Прочитайте онлайн Два шага на небеса | Глава 15

Читать книгу Два шага на небеса
3216+1904
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 15

Я никогда не занимался столь неблаговидным делом, как обман самого себя, но расписываться в собственном бессилии и полном фиаско не стал. Да, дело сложное, запутанное, но я сложил оружие не потому, что получил нокаут от миловидной девушки с платиновыми волосами. Отпала самая отработанная версия, и вместе с ней ушли в воду все концы, на которые я полагался, готовя свой «блицкриг».

Теперь надо было начинать с чистого листа: искать мальчишку на роликах, который передал убийце анкету Нефедова, – это во-первых. Во-вторых, составлять со слов работников всех прокатных пунктов большой Ялты портреты клиентов, которые пользовались водными мотоциклами тринадцатого июля во второй половине дня. В-третьих, составлять досье на всех пассажиров «Пафоса», собирать на них всевозможные данные и в то время, когда они будут в круизе, вычислять автора письма и злоумышленника.

Объем работы огромный. Чтобы справиться с ним в одиночку, мне пришлось бы отойти от дел фирмы на несколько месяцев. Причем не было никакой гарантии, что мои усилия за эти несколько месяцев приведут к положительному результату. Словом, я был готов крушить челюсти, кидаться в погоню, рисковать, идти под пули, расставлять капканы, сутками напролет крутиться в стремительной динамике событий, но только не опускаться на дно долгой и скучной рутины.

К сожалению, судьба предлагала мне или рутину, или ничего. И я помахал ей ручкой.

Когда письмо прокурору мысленно было составлено, я почувствовал облегчение и значительно воспрянул духом, подкрепив его прекрасным обедом в китайском ресторане. Оттуда я позвонил на фирму, узнал от исполнительного директора последние новости о плененном в греческом порту «Оксамите», о некотором падении курса гривны по отношению к рублю, о заказе на дорогой «Лендровер» и скандальном увольнении моего водителя. Затем заехал в супермаркет, купил ящик баварского пива и пять килограммов мороженых норвежских креветок и поехал на спасательную станцию устраивать праздник жизни моему алкалоиду.

– Ты меня любишь? – спросила Эмма с придыхом, едва я успел поднести трубку к уху. Черт дернул меня дать ей номер мобильного!

– Обожаю, – ответил я, одной рукой вращая руль, чтобы развернуться и выехать с парковки.

– А почему я этого не чувствую, маленький мой?

– Потому что ты не выспалась, – ответил я, испытывая желание сожрать трубку. – Тебе надо отдохнуть.

– Ты скучаешь по мне? – после паузы спросила Эмма. – Я сейчас лежу в ванне. Голая. И думаю о тебе… Ты там не один?

– Один.

– А кто поет женским голосом?

– Монтсеррат Кабалье… Извини, я на красный проехал, и меня гаишник остановил.

– Ладно, маленький мой. Я позвоню, когда выйду из ванны и лягу в постель.

«Звони!» – подумал я, с остервенением вытаскивая из трубки аккумулятор.

Будка на наблюдательной вышке оказалась запертой, а ее хозяин бесследно исчез. Я не был настроен на то, чтобы ждать его появления, но оставить гостинцы на вышке и уехать домой я тоже не мог – жаль было креветок, которые на жаре превратились бы в кашу. Я воспользовался радиостанцией, но на запрос Лом не ответил. Либо он был где-то далеко, вне зоны радиоволны, либо пребывал в состоянии крепкого подпития.

Некоторое время я терпеливо ждал, глядя на необыкновенно отчетливую линию горизонта, по которой, как по нити, ползли корабли. Поверхность моря, казалось, была сшита из лоскутов ткани с разными оттенками синего: от прозрачно-голубого до аквамаринового. Так всегда бывало, когда сильный дневной бриз пригонял к берегам холодную воду, вытесняя ею теплую, и за сутки температура моря у берега падала на десять-пятнадцать градусов.

Когда у меня не осталось никаких сил бесцельно стоять на наблюдательной вышке, я спустился к машине и поехал домой с твердым намерением вернуться сюда утром, но уже без пива и креветок, и задать спасателю хорошую трепку. Едва я вырулил на парковую улочку нижнего яруса, как заметил под цветными зонтами открытой дешевой пивнухи маленького человека в серой водолазке с зачесанными наверх слипшимися волосами.

Я вышел из машины и стал пробираться между липких и смердящих рыбой столиков, облепленных пьянчужками, как мухами, стараясь не задевать выпяченных задов. Немногословный Серега, устало помахивая своими длинными ресницами, держал над головой покачивающийся перст, а его хмельные друзья слушали молчание и пялились в стаканы.

Серега долго не мог узнать меня. Один его глаз смотрел на меня, а другой – на соседний столик. Ресницы покачивались, как крылья чайки, попавшей в восходящий поток.

– Лом где? – спросил я его.

До Сереги все доходило очень медленно, словно мы общались через ленивого и малограмотного переводчика. Он выслушал мой вопрос и тотчас усмехнулся, но я понял, что усмешка была реакцией не на вопрос, а на мое появление. Серега дал знать, что вспомнил меня и рад встрече. По мере всасывания вопроса в мозг палец Сереги опускался все ниже, пока не скрылся в засаленном кармане.

– Кто? – невнятно переспросил он. – Кого ты назвал?

Я терпеливо повторил. На пьяных нельзя обижаться, их чистые, светлые помыслы и поступки почему-то воспринимаются трезвым человеком неадекватно.

Процесс обработки информации был мучительно долгим, как в компьютере устаревшей модели. Опасаясь, как бы мой новый приятель не «завис», я легонько стукнул его в плечо. И тут вдруг лицо Сереги искривилось, будто он выпил ацетона.

– Помер Лом, – ответил он на выдохе, будто я стукнул его кулаком в живот.

– Что? – не понял я и посмотрел на ближайшее окружение Сереги в надежде, что оно поможет мне расшифровать слова. Но окружение было еще более немногословным, чем Серега, и на наш разговор не реагировало вообще.

– Помер Лом, – повторил Серега и попытался задрать палец кверху.

Он не сопротивлялся, когда я, схватив за обвислый воротник водолазки, потащил его к двери посудомоечной, куда пожилая официантка вносила подносы с бокалами, и лишь завыл дурным голосом из раковины, наполненной холодной водой, куда я окунул его голову. Длинные мокрые пряди налипли Сереге на лицо, и он, ослепший, несчастный, покорно валился в ту сторону, куда я его толкал.

Он повалился на выжженную траву у живой изгороди из кустов боярышника и, встав на четвереньки, стал трясти головой и стучать зубами. Я ждал, когда он хоть немного протрезвеет и начнет соображать. Я молил бога, чтобы Серега поднял на меня осмысленный взгляд и произнес: «Прости, что ляпнул тебе глупость. Жив-здоров Лом, в вытрезвителе отсыпается».

Но он, хлопая мокрыми ресницами, словно плакал в три ручья, пробормотал:

– Не виноват я… Отнюдь… Я спал, я думал, он трезвый в воду полез…

Горький пьяница вынес приговор человеку, в чью смерть я не хотел поверить.

* * *

Странно, что Чегизов узнал меня – у меня был такой голос, словно в горле застряла рыбная кость.

– А, это ты! – ответил он. – Так и думал, что ты позвонишь. Просто беда с твоим спасателем. А я уже себя боюсь. Главный говорит: как Чегизов начинает репортажить, так народ топится, как котята по весне.

– Ты знаешь подробности?

– Не знал бы, так какого лешего в газете делал?.. Было так: Ломов, полагая, что в ледяную воду никто не полезет, устроил себе выходной и намассандрился с собутыльником. Они оба уснули в будке. Потом, видимо, у спасателя начались глюки: ему показалось, что кто-то с моря кричит, на помощь зовет. В дурной голове чувство долга обострено, рубаху на груди – хрясь! – и полез в воду. Его дружок через час просыпается – пусто в будке. Глянул на море и увидел, как мертвого Ломова волны в прибое песочат. Сердце от холодной воды застопорилось. Вызвал милицию. Приехала «Скорая», но вывозить отказалась. Полчаса труповозку ждали.

– Это тебе Серега рассказал? Философ?

– Ну да! – принял сравнение журналист. – Философ! Все палец в потолок направлял и умное лицо делал. А потом плакать начал… Алло! Слушаешь?

– Да.

– Ну ты прямо совсем духом упал! Не принимай близко к сердцу! Никто ж не виноват, что человек допился до ручки! Ему надо было вовремя на тормоза надавить.

– Нет, – произнес я, – не то. Все не то. В море действительно кричал человек и звал на помощь.

– Как ты сказал?

– Будь осторожен, – посоветовал я. – Возьми отпуск и умотай куда-нибудь далеко.

– На отпуск надо сначала загривенить, – со вздохом ответил журналист. – У меня такие карманы, что можно грибы собирать, не высовывая рук.

– Дать тебе в долг?

– Не, браток, спасибо. Никогда не брал. Придерживаюсь принципа самодостаточности.

«Вот это поработал детективом!» – уничижающе подумал я, отключая телефон. Сам вконец запутался да еще и человека подтолкнул к могиле. Самоуверенный болван! Думал все одним махом разрешить. Шашку наголо и вперед в атаку. Жалко спасателя, ох как жалко!

Я представил, как, шатаясь и срывая на ходу рубашку, к морю подбегает тщедушный мужик, торопится, суетится, заходит в волны и прижимает к груди руки от нестерпимого холода. Он что-то бормочет, потом кричит, пытаясь успокоить того, кто зовет его на помощь, и с головой ныряет в воду. Он плывет неправдоподобно красиво и сильно, и в его движениях еще можно увидеть почерк профессионала…

Я взялся за ключ зажигания. Мысли об «Оксамите», клиентах, договорах, Зинаиде, охраняющей мой комфорт и уют, о камине в гостиной и глупой Эмме вдруг вызвали во мне нестерпимое отвращение. Я не мог поверить, что весь этот мусор когда-то полностью наполнял оболочку моей жизни. Теперь главенствующим смыслом стала суперзвезда в облике миловидной девушки с платиновыми волосами.

Мотор взревел на холостых оборотах, и стрелка тахометра окунулась в красную зону. «Утоплю змею!» – с легкой ненавистью подумал я и помчался к морвокзалу.

У меня был приличный опыт вращения в криминальном мире, и я не мог поверить в то, что «следовательша», второй раз совершив преступление в том же месте, не засветилась. Быть такого не может! Она не прозрачна, она состоит из плоти, ее должны были видеть десятки людей. Убийство спасателя не было запланированным, по всей видимости, «следовательша» совершила его в состоянии душевного волнения и страха, спустя недолгое время после жесткого разговора со мной. И будь она семи пядей во лбу, будь она гением криминала, все равно должна была допустить несколько ошибок. Пусть для начала попытается вразумительно ответить, где была и что делала последние два часа!

У меня руки чесались, я подпрыгивал на сиденье, и «Крайслер», кажется, мчался по весьма странной траектории. У ворот пропускного пункта я остановился, зашел в будку дежурного и кинул в окошко паспорт и путевку. Я уже машинально пользовался паспортом Нефедова, словно частично вошел в его образ, превратился в полковника запаса ФСБ, практикующего частный сыск.

– В следующий раз, если будете нарушать… – менторским тоном начал отчитывать меня дежурный, но я не дослушал его, схватил документы и снова перепрыгнул через турникет. Половина шестого! Полчаса до отхода «Пафоса» в круиз!

От нетерпения я побежал по пирсу, не отрывая взгляда от белого флага с абрисом Кипра, выглядывающего из-за грязно-мазутных надстроек баркасов. «Нет, кошка крашеная, – думал я, – не видать тебе Кипра, как амнистии в ближайшие десять лет! Я с тобой церемониться уже не буду!»

Надо было, конечно, подумать о своем внешнем виде и придать ему хоть некоторую респектабельность. Красный, потный, со взъерошенными волосами, в белой рубашке, покрытой масляными пятнами, я взбежал по трапу на корму «Пафоса», где мне тотчас преградил путь упитанный смуглолицый мужчина в белой рубашке с черными погонами, украшенными золотой вышивкой и плетенкой.

– Прошу прощения, – вежливо сказал он с малозаметным акцентом. – Посторонним вход на яхту запрещен.

Я тяжело дышал и не мог сразу ответить. Наверное, этот бронзоволицый мужчина в форменной рубашке был капитаном «Пафоса». Очень кстати! Вытащив из кармана паспорт и путевку, я протянул их и сказал:

– Отказываюсь от круиза… Завизируйте, пожалуйста!

Капитан уже не смотрел на меня как на постороннего. Он принял документы, мельком взглянул на паспорт, на путевку и с сожалением ответил:

– Что ж вы так! Полчаса до отправления! Может быть, останетесь?

Он принял меня за Нефедова. Я отрицательно покачал головой и стрельнул глазами по кормовой палубе. Ни «следовательши», ни других пассажиров здесь не было.

– Не могу, – ответил я. – Так получилось. В другой раз – с удовольствием.

Капитан развел руками, мол, нет так нет, и, кивнув мне, пошел в рубку. «Где она может быть? – думал я. – В каюте? В кают-компании? В музыкальном салоне?»

Капитан открыл дверь рубки и зашел внутрь. Он сел за стол, надел очки и взял ручку. Я смотрел в окна. По палубе правого борта шел худой. На нем были узкие джинсы, на шее – черный платок с фосфоресцирующими рисунками черепов и костей. В одной руке он держал сигарету, а в другой бутылку пива. У противоположного борта с ведром и тряпкой стояла девушка лет двадцати, в тельняшке, черных брюках клеш, и добросовестно протирала поручни.

– Не-фе-дов, – по слогам прочитал капитан в паспорте и склонил голову над тетрадью, выводя ручкой латинские буквы. Написав «NEF», он застыл, раздумывая, как обозначить вторую половину фамилии.

– I-O-DOFF, – подсказал я и, словно желая помочь разобраться с русскими словами, шагнул к столу. Оказавшись рядом со штурвалом, я обернулся и посмотрел в ветровое стекло. И едва сдержался, чтобы не вскрикнуть от удивления.

На выпуклой носовой палубе, ослепительно белой, словно покрытой утрамбованным снегом, в шезлонге лежала девушка с темными длинными волосами, туго стянутыми узлом на затылке, отчего ровный пробор придавал ее лицу совершенную симметрию и иконную красоту; она была в черном купальнике, который, казалось, едва сдерживал силу и упругость крепкого тела; скользнув взглядом по ее ногам, я легко различил под коленом засохшую ссадину; даже мгновение я не сомневался, что вижу ту самую попутчицу, которую подвез до кемпинга в дождливую ночь и которая так сильно напугала меня своим бессознательным состоянием. А рядом с ней – господи! конец спектакля! Выход всех действующих лиц на сцену! – держась за фал, стоял Виктор, врач, который в ту незабываемую ночь снял с меня все проблемы, связанные со странной попутчицей. Одетый, как испанский тореадор, в тесные черные брюки и вольную шелковую рубашку цвета крови, он мило улыбался и потягивал через соломинку коктейль. Впору было подумать о своем умственном здоровье, когда к ним на палубу поднялась женщина в голубом костюме, зрелого возраста, со строгим лицом классной дамы пансиона; сверкая многочисленными перстнями, она поднесла к губам тонкую сигарету в длинном мундштуке из слоновой кости, и я без труда узнал в ней мать Виктора.

Не отрывая глаз от окна, я машинально пощупал пухлые от баксов бока барсетки, коснулся пальцами антенны мобильного телефона, торчащего на поясе в футляре, затем провел ладонью по щекам и произнес:

– Вот что. Я передумал. Я остаюсь.