Прочитайте онлайн Друг от друга | Часть 4

Читать книгу Друг от друга
4216+2498
  • Автор:
  • Перевёл: И. Митрофанова

4

Кауфман вовсе не произвел на меня впечатления человека раздраженного неудачей — всего лишь напыщенного от осознания важности миссии и уверенного в своей правоте. И думаю, ему не понравились язвительные намеки по поводу его помощи Красным Курткам. Так что подозреваю, следующего клиента направил ко мне именно он, зная, что это мне не понравится, но отказаться я не смогу себе позволить. По крайней мере, не теперь, когда я только-только начал разворачивать дело. А возможно, он даже надеялся изменить мое мнение насчет способа, гарантирующего лучшее начало для обновленной страны.

По телефону меня попросили доехать поездом до Штарнберга, где меня встретят на машине. Все, что мне было известно о клиенте, — его имя, барон Штарнберг, то, что он бывший директор «И.Г. Фарбен», некогда крупнейшего в мире химического концерна, и что он очень богат. Кое-кого из директоров «И.Г. Фарбен» судили в Нюрнберге за военные преступления, но фон Штарнберг в их число не вошел. Я понятия не имел, какую работу он хочет мне предложить.

Поезд полз через долину Вюрм, мимо проплывали красивейшие пейзажи Баварии, и через полчаса мы прибыли в Штарнберг. Приятно для разнообразия подышать не пылью мюнхенских строек. Штарнберг оказался небольшим городком, построенным на уступах рядом с озером. На сапфирово-голубой воде озера бриллиантами посверкивали под утренним солнцем яхты. Над озером высился древний замок герцогов Баварских. Сказать про Штарнберг «живописный» — значит не сказать ничего. Не успел я и минуту полюбоваться городком, как мне захотелось приподнять на нем крышечку и полакомиться клубничным мороженым.

На вокзал за мной прикатил старый «майбах-цеппелин». Шофер проявил любезность и сунул меня на заднее сиденье, а не в багажник: сунуть туда любого, сошедшего с поезда, возможно, всегда было его первым порывом. Ведь в отделке заднего сиденья серебра хватало, чтобы снабдить Одинокого Рейнджера пулями на ближайшие сто лет.

Дом находился минутах в пяти езды от вокзала. Медная табличка на одном из столбов-обелисков ворот сообщала, что это вилла, но, на мой взгляд, дом просто постеснялись в открытую назвать дворцом. Мне потребовалась целая вечность, чтобы одолеть ступеньки, ведущие к парадной двери, где субъект, словно изготовившийся для интимного — щека к щеке — танца с Джинджер Роджерс, ждал, чтобы взять у меня шляпу и послужить мне проводником по мраморным прериям, простиравшимся передо мной. Он не расставался со мной до самой библиотеки и только там, молча развернувшись, двинулся в обратный путь, как видно, опасаясь не успеть домой до темноты.

В библиотеке обнаружился невысокий человечек, оказавшийся вполне даже приличного роста, когда я подошел на такое близкое расстояние, что расслышал: он кричит, предлагая мне выпить шнапса. Я ответил «да» и сумел получше разглядеть его, пока он манипулировал с большущим графином из стекла и золота. Человек был при очках и эксцентричной седой бороде, при взгляде на которую мной овладело сомнение: уж не придется ли мне угощаться шнапсом из лабораторной реторты.

— В старой приходской церкви в нашем городке, — произнес он голосом настолько скрипучим, будто в гортань ему высыпали полтонны гравия, — главный алтарь в стиле позднего рококо выполнен Игнацем Гюнтером. Это, случайно не ваш, родственник?

— Игнац, герр барон, был паршивой овцой в нашей семье, — бодро ответил я. — В хорошем обществе мы никогда не упоминаем его имя.

Закашлявшись, барон подавился смешком и справился с кашлем, только закурив и глотнув дыма. Заодно он как-то умудрился пожать мне руку кончиками пальцев, предложить сигарету из большущей, как словарь, золотой коробки, пожелать мне здоровья и отхлебнуть шнапса. И только после этого барон обратил мое внимание на фотографию — портрет молодого человека лет тридцати, с лицом наивным и простодушным и ослепительной белозубой улыбкой. Похож больше на кинозвезду, чем на штурмбаннфюрера СС. Солидная серебряная рамка вместе с золотой сигаретной коробкой возбудили во мне подозрения, что прежде в домашнее хозяйство Штарнбергов вкладывались немалые средства.

— Мой сын Винсенц, — сообщил барон. — В такой военной форме, что легко счесть, будто и он — паршивая овца в нашей семье. Но вот уж он, герр Гюнтер, никак не паршивая овца. Нет и нет! Винсенц всегда был добрым мальчиком. Пел в школьном хоре. И столько у него всегда водилось домашних зверушек, когда он был маленьким, что его комнаты скорее походили на зоопарк.

Мне это понравилось — «комнаты»! Это много говорило о детстве Винсенца фон Штарнберга. И мне понравилось, как барон говорит по-немецки: так говорили прежде, до того как немецкий запестрел американскими словечками: «Лаки Страйк», «кока-кола», «о'кей», «джиттербаг» и хуже всего — «вау!».

— А у вас, герр Гюнтер, есть дети?

— Нет.

— Ну что может отец сказать про своего единственного сына? Я знаю одно: он совсем не такой мерзавец, каким его изображают. Уверен, уж вы-то лучше всех это поймете. Вы ведь и сами состояли в СС, верно?

— Я служил полицейским, герр барон, — бледно улыбнулся я. — До тысяча девятьсот тридцать девятого года в КРИПО, а в тридцать девятом, для того чтобы усилить эффективность работы — так, по крайней мере, нам объяснили, — нас объединили с гестапо и СД и сформировали новый департамент РСХА — Главное ведомство государственной безопасности. Боюсь, никому из нас особо выбирать не приходилось.

— И то верно. Предоставлять людям выбор не очень-то у Гитлера получалось. Все мы вынуждены были совершать поступки, которые нам не очень нравились. И моему сыну в том числе. Он был юристом. Многообещающим юристом. В СС он вступил в тысяча девятьсот тридцать шестом. В отличие от вас по собственному выбору. Я остерегал его, просил проявить осторожность, но привилегия сыновей — пренебрегать отцовскими советами, пока не становится слишком поздно. Это всегда стоит отцам здоровья и преждевременных седин. В тысяча девятьсот сорок первом Винсенц стал помощником командира оперативного карательного отряда в Литве. Вот так… Они называли его как-то по-другому. Не то — отряд специальных акций, не то еще как-то нелепо. В их обязанности входили массовые убийства. При нормальных обстоятельствах Винсенц ни за что бы не ввязался в такой кошмар. Но, как и многие другие, он чувствовал себя связанным присягой, которую давал лично фюреру. Вы должны понять: он делал то, что делал, из уважения к этой присяге и государству, но всегда внутренне категорически не одобрял происходящего.

— То есть вы хотите сказать, что он всего лишь выполнял приказы.

— Именно. — Барон проигнорировал, а может, просто не заметил сарказм моего тона. — Приказы есть приказы. И от этого факта не уйдешь. Люди, подобные моему сыну, герр Гюнтер, всего лишь жертвы субъективных оценок истории. Ничто не порочит честь Германии больше, чем заключенные в Ландсберге. И мой сын один из них. Красные Куртки, как называют их газеты, представляют серьезнейшее препятствие для восстановления нашего национального суверенитета. А мы должны обрести его, если намерены внести свою лепту, как хотят того американцы, в дело защиты Запада. Я имею в виду, разумеется, предстоящую войну с коммунизмом.

Я вежливо покивал. Вторая прочитанная мне за последнее время лекция. Барон фон Штарнберг не любит коммунистов, что было и так ясно по окружающей обстановке. Живи я так, я тоже не любил бы коммунистов. Не то чтобы я так уж их обожал. Но богатств никаких у меня нет, а потому у меня с ними больше общего, чем с бароном, у которого денег навалом и который вовсе не собирался запускать руку в карман и помогать Америке выиграть войну против коммунизма, пока Америка относится к его сыну как к обыкновенному преступнику.

— Его уже судили? — осведомился я.

— Да. И приговорили к смерти в апреле тысяча девятьсот сорок восьмого. Но после петиции генералу Клею этот приговор был заменен пожизненным заключением.

— Тогда я просто не понимаю, чем могу помочь, — вежливо сказал я, удержавшись и не прибавив, что, по моему личному мнению, «паршивой овце» баронской семьи и так уже посчастливилось больше, чем он мог рассчитывать. — Ведь он же не отрицает, что сделал то, что сделал? Верно?

— Нет. Отнюдь. Как я уже объяснил, в свою защиту он сумел бы сказать лишь одно: что он не мог действовать иначе, чем действовал. Теперь мы хотим обратить внимание правительства на тот факт, что Винсенц никогда не имел ничего личного против евреев. Наоборот. После окончания университета он читал право в университете Гейдельберга и там в тысяча девятьсот тридцать четвертом году хлопотал, чтобы меры, принятые гестапо против студента, укрывавшего дома евреев, были приостановлены. Звали этого студента Вольфганг Штампф. Вот я и хочу, герр Гюнтер, чтобы вы разыскали Штампфа. Найти его необходимо, потому что тогда мы сможем присоединить его свидетельские показания касательно Гейдельбергского еврейского дела к прошению о досрочном освобождении Винсенца. — Барон вздохнул. — Моему сыну всего тридцать семь, герр Гюнтер. Впереди у него еще целая жизнь.

Я подлил себе еще немного превосходного шнапса барона, стараясь заглушить тошнотворный привкус во рту. Выпивка заодно помогла мне проглотить бестактное замечание, что у Винсенца, в отличие от множества литовских евреев, которых он убивал пусть даже из уважения к офицерской присяге эсэсовца, впереди все-таки есть жизнь. Теперь у меня уже не оставалось сомнений: нового клиента ко мне направил именно Эрих Кауфман.

— Вы говорите, барон, это случилось в тысяча девятьсот тридцать четвертом? — уточнил я. Тот кивнул. — С тех пор много воды утекло. Откуда вы знаете, что Штампф еще жив?

— Потому что недели две назад моя дочь Хелен Элизабет видела Вольфганга Штампфа в Мюнхене. В трамвае.

Я постарался убрать из голоса даже тень удивления:

— Ваша дочь ездит в трамвае?

Барон слабо улыбнулся, точно подтверждая всю нелепость такого предположения:

— Ну что вы! Она ехала в машине. Из Глиптотеки. Остановилась на светофоре и, случайно подняв глаза, увидела его в окне трамвая. Она совершенно уверена: это был он.

— Глиптотека… — протянул я. — Это в Квартале Музеев, верно? Так, что же у нас там… Восьмерка ходит от Карлс-плац до Швабинга. Тройка и шестерка тоже до Швабинга. А еще тридцать седьмой от Гогенцоллерн-штрассе до памятника Марксу. Она конечно же не помнит, какой это был номер трамвая? — Барон покачал головой. — Ладно, неважно, я разыщу для вас этого человека.

— Если найдете, я заплачу вам тысячу марок.

— Ну и прекрасно. Но после того как я найду Штампфа, остальное, барон, дело уже ваше и ваших адвокатов. Я не стану выступать защитником вашего сына. Так лучше. Лучше для вашего сына.

А что еще важнее, лучше для меня. Я и без того плохо сплю по ночам, а если еще и кинусь на защиту убийцы, принимавшего участие в массовых расстрелах…

— Герр Гюнтер, люди так со мной не разговаривают, — чопорно осадил он.

— Надо привыкать, барон, сейчас у нас республика. Не забыли? Вдобавок я — тот парень, который точно знает, как разыскать для вашего сына тайный козырь. — Что, само собой, было блефом, но уж чересчур угрожающе раздулись его тонкие аристократические ноздри. Я слишком далеко зашел, размахивая перед ним, как плащом матадора, своими моральными принципами. Теперь требуется убедить его, что грубоватость — всего лишь отличительная черта моего поведения, а для выполнения поручения я все-таки подхожу лучше всех. — Рад, что вы предложили достойное вознаграждение, потому что у меня это дело займет всего несколько дней, а за десять марок в день плюс расходы я и гробиться бы не стал.

— Как вы собираетесь это сделать? Я ведь уже и сам наводил справки.

— Я, конечно, мог бы рассказать вам. Но тогда я останусь без работы. Для начала мне обязательно потребуется побеседовать с вашей дочерью.

— Разумеется. Я скажу ей.

А правда была в том, что я понятия не имел, с чего начинать. В Мюнхене живет восемьсот двадцать одна тысяча человек. Большинство из них католики и не особенно болтливы — держат язык за зубами даже на исповеди.

— Вам требуется что-нибудь еще? — спросил он.

Моя наглость была уже совершенно забыта.

— Если хотите, можете выдать мне небольшой аванс. За тридцать марок вы получите в полное свое распоряжение весь остаток моей недели и утешение от сознания, что прошение об освобождении вашего сына почти уже отправлено в Ландсберг.