, родовое гнездо семейства Лару, чтобы занять свой пост где-то в Европе.

Ее мать была из рода Джона Калхуна. Она умерла от родов, когда Юлайли было два года, поэтому отец оставил ее на попечении пяти старших братьев и нескольких верных слуг. Она до сих пор помнила, как спустя много дней после отъезда отца она спросила своего старшего брата Джеффри, где такое место – Андорра. Он взял ее за руку и повел вниз по витой лестнице из красного дерева. Они оказались у гигантских дубовых дверей комнаты, в которую Юлайли запрещали входить – один из многочисленных запретов ей как женщине. В то время она, пятилетняя малышка, додумалась до того, что называла отцовский кабинет «запрещенная комната».

В тот день, когда брат впервые открыл заветные двери, девочка заупрямилась и осталась на пороге, теребя голубые бархатные ленточки на своих светлых косичках. Тогда Джеффри уверил ее, что она может приходить сюда, если только с ней будет кто-нибудь из братьев. Юлайли до сих пор не забыла чувство благоговейного ужаса, с которым робко последовала за братом в ту огромную, темную, отделанную деревом комнату.

В кабинете было очень душно, и ее словно окатило жаркой волной, от которой заболел живот. Юлайли несколько раз глубоко вздохнула и не успела почти ничего рассмотреть, потому что брат сразу подвел ее к большому глобусу, стоявшему рядом с массивным письменным столом. Он крутанул глобус, от чего у нее закружилась голова, потом остановил его и ткнул в маленькое розовое пятнышко, сказав, что отец сейчас там.

Она помнила, что рассматривала маленькое розовое пятнышко очень долго. Затем спросила, здоров ли отец и когда он собирается вернуться домой. Джеффри смотрел на нее несколько секунд, потом сказал, что она очень хорошенькая маленькая леди, настоящая Лару, ведь у нее такие большие голубые глаза и шелковистые светлые волосы, совсем как у их матери, и что маленьким девочкам, особенно из семейства Лару, не нужно волноваться о таких вещах. В эту самую секунду Юлайли стало совсем плохо и ее стошнило.

Джеффри так и не ответил на ее вопрос.

И в последующие годы братья старались избегать этого вопроса. И все же когда приходило очередное письмо от отца, Джеффри всякий раз приводил ее в кабинет – удостоверившись сначала, что она здорова, – и показывал цветные точки на глобусе: после Андорры были Испания, Хиджаз, Персия, Сиам, а последним местом службы была испанская колония, Филиппинские острова. Приблизительно годам к пятнадцати Юлайли перестала спрашивать, когда отец вернется домой, но так и не перестала надеяться.

Ее надежды и молитвы сбылись три месяца назад, когда в Гикори-Хаус пришло еще одно письмо. Она как раз спорила со своим братом Джедидая о том, можно ли ей одной отправиться на встречу с однокурсницами без сопровождения кого-либо из братьев – бесполезная просьба, она сама знала, но тем не менее продолжала упорствовать, чтобы убить послеполуденную скуку, – когда появился Джеффри. Джедидая тут же строго посмотрел на нее и поинтересовался, что она выкинула на этот раз.

Оскорбленная таким отношением, хотя ей не терпелось услышать, какую новость принес Джеффри, она припомнила уроки мадам Деверо и, высоко подняв голову, прошла мимо хмурого брата грациозно и торжественно. Правда, шла она недолго... Шагов через пять она совершила оплошность – зацепилась за шелковую бахрому ковра и потянулась к ближайшему предмету, чтобы удержать равновесие. В результате она упала сама и повалила курительную стойку из красного дерева вместе с чужеземными сигарами братьев и бутылкой французского коньяка пятидесятилетней выдержки.

От этого воспоминания Юлайли нахмурилась и принялась грызть ногти. Ей понадобилось три дня, чтобы убедить братьев, особенно Джеда, что она в состоянии отправиться на Филиппины, как о том просил отец в своем последнем письме. Она до сих пор помнила охватившую ее радость, когда Джеффри прочитал письмо. Отец хотел, чтобы Юлайли выехала как можно скорее.

У каждого из пятерых братьев нашлись возражения. Джеффри сказал, что она еще слишком молода. Впрочем, он был старше на пятнадцать лет и всегда относился к ней как к ребенку. Харлан заявил, что она чересчур слабенькая, Лиланд считал ее слишком наивной, а Харрисон назвал беспомощной. Но Джеффри продолжил читать письмо и отмел все их страхи, потому что отец устроил так, что ей предстояло совершить путешествие в сопровождении семейной пары по фамилии Филпотт. Это были методисты, которые отправлялись на остров Минданао, на юг Филиппин, спасать души язычников.

Юлайли пришла в восторг. Восторг исчез, как только Джед открыл рот. Хотя он и не был самым старшим – от сестры его отделяло только восемь лет, – он выделялся среди братьев красноречием. Джед заявил, что где бы она ни находилась, там обязательно что-нибудь случится. Тут же пять пар голубых мужских глаз посмотрели на пустое место, которое совсем недавно занимала курительная стойка. Потом все дружно повернулись к сестре.

Она ответила, что брат так и не простил ей тот случай, когда она в трехлетнем возрасте свалилась в высохший колодец, а его, как самого маленького и худого, спустили на веревках вниз, чтобы вытащить ее. И прибавила: несправедливо упрекать ее за то, что произошло так давно. Разногласия продолжались три дня, в основном спорили Юлайли и Джед. Он молол вздор, сравнивая ее с Пандорой, приоткрывшей свой ящик, уверяя, что где она, там и беда. Юлайли отбивалась как могла. А он твердил одно – у него есть шрамы, доказывающие его правоту. К концу субботы Юлайли не выдержала и разрыдалась. Она проплакала всю ночь.

Но Бог, должно быть, был на ее стороне, потому что воскресная проповедь избавила заплаканную Юлайли от нападок Джеда. Пастор Татуайлер выбрал именно то утро, чтобы поговорить о предрассудках – происках дьявола, которым истинный христианин никогда не поддастся. Юлайли, услышав тему проповеди, чуть было не вскочила с передней скамьи, издавна принадлежавшей семье Лару, чтобы поцеловать священника. После службы она услышала рассказ миссис Татуайлер о том, что послужило преподобному отцу источником вдохновения: в Бельведере появился хиромант из Нового Орлеана. Но Юлайли было все равно, что вдохновило священника. Проповедь совершила чудо.

И теперь, три месяца спустя, она сидела в спальне отцовского дома в Маниле и ждала, как все предыдущие годы. Она приехала на день раньше срока и не застала отца. Он оказался в провинции Кесон и должен был вернуться к полудню.

Стук в дверь оторвал Юлайли от воспоминаний. Вошла Жозефина, экономка отца, в руке у нее была записка.

– Мне очень жаль, барышня, но ваш отец задерживается.

В животе стало пусто, дыхание перехватило от внезапно нависшей духоты. Девушка хотела заплакать, но сдержалась. Она обмякла, сидя в кресле, даже ссутулилась, чего мадам Деверо никогда бы не допустила. Потом глубоко вздохнула, бросила последний взгляд на тикающие часы и занялась тем, чем была вынуждена заниматься все эти годы. Она принялась ждать.

Заросли сгущались. Мачете теперь двигалось недостаточно быстро. Джунгли обступили Сэма со всех сторон. Он упал на землю и пополз под папоротниками, переваливаясь через твердые оголенные корни и плюхаясь всем телом в вязкую землю. Вокруг шныряли ящерицы. Из толстого слоя перегноя, покрывавшего всю поверхность земли под растительностью, вылезло несколько жуков длиной больше двух дюймов. Ветки и влажные листья цеплялись за волосы, задевали за шнурок глазной повязки.

Он попытался снять ее и переломил зеленый прутик, попавший под шнурок. Из раненого растения закапал молочно-белый вязкий сок. Сэм перекатился в сторону, чтобы увернуться от струйки. Это было ядовитое растение, сок мог разъесть кожу минуты за две не хуже кислоты.

Сэм перевел дух и пополз дальше. Позади до сих пор раздавались удары мачете. Преследователи еще не достигли самых густых зарослей. Но сознание этого лишь подстегнуло Сэма, и он пополз по влажному туннелю, образованному переплетенными ветвями, еще быстрее. Липкий пот покрывал все его тело. Это был пот, вызванный духотой и страхом.

В лианах над головой скользнула гладкая черная гадюка, чей укус был более мучителен и смертоносен, чем кол, загнанный в сердце. Сэм окаменел. Боясь вздохнуть, он не сводил глаз с маленькой змеиной головки.

За спиной смолкли все звуки: видно, преследователи остановились. Как и сердце Сэма. Погоня достигла самой чащобы. Сердце ударило раз, второй и застучало громче, чем прежде. Сэм оказался в ловушке: впереди – змея, позади – солдаты.

На узкой улочке было полно народу: испанцев, китайцев и местного люда – вполне обычное для острова явление, в отличие от розового зонтика с оборочкой, в точности напоминавшего своим цветом азалию Калхун. Зонтик вертелся, как блестящий шелковый парашютик, над темными филиппинцами, которые толклись на тесной улице. Вот он замер, пропуская вперед семейство. Женщина повернулась и сделала замечание своей дочери. Девочка, прелестный подросток лет тринадцати, захихикала и сказала что-то на местном наречии своим родителям. Мужчина и женщина расхохотались, взяли за руки улыбающуюся дочурку и растворились в толпе.

В тени нелепого розового зонтика Юлайли еще острее ощутила свое одиночество и грусть. Она нервно теребила высокий кружевной воротник, который теперь превратился в сырую колючую тряпочку, обвисшую на плечах и груди, так что не стало видно маминой свадебной камеи. Девушка попыталась выбросить из головы только что увиденную семейную сценку и принялась нарочито поправлять воротник. Пальцы задели камею, замерли и невольно погладили тонкий резной ободок броши. Юлайли попыталась улыбнуться, но не сумела и раздраженно дернула себя за влажные волосы. Она подняла голову, посмотрела на солнце, словно искала силу, нужную ей, чтобы подавить тоску по любящим родителям, которых у нее никогда не было. Прошла целая минута, прежде чем она снова скрылась под зонтиком от палящих лучей тропического солнца.

Печальная и задумчивая, она вздохнула о том, чего никогда не могло быть, и зашагала дальше, оставив позади старую часть города, окруженную со всех сторон стеной. Пройдя под одной из четырех темно-серых каменных арок, она оказалась на северной улице, ведущей к рыночной площади. Жозефина рассказала ей, что рынок Тондо очень многолюдное место, где она сможет убить время в отсутствие отца, который уехал в центральную часть острова и должен был вернуться только ночью. Юлайли нервничала, изнывая от нетерпения, все утро вышагивала по комнате взад-вперед, не сводя глаз с напольных часов. Наконец, сгрызя ноготь чуть ли не до мяса, она решила, что экономка права.

Крутя зонтик, Юлайли шагнула на примитивный тротуар и продолжила свой путь, гулко постукивая маленькими толстыми каблучками, совсем как бамбуковая маримба, только медленнее, потому что настоящая леди никогда не спешит. Наоборот, она скользила, как учила мадам Деверо своих девочек, воображая, что ярды юбок колышутся вокруг нее в неспешном ритме, словно волны прилива, ударяющие о берег. Настоящая леди всегда чувствует правильный ритм так же естественно, как абориген ритм барабана.

Ее французские замшевые туфельки – новые, с прелестными овальными носиками из блестящей черной лакированной кожи – скользнули по камням, высыпанным посреди грязного тротуара. Юлайли уже успела узнать, что камнями засыпают ямы, размытые тропическими дождями, девять месяцев из двенадцати в таких ямах собирается вода и грязь.

Она провалилась по щиколотку в жижу. Выдернув ножку из грязи, она заковыляла к стене ближайшего дома, выстроенного из необожженного кирпича. Она обтерла туфли носовым платком, выбросила безнадежно испорченный кусочек ткани в плевательницу и продолжила свой путь.

Юлайли все дальше уходила от отцовского дома, расположенного в Бинондо. Улицы были запружены фургонами, тележками, битком набитыми повозками с надписью «Компанья де Транвиас». Жозефина успела рассказать об этих повозках и о том, какого мнения о них придерживался ее отец.

На острове свирепствовало тяжелое инфекционное заболевание, поражавшее и местных лошадей. Но транспортную компанию это не волновало. Бедных животных эксплуатировали до тех пор, пока они не падали замертво на улицах. Отец, преисполненный сочувствия к животным и гнева на компанию за жестокое обращение с лошадьми, всегда ходил пешком.

Завернув за угол в нескольких кварталах от своего нового дома, Юлайли увидела, почему отец отказывается пользоваться местным транспортом. Прямо перед ней лошади – вообще-то даже не лошади, а пони, – выбиваясь из последних сил, тащили по улице перегруженную повозку. Раньше она никогда не видела таких истощенных и больных лошадей. От этого зрелища ей стало нехорошо. Отец прав. Ничто на свете – ни палящее солнце, ни толпа – не заставит ее сесть в одну из этих повозок.

Юлайли замерла на месте как громом пораженная. Это душераздирающее зрелище было совершенно ей непонятно. Лошади на фермах Бичтри и в поместье Гикори-Хаус были ценным приобретением ее брата Харрисона, и к ним относились соответственно, почти как к членам семейства.

Ей трудно было понять то, что она никогда не видела. Во всяком случае, больных животных она точно видела в первый раз. Их не было ни в Бельведере, ни в поместье Гикори-Хаус, ни на фермах Бичтри, как и ни в одном из тех семейств, с которыми она общалась. А если и были, то братья оберегали ее от подобных зрелищ.

Мужчины Лару защищали ее. Она была единственная женщина этого почтенного семейства южан, с гордостью носившего свое имя, такое же древнее, как ореховые деревья, обрамлявшие длинную подъездную аллею родового имения. Ее мать была из рода Калхунов – еще одно имя, которое уже само по себе очень много значило в штате Южная Каролина, где кровные связи определяли социальное положение.

Ее мать была настоящая леди, ее баловали, нежили и любили все мужчины Лару. Но она умерла, когда Юлай – ли была совсем еще крошка. И девочка сама себе придумала маму, представляя ее по портрету, висевшему над камином в гостиной, и по рассказам братьев и других людей, которые обожали эту женщину. Юлайли, как и маму, оберегали от всего, что, по мнению пятерых братьев, могло оказаться хотя бы в малейшей степени опасным, неприятным или неприличным. Куда бы Юлайли ни отправлялась, будь то школа мадам Деверо – этакий дамский бастион, где внушались правила приличия и куда ее отвозили в семейной карете, или церковь, или редкий званый вечер, ее всегда сопровождали по крайней мере двое из пяти братьев.

Так она и жила, в своем замкнутом маленьком мирке, где жизнь текла размеренно и гладко и где одно ее имя раскрывало перед ней все двери как по волшебству, где женщины были настоящими дамами и знали, как себя вести, а мужчины защищали и боготворили их.

Единственный родственник, которого не было рядом с Юлайли, чтобы баловать ее, – отец. Именно из-за него она оказалась здесь, именно из-за него она теперь испытывала робость и волнение: она не знала, как вести себя с отцом, которого не видела семнадцать лет, и пыталась представить, какое произведет на него впечатление, когда в конце концов сегодня вечером их встреча состоится.

Блестящее черное тело качнулось и исчезло в запутанных корнях. Змея уползла прочь. Сэм наконец осмелился сделать выдох. Он был вновь свободен, почти. Ему предстояло добраться до реки. И снова пополз сквозь заросли. Острые шипы растений кололи и царапали сквозь рубашку. Землю покрывал толстый слой сгнивших листьев, а вскоре заросли начали редеть. Он полз, пока не оказался на участке с сырой глинистой почвой, черной, как небо в безлунную ночь.

Еще секунда, и он вновь обрел свободу. Он вскочил и побежал. С гигантского баньяна взмыла стая птиц, словно выстрелили картечью. Их темные силуэты закрыли лоскуток неба, пробившийся сквозь шатер из лиан. Заверещали какие-то зверушки и с шумом бросились наутек.

Неожиданно Сэм оказался посреди цветного моря – красный жасмин, желтый гибискус, пурпурные орхидеи. Воздух наполнился сладким ароматом тропиков. Он забрел в заросли цветущих растений, стелившихся вокруг него пышным ковром. Когда он вырвался из душного плена, аромат постепенно растаял.

Наконец он почувствовал запах реки. Влажность усиливалась с каждым шагом. Запахло илистой водой. Стихло неясное бормотание на смеси испанского и местного диалекта, голоса остались где-то позади, теперь он слышал шум стремительной реки.

Если удастся дойти до реки, можно считать, что дело сделано. Река Пасиг вела в Тондо, предместье Манилы. На людных торговых улицах он легко сможет затеряться в толпе, оторваться от преследователей. За ним шли солдаты Агинальдо: он был им нужен. Только он знал о грузе оружия, за которым охотились все – и испанцы, и Агинальдо, и командир Сэма, Андрес Бонифасио. Если он попадет не к Бонифасио, а в чужой лагерь, можно считать, что он мертв.

Юлайли завернула за угол и увидела то, что искала. Рынок Тондо. Шумный, суетливый, бурлящий, где все двигалось с такой скоростью, что у настоящей леди чуть не закружилась голова. Примитивные фургоны и – серые разбитые тележки с опущенными бортами стояли рядами, из них выплескивались разноцветные радуги тканей, опускаясь до самой земли, вымощенной булыжником. Повсюду шныряли продавцы, торговавшие всякой мелочью вразнос.

Ее влекла экзотическая атмосфера, она протискивалась вдоль рядов, зачарованная многоцветием: бесчисленные рулоны блестящих китайских шелков и мягкого бархата пурпурных, бордовых, темно-синих и желтых тонов возвышались шаткими горами над низкорослыми китайскими купцами. Ее затянуло в густую толпу, и путь к тем чудесным шелкам преградила телега с огромными мотками шерсти и тонкими коврами. Юлайли остановилась и огляделась: ее окружали только одни филиппинцы.

Она сделала шаг назад, чтобы выбраться из этой толпы, когда ее внимание привлекло необычное зрелище. По краю рыночной площади вышагивали филиппинские женщины с корзинами фруктов на головах. И хотя видеть подобное было ей не внове – прачки в Южной Каролине носили свои корзины точно так же, – эти корзины были такие огромные, а женщины такие миниатюрные, что казались вполовину меньше своей ноши. Высокие корзины наполняли золотистые плоды папайи вперемешку с зелено-розовыми манго, а еще там были необычные оранжевые дыни, каких она раньше не видела.

Откуда-то справа донесся сильный запах моря, и Юлайли повернулась в ту сторону. Несколько повозок, поставленных в ряд, были завалены горами свежей рыбы. Продавцы выливали на улов ушаты морской воды, стараясь сохранить товар в нестерпимой послеполуденной жаре.

Рынок Тондо, с его атмосферой радостного возбуждения и свободы, поймал Юлайли в сети, совсем как ту рыбу. Зачарованная толпой, Юлайли не подозревала, что ее затягивает в глубокую пучину и что этот день перевернет ее спокойную, достойную, защищенную и одинокую жизнь.