Прочитайте онлайн Джулия | Глава 2

Читать книгу Джулия
3218+1511
  • Автор:
  • Перевёл: Е. Дмитриева
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 2

Ну, вот и все. Матери больше нет. Ее отпели, опустили в могилу, засыпали землей. Хлопья снега медленно опускаются с серого неба на свеженасыпанный холм. Все торопятся – священник, могильщики, немногочисленные родственники и знакомые. Смерть, унося людей каждый день, потеряла свою скорбную торжественность, стала обыденным, почти житейским делом.

Правда, два человека на похоронах казались очень заинтересованными в происходящем. Одетые в одинаковые черные неуклюжие пальто, они единственные никуда не спешили и внимательно следили за церемонией. Без сомнения, это были шпики, которые надеялись если не схватить здесь Убальдо Милковича, то, по крайней мере, пронюхать что-нибудь о мифическом партизанском герое.

Мать, ее нежная любимая мать, отстрадала, отмучилась, теперь она будет жить лишь в воспоминаниях. Кармен почувствовала, как в ней поднимается ненависть, ей хотелось отомстить, убить своими руками тех подонков, которые замучили мать до смерти.

– Будет лучше, если ты сразу же вернешься в Милан, – громко сказала бабушка Стелла, как только они вышли с кладбища. Она тоже была как на иголках, и что-то в ее голосе насторожило Кармен, она посмотрела в выцветшие глаза старушки и уловила многозначительный взгляд. Двое в штатском, совершенно не скрываясь, прислушивались к их разговору.

– Но мой чемодан остался дома, – возразила Кармен.

– Вот он, его принес Тонино.

Тонино, щупленький мальчуган лет двенадцати, молча поставил перед ней чемодан. Модена стала городом женщин, стариков и детей. Мужчины и юноши, те, что еще не успели погибнуть, были на фронте, в тюрьмах или лагерях, в Сопротивлении или в фашистских отрядах.

Кармен поняла, что за бабушкиными словами что-то кроется.

– Иди на вокзал, – настойчиво и все так же громко продолжала старушка, – может, на твое счастье, будет поезд. Война войной, а поезда-то должны ходить. – И снова Кармен уловила в ее взгляде хитрое выражение.

Кармен попрощалась, взяла чемодан и направилась к Большому вокзалу, который назывался так в отличие от другого, Малого, с которого отправлялись только пригородные поезда. Бабушка пошла в другую сторону, и шпики на минуту растерялись, не зная, за кем им последовать. Наконец они приняли решение проводить бабушку и старого друга семьи, предоставив Кармен в одиночестве проделать свой путь.

В зал ожидания третьего класса вошел носильщик, и Кармен узнала в этом пожилом крепком мужчине старого приятеля отца. Два немецких солдата глазели на молодую привлекательную женщину и, смеясь, переговаривались.

– Я возьму. – Носильщик наклонился к чемодану и тихо добавил: – Пошли.

Кармен удивилась, но виду не подала и последовала за носильщиком.

– Иди за ней, – прошептал носильщик, показывая глазами на девушку в серой косынке, из-под которой выбивались непослушные пряди густых волос. – Ее зовут Марина, можешь ей полностью доверять.

Кармен молча кивнула и пошла за девушкой в тяжелых башмаках и слишком просторном для ее хрупкой фигуры пальто. Когда та вышла на улицу, Кармен прибавила шагу, а носильщик с ее чемоданом повернул к платформе.

Марина пересекла привокзальную площадь и направилась к галерее; там к одной из колонн были прислонены два дамских велосипеда. Когда Кармен подошла, Марина сказала:

– Садись и крути педали.

Велосипед был удобный; руль, седло – точно подгоняли по ее росту. Они выехали из города. По обе стороны дороги были видны следы боев и бомбардировок. Было холодно, руки и ноги у Кармен скоро окоченели.

В Вачильо Марину сменила Мария, которая сопровождала Кармен до Монтале, следующий отрезок пути она ехала с Ирис. Точно передаваемая из рук в руки эстафета, Кармен продвигалась к неведомой ей самой цели – глухими тропами, от одной неприметной хижины до другой. Уже едва держась на велосипеде от усталости, к ночи она добралась до отрогов Апеннин. Здесь двое добродушных стариков накормили ее хлебом с сыром, угостили вином.

Неведомая ей прежде человеческая солидарность вела ее, поддерживала, охраняла, открывала ей потайные двери и закрывала их за ней, не оставляя никаких видимых следов. Воспоминания о муже и детях казались ей чем-то нереальным, словно дом и семья остались в другом мире, очень далеком от ее сегодняшних неожиданных приключений.

Наконец Кармен добралась до большого бревенчатого дома и интуитивно почувствовала, что ее путешествие закончено. Над безмолвными горами уже занимался новый день, холодный и ясный. Дом, бывшее прибежище углежогов, был скрыт от глаз огромными буками, не говоря уж о том, что добраться к нему в горах, не зная троп, было невозможно. Неподалеку бежал быстрый шумный ручей.

Войдя внутрь, Кармен почувствовала приятное тепло затопленного очага и услышала звуки губной гармошки: кто-то негромко наигрывал грустный вальс, напомнивший ей цирк-шапито ее детства. То ли оттого, что она измучилась, замерзла и проголодалась, то ли от тепла и берущей за душу музыки, но она вдруг ощутила прилив счастья.

Кармен постучала по полу окоченевшими ногами и осмотрелась. Керосиновая лампа под потолком освещала комнату тусклым желтоватым светом. В камине весело потрескивали дрова.

– Ты Кармен, – без вопросительной интонации сказал сидящий возле камина юноша. На губной гармошке, которую он держал в руке, плясали блики пламени.

– Да, я Кармен, – подтвердила Кармен и сделала несколько шагов на негнущихся бесчувственных ногах.

– Садись поближе к огню.

Юноша поднялся и придвинул еще один стул к камину. Кармен села, вытянула ноги к огню, размотала шарф. Ее густые черные волосы рассыпались по плечам.

– Я не ждал, что ты так быстро доберешься, – сказал юноша.

– Вот как? – Кармен не знала, что на это ответить, да, честно говоря, ей было не до разговоров. Все ее внимание было сосредоточено на горящих дровах и на искрах, которые, весело кружась, поднимались кверху и исчезали в дымоходе.

Из-за перегородки вышла ее последняя провожатая Иона. Она поставила разогреваться кастрюлю с молоком, потом нарезала крупными ломтями хлеб и обжарила его над огнем.

– Куда теперь? – спросила Кармен, даже думать боясь о том, что придется покинуть это райское тепло и снова очутиться на холоде.

– Никуда. Ты на месте.

Только теперь Кармен посмотрела на юношу внимательно. Крепкий, с большими сильными руками, он был очень худ, и его худобу подчеркивали мешковатые бумазейные штаны и свободный свитер домашней вязки из грубой овечьей шерсти. А лицо под шапкой густых черных волос казалось до странности детским и чистым, похоже, он даже еще ни разу не брился.

Иона тем временем разлила по кружкам молоко и одну, вместе с ломтем обжаренного хлеба, протянула Кармен. Кармен с наслаждением вдохнула в себя запах горячего молока, пропахшего дымом хлеба. Это был запах жизни. Утолив первый голод, она показала на губную гармошку и сказала:

– Ты здорово играешь.

Юноша покраснел.

– Что ты, это так, баловство, – засмущался он. – Вот ее прежний хозяин и вправду здорово играл, но он погиб. Жалко его, хороший был парень. – Он горестно вздохнул и поднял на Кармен большие черные глаза, опушенные густыми ресницами. От его горячего взгляда сердце Кармен учащенно забилось.

– Разве мы не пойдем к моему отцу? – спросила она вдруг.

– Нет, он сам сюда придет. Это проще и безопасней.

Привыкший за время партизанской жизни к осторожности, он говорил вполголоса.

– Как тебя зовут?

– Зови меня Гордоном.

Так звали неистощимого на выдумки героя американских комиксов, и Кармен рассмеялась, невольно сравнив его с молодым человеком.

– Странное имя для партизана, – сказала она.

– У нас у всех здесь странные имена, – возразил Гордон. – Твоего отца, например, зовут Филин.

Кармен, чтобы не рассмеяться снова, начала энергично жевать хлеб.

– Спорю, он сам себя так назвал, – сказала она с полным ртом. Неисправимый шутник, отец даже на войне не терял чувства юмора. – А сейчас он где?

Гордон принялся горячо рассказывать о последнем бое в Монтанья Джалла, но Кармен не дослушала рассказ до конца: глаза закрылись сами собой, она крепко уснула. Гордон с Ионой перенесли ее за перегородку и уложили на матрас.

Когда она проснулась, в доме никого не было, огонь в камине почти догорел, за окном сгущались холодные зимние сумерки. Значит, она проспала целый день! Зато Кармен отдохнула, согрелась и была в прекрасном настроении. Казалось, она попала в какое-то сказочное место, где нет войны, смертей, голода и холода. Издалека доносился знакомый вальс, под который на арене цирка ее детства гарцевали белые лошади с плюмажами, но сейчас Кармен представила себе не их, а Гордона, его чуть грустную улыбку, теплый взволнованный голос, ласковый взгляд больших черных глаз. Она вспомнила его худое крепкое тело под свободным свитером, сильные жилистые руки.

В эту минуту он и сам появился на пороге, впустив порыв ледяного холода.

– Выспалась? – спросил он.

– Кажется, выспалась, – радостно вспыхнув, ответила Кармен.

Гордон сбросил у камина охапку дров и разжег умирающий огонь.

– Придется тебе еще на одну ночь остаться здесь, – сказал Гордон. – Твой отец задерживается.

– Что тебе известно?

– Только то, что сегодня он здесь не появится, – словно пресекая дальнейшие расспросы, строго ответил Гордон.

Мир был охвачен пламенем войны, оставленные ею в Милане муж и дети в любой момент могли попасть под бомбежку, ей самой по дороге сюда тоже грозила смерть, но никогда Кармен не чувствовала в себе такого подъема, никогда еще жизнь не пульсировала так горячо в ее теле, как в эту минуту.

– Я подожду, – сказала она со вздохом, который Гордон расценил как покорность неизбежности.

На самом деле это был вздох облегчения, потому что Кармен вдруг почувствовала, что она свободна и вольна сама решать, как ей поступать. Ее отец мечтал о сыне, а потому относился к ней без особого внимания; мать с детства приучала ее к роли покорной жены и матери, муж, которому она вверила свою судьбу, был слишком занят собой и напыщен, чтобы опуститься до ее уровня, она же – слишком неуверенна в себе, чтобы считать себя ровней ему. Этот скромный, вежливый паренек волновал ее, от его теплого глуховатого голоса у нее кружилась голова, с ним она чувствовала себя уверенной, взрослой женщиной, и только от нее, от ее инициативы зависело, будет что-то между ними или нет.

Подкладывая дрова в камин, Гордон нечаянно коснулся ее руки, и у нее перехватило дыхание, к глазам подступили непрошеные слезы.

– Не переживай, все будет хорошо, – начал успокаивать ее Гордон, решивший, что Кармен беспокоится о своей семье, или не может дождаться встречи с отцом, или боится оставаться на ночь в этом глухом незнакомом месте.

– Кажется, я в тебя влюбилась, – призналась ему Кармен.

– Ты шутишь, – растерянно сказал Гордон.

В наступившей тишине стало слышно неумолчное журчание ручья перед домом. Гордон закурил сигарету, глубоко затянулся, медленно выпустил дым.

– Я никогда в жизни не говорила ничего более серьезного, – прошептала Кармен, целуя его в щеку, потом в уголки губ.

– Ты не будешь об этом жалеть? – не очень уверенно спросил Гордон, но Кармен нежно потянула его за перегородку.

– Я буду жалеть, что мы потеряли целый день. Ведь завтра мы уже не сможем быть вместе, – прошептала она, касаясь губами его уха.

Он погладил ее по волосам.

– Тогда иди ко мне, – сказал он и сжал ее в объятиях.

Они забыли обо всем, целиком отдавшись любви, и та закружила их в своем водовороте, подняла на гребень высокой волны, и тогда ночь озарилась сияньем тысяч звезд. Кармен почувствовала себя такой легкой, что, казалось, могла взлететь. По ее телу расходились горячие круги, словно по воде, в которую бросили камень. Как постепенно успокаивается гладь воды, так и она успокоилась, вернулась на землю, и ей захотелось нежности и ласковых слов. Они стали мечтать о том времени, когда кончится война и люди снова будут сидеть в кафе, ходить в кино, смеяться.

– Ты хотела бы остаться здесь? – спросил он.

– Если ты будешь рядом, то да, – ответила она.

Послышалась далекая канонада, и Кармен инстинктивно прижалась к юноше.

– Не бойся, – обнимая ее, сказал Гордон, – скоро все кончится, и наступит совсем другая, прекрасная жизнь. Не зря же мы воюем.

Кармен улыбнулась.

Ей бы хотелось, сказала она, первый мирный день провести с ним у моря, вдвоем, только море, небо и они.

Когда она заснула, Гордон попытался вернуться мыслями к войне, к недавнему бою, но лежащая на его плече женщина звала его к морю, и он, засыпая, пошел за ней через густой виноградник, прислушиваясь к шороху волн и крикам белых чаек в ослепительно синем небе.

Убальдо Милкович, или командир Филин, добрался до затерянного в горах дома лишь на четвертые сутки; для Кармен и Гордона дни ожидания превратились в дни любви. Встреча с отцом вернула Кармен к жестокой действительности, к смерти матери. Она рассказала все, что знала, хотя знала совсем немного.

Только сейчас она поняла, как отец любил мать, как сильно был к ней привязан. Кармен смотрела на отца и не узнавала в нем того шутника, заводилу, рассказчика фантастических историй, которого знала с детства. Перед ней сидел серьезный мужественный человек, боец и командир, глубоко скорбевший о смерти своей верной подруги.

– Тебе надо как можно скорее возвращаться в Милан, – сказал он. – Здесь скоро будет жарко. И вообще, зря я велел тебя сюда привезти.

Кармен порывисто обняла его, вся еще во власти своей короткой любви. Убальдо Милкович не привык к такому бурному выражению чувств, дочь, сколько он помнил, всегда была с ним сдержанна.

– Что с тобой, доченька? – удивился он.

– Когда мы увидимся? – вопросом на вопрос ответила Кармен.

– Скоро, – заверил дочь Убальдо, – ты даже представить себе не можешь, как скоро.

Они провели вместе целый день. Успели съесть нехитрый обед, послушать, как играет на губной гармошке Гордон, и сфотографироваться американским фотоаппаратом. Убальдо Милкович успел догадаться, что произошло в его отсутствие между дочерью и партизаном Гордоном. Вечером Гордон проводил Кармен до Монтале.

– Меня зовут Армандо, – открылся он на прощание, и это признание было знаком любви, выражением безоговорочного доверия. – Армандо Дзани. Если ты захочешь, мы обязательно встретимся. Вот только кончится война…

Вдруг Кармен вспомнила мужа и детей и поняла, что между ней и Гордоном никогда больше ничего не будет.

– Как судьба сложится, – сказала она почти сухо, – может, и встретимся.

К горлу подступил комок, Кармен вскочила на велосипед и, не оглядываясь, поехала прочь от Гордона. В сумке, висевшей на руле, кроме хлеба с сыром, лежали губная гармошка и старая потрепанная книжка, роман Горького «Мать».

– Это самое ценное, что у меня есть, – сказал Гордон, вручая Кармен на прощание свои дары.

И вот теперь Кармен уезжала все дальше и дальше от своей неожиданной любви. Слезы застилали ей глаза, сердце ее разрывалось от горя.