Прочитайте онлайн Друг от друга | Часть 40

Читать книгу Друг от друга
4216+2494
  • Автор:
  • Перевёл: И. Митрофанова

40

Некоторое время я слышал, как наверху расхаживает Джейкобс, а потом все стихло. Поднявшись, я лягнул дверь — помогло выплеснуть злость и чувство бессилия, но никак не способствовало побегу. Сделана подвальная дверь была из дуба. Я мог колотить по ней хоть целый день, но даже не поцарапал бы. Я огляделся — нет ли хоть какого-нибудь инструмента?

Ни окон в подвале, ни других дверей не было. Пол и стены бетонные. В углу исходил жаром радиатор центрального отопления, обжигающе горячий, как электрическая лампочка, лежали какие-то старые кухонные принадлежности — я предположил, что лаборатория наверху когда-то была кухней. Еще тут валялось несколько пар лыж, ботинок и палки, коньки и велосипед без шин. Я поразмахивал лыжей на манер копья и решил, что она может быть полезна, если израильтяне явятся, вооруженные лишь силой Господней. Но если с оружием, то беда. По этой причине я отказался от подобного же плана использовать коньки.

Среди разного барахла тут стоял небольшой ящик с запыленными бутылками рислинга. Отбив горлышко у одной, я без особого удовольствия выпил содержимое. Гаже теплого рислинга ничего нет. Мне стало жарко. Я снял пальто и пиджак, закурил сигарету и перенес внимание на объемные пакеты, сложенные по обе стороны радиатора. Все адресованы майору Джейкобсу, с наклейками „Правительство США. Срочные лабораторные образцы“. На других было написано: „Крайняя осторожность. Обращаться бережно. Хранить только в теплом месте. Опасность инфекционной болезни. Содержат живой материал. Вскрывать только профессиональному энтомологу“.

Вряд ли отряду израильских мстителей помешает прикончить меня пара эскадронов комаров, но все-таки я вскрыл упаковку одной коробки и снял крышку. Коробка была забита соломой, а внутри — удобный портативный домик для друзей Хенкеля и Груэна. На двух листках бумаги шла опись содержимого посылки: „В инсектарии находятся живые анофелесы, яйца, личинки и взрослые особи, мужские и женские. Взрослые особи в москитных садках. В инсектарии находятся также всасывающие трубки для извлечения москитов из садков и питательный кровяной раствор для поддержания жизни насекомых в течение тридцати дней“.

В двух других посылках находились такие же коробочки, а в четвертой по описи — лупы, пинцеты, слайды, чашки Петри, пипетки, комплект для биопроб, сачки и хлороформ. Последнее заставило меня задуматься: а может, удастся усыпить одного из израильтян. Но снова я отступил перед реальностью — не так-то просто наброситься на человека, когда тот целится в тебя из пистолета.

Прошло часа два. Я, еще раз угостившись теплым вином, прилег на пол. Кроме как спать ничего больше не оставалось. Рислинг действовал почти как хлороформ.

Вскоре меня разбудили шаги наверху. Я сел, меня поташнивало. Не столько от вина, сколько от тревоги и волнения — что же теперь случится со мной? Если только у меня не получится убедить этих людей, что я совсем не Эрик Груэн, меня — и сомневаться не приходится — пристрелят, в точности как предсказывал Джейкобс.

Где-то с полчаса я слушал, как двигают наверху мебель, и чувствовал дым от сигарет. Даже как будто доносился смех. Потом на лестнице затопали тяжелые шаги, и следом раздался скрежет ключа в замке. Поднявшись, я отступил в дальний угол подвала, постаравшись избавиться от мыслей, какую радость испытывают сейчас мстители: наконец-то они добрались до одного из самых чудовищных военных преступников. Дверь распахнулась, и на пороге возникли двое: на лицах у них читалось молчаливое отвращение, а в руках посверкивали новенькие автоматические пистолеты сорок пятого калибра.

На обоих были свитера под горло и лыжные брюки. Один был помоложе, каштановые волосы у него стояли ежиком, словно он только что вышел из парикмахерской, и ему их чем-то намазали: маслом или кремом, брови тоже мохнато топорщились, а большие карие глаза напоминали собачьи, впрочем, он вообще лицом походил на собаку. Спутник его был повыше, еще некрасивее, с ушами как у слоненка и широким длинным носом.

Они повели меня наверх осторожно, точно я тащил невзорвавшуюся бомбу. В кабинете стол был передвинут, за ним лицом к лаборатории сидел мужчина, а перед столом — единственный стул. Мужчина вежливо пригласил меня сесть. Говорил он как американец. Когда я сел, он наклонился вперед, облокотившись на стол и сплетя пальцы, словно намереваясь помолиться, прежде чем приступить к допросу. Рукава рубашки были засучены — может, хотел показать, что настрой у него самый деловой, а может, просто из-за жары в комнате. Помещение пока еще не остыло. Густые седые волосы сваливались ему на глаза, а уж тощий он был, словно ленточка экскрементов, тянущаяся за давно не кормленной золотой рыбкой. Нос поменьше, чем у его соратников, но так, ненамного. Однако к размеру носа не особо кто стал бы присматриваться, отвлекал его цвет. Столько лопнувших капилляров расцвечивало этот нос, что он полыхал, как мухомор. Взяв ручку, обладатель диковинного носа изготовился писать в новом красивом блокноте.

— Ваше имя?

— Бернхард Гюнтер.

— Как вас звали прежде?

— Меня всегда звали Бернхард Гюнтер.

— Какой у вас рост?

— Метр восемьдесят семь.

— Размер обуви?

— Сорок четвертый.

— Размер пиджака?

— Пятьдесят четвертый.

— Номер партийного билета в НСДАП?

— Я никогда не состоял в нацистской партии.

— Номер удостоверения СС?

— Восемьдесят пять тысяч четыреста тридцать семь.

— Дата рождения?

— Седьмое июля тысяча восемьсот девяносто шестого года.

— Место рождения?

— Берлин.

— Ваше имя?

— Бернхард Гюнтер.

Мой дознаватель, вздохнув, отложил ручку. Чуть ли не нехотя он выдвинул ящик стола и достал папку, открыл и протянул мне паспорт на имя Эрика Груэна. Я раскрыл его.

— Это ваш паспорт? — спросил он.

— Фотография моя, — пожал я плечами, — но я никогда не видел этого паспорта прежде.

Он протянул мне другой документ.

— Копия досье СС на Эрика Груэна. Тут тоже ваша фотография, правильно?

— Фотография моя, а досье СС — не мое.

— Заявление о приеме в СС, заполненное и подписанное Эриком Груэном, и медицинская карта. Рост — метр восемьдесят восемь, светлые волосы, глаза голубые, отличительный признак — отсутствие мизинца на левой руке. — Он протянул мне документ. Я взял его — автоматически — левой рукой. — У вас тоже отсутствует на левой руке мизинец. Это вы вряд ли можете отрицать.

— Это долгая история, — сказал я. — Но я не Эрик Груэн.

— И еще фотографии, — продолжал мой дознаватель. — Вот вы пожимаете руку рейхсмаршалу Герману Герингу, снято в августе тридцать шестого года. На другой вы с обергруппенфюрером Гейдрихом в замке Вевельсбург, в Падерборне, в ноябре тридцать восьмого.

— Как видите, я не в нацистской форме, — вставил я.

— А вот ваша фотография, где вы стоите рядом с рейхсфюрером Генрихом Гиммлером, снятая, по-видимому, в октябре тридцать восьмого года. Он тоже не в нацистской форме. — Он улыбнулся. — Что, интересно, вы обсуждали? Эвтаназию, может, акцию „Т-четыре“?

— Я встречался с ним, верно. Но это не означает, что мы посылали друг другу рождественские открытки.

— Ваше фото с группенфюрером СС Артуром Нёбе. Минск, сорок первый год. На этом снимке вы в военной форме. Так? Нёбе командовал специальной оперативной группой, которая убила — сколько евреев, Аарон?

— Девяносто тысяч, сэр. — У Аарона акцент был скорее английский, чем американский.

— Девяносто тысяч евреев. Верно.

— Я не тот, за кого вы меня принимаете.

— Три дня назад вы находились в Вене, правильно?

— Да.

— Ну вот, хоть с чем-то согласились. Улика номер восемь: заверенное свидетельство Тибора Медгэсси, бывшего дворецкого семьи Груэн в Вене.

Когда ему показали вашу фотографию, ту, из вашего эсэсовского досье, он однозначно опознал вас как Эрика Груэна. А есть еще свидетельство дежурного клерка отеля „Эрцгерцог Райнер“. Вы там останавливались после смерти вашей матери Элизабет. Он также опознал в вас Эрика Груэна. Это был необдуманный поступок — приехать на похороны. Глупо, но понять можно.

— Да послушайте же! — взорвался я. — Меня подставили! Майор Джейкобс. Подставил красиво и хитроумно. Настоящий Эрик Груэн покидает страну сегодня вечером. Он летит за границу на самолете из американского военного аэропорта. Он будет работать для ЦРУ, Джейкобса и американского правительства — создавать вакцину от малярии.

— Майор Джейкобс — человек честный и достойный. Человек, который ставит интересы Государства Израиль даже выше интересов собственной страны. Порой создавая немалые проблемы для себя. — Откинувшись на стуле, он закурил. — Послушайте, ну чего вы упираетесь? Признайтесь в преступлениях, совершенных вами в Майданеке и Дахау. Признайтесь в том, что сделали, и все для вас пройдет легче. Я вам обещаю.

— Легче для вас. Мое имя — Бернхард Гюнтер.

— Как вы раздобыли себе это имя?

— Это мое настоящее имя.

— Настоящий Бернхард Гюнтер мертв, — объявил дознаватель и протянул мне листок бумаги. — Вот копия свидетельства о его смерти. Он был убит „ОДЕССОЙ“ или какой-то другой организацией „старых товарищей“ в Мюнхене два месяца назад. Вероятно, для того, чтобы вы могли присвоить его имя. — Он выдержал паузу. — Вместе с этим искусно подделанным фальшивым паспортом. — И он протянул мне мой собственный паспорт. Тот, который я оставил в Мёнхе перед поездкой в Вену.

— Но паспорт не фальшивый, — возразил я. — Он — настоящий. А вот тот, другой, — фальшивка. — Вздохнув, я покачал головой. — Но если я мертв, какое имеет значение, что я говорю. Вы убьете не того человека. Хотя, конечно, вам это не в первый раз. Вера Мессман тоже не была военной преступницей, как наплел вам Джейкобс. Так получилось, я могу доказать вам, что я тот, за кого себя выдаю. Двенадцать лет назад в Палестине…

— Ты подонок! — завопил здоровяк со слоновьими ушами. — Мерзавец и убийца! — Быстро подскочив ко мне, он крепко вмазал мне чем-то твердым, зажатым в кулаке. Я думал, тот, кто помоложе, удержит его. Но нет. Такого не удержать, разве что с помощью крупнокалиберного пулемета. Удар свалил меня со стула. Меня будто шибанул заряд в пятьдесят тысяч вольт. Все тело горело и покалывало, а голову словно закутали в толстое влажное полотенце, так что я не мог ни слышать, ни видеть. Тут на голову мне навернули еще одно полотенце, и наступила тишина и темнота, остался только волшебный ковер. Он взмыл со мной в воздух и понес куда-то, где Берни Гюнтер — настоящий Берни Гюнтер — наконец почувствовал себя как дома.