Прочитайте онлайн Друг от друга | Часть 37

Читать книгу Друг от друга
4216+2521
  • Автор:
  • Перевёл: И. Митрофанова

37

Я подумал, что церковь на Рупрехтс-плац не случайно стала местом связи в Вене для «старых товарищей», которые были в бегах, скрываясь от правосудия, — она находилась неподалеку от бывшего Главного управления гестапо в Вене. Церковь была самой старой в Вене и выглядела на свои века, хотя табличка у входа объясняла, что церковь пострадала в результате бомбежек союзников. Внутри было холодно, как в польском коровнике, и интерьер был почти такой же примитивный. Даже Мадонна походила на молочницу. Но для любопытного посетителя церкви тут таился сюрприз. Сбоку от алтаря в стеклянном гробу хранились мощи какого-то святого. Очень похоже на скелетик Белоснежки, слишком долго и напрасно ждавшей, пока явится принц и спасет поцелуем любви от подобного смерти забытья.

Отец Ладжоло, о котором мне рассказал отец Готовина, итальянский священник, связанный со «Старыми товарищами», худобой лишь чуть уступал этим мощам и не намного лучше сохранился. Почти бесплотный в длинной черной сутане, с кудрявыми волосами, смуглый, он показался мне типичным итальянцем. Его лицо уместно было бы в толпе на полотне старого флорентийского мастера. Я последовал за ним в боковую апсиду и протянул железнодорожный билет в Прессбаум. Как и в Мюнхене, я зачеркнул на билете все буквы, кроме «сс».

— Я хотел узнать, какой католический храм в Прессбауме вы мне порекомендуете, отец, — проговорил я.

Посмотрев на билет и услышав мой тщательно сформулированный вопрос, отец Ладжоло чуть покривился, как будто очень недовольный моим появлением, и на минуту мне показалось, он сейчас ответит, что ничего о Прессбауме ему не известно.

— Возможно, я сумею помочь вам… — сказал он с сильным итальянским акцентом. Почти таким же сильным, как запах кофе и сигарет, сопровождавший его. — Не знаю. Все зависит… Пойдемте со мной.

Священник провел меня в ризницу, где было потеплее, чем в церкви. Там стоял сосуд со святой водой, газовая плита, шкаф для церковного облачения, на стене висел деревянный крест, а в открытую дверь виднелась уборная. Он притворил дверь, через которую мы вошли, и запер ее. Потом подошел к столику с чайником, чашками и блюдцами.

— Кофе? — предложил он.

— Пожалуйста, отец.

— Садитесь, друг мой. — Он указал на одно из двух кресел с протертой обивкой.

Я сел и вынул сигареты.

— Не возражаете? — Я протянул ему «Лаки».

Он издал смешок:

— Нет, совсем не возражаю. — И, взяв сигарету, добавил: — Думаю, что некоторые апостолы были курильщиками, как считаете? В конце концов, они же были рыбаками. Мой отец — рыбак из Генуи. А все итальянские рыбаки курят. — Он зажег газ, потом прикурил. — А уж когда Христос вошел на рыбацкую лодку и разразился шторм, все они точно закурили. Человек курит, когда испытывает страх, курение помогает скрыть, что он боится, отвлекает. А если вы, попав в сильный шторм на море, начинаете молиться или петь гимны, это вряд ли поможет вам преодолеть страх, верно?

— Думаю, все зависит от гимна, — отозвался я, догадавшись, что мне подали условную реплику.

— Что ж, может и так. А какой ваш любимый гимн?

— «Как велико искусство Твое», — без запинки ответил я. — Мне нравится мелодия.

— Да, вы правы, — он уселся в кресло напротив, — гимн красивый. Лично я предпочитаю наши итальянские марши «И Canto degli Arditb или „Giovinezza“. — Он хихикнул, называя эти походные песни молодчиков Муссолини. — Мне говорили, мотив вашего гимна похож на „Хорст Вессель“. — Священник пыхнул сигаретой. — Так давно не слышал этой песни, даже почти забыл слова. Не напомните?

— Вы же не хотите, чтобы я пел ее?

— Отчего же? — сказал Ладжоло. — Если не возражаете, потешьте старика — спойте, пожалуйста.

„Хорст Вессель“ я всегда терпеть не мог. Слова, однако, помнил достаточно хорошо. Были времена в Берлине, когда, гуляя по городу, вы слышали песню несколько раз на дню, и уж непременно в кино перед новостями и во время новостей с фронта. А на Рождество 1935-го несколько человек затянули ее в церкви во время рождественского богослужения. Но сам я пел „Хорст Вессель“, только когда нельзя было не петь, иначе рискуешь быть избитым. Откашлявшись, я затянул глухим баритоном:

Знамена вверх! В шеренгах плотно слитых СА идут, Спокойны и тверды. Друзей, Ротфронтом И реакцией убитых, Шагают души, В наши встав ряды. Свободен путь Для наших батальонов, Свободен путь Для штурмовых колонн! Глядят на свастику С надеждой уж мильоны, День тьму прорвет, Даст хлеб и волю он.

Священник кивнул и протянул мне кофе. С благодарностью обхватив обеими ладонями чашку, я вдохнул горько-сладкий аромат.

— Желаете последние два куплета? — осведомился я.

— Нет-нет. — Он улыбнулся. — Все в порядке. Я всегда прошу людей спеть. Приходится соблюдать осторожность, знаете ли. Надо же проверить, с кем имеешь дело. Понимаете? — Он перебросил сигарету в угол рта, прищурился от дыма и вынул блокнот и карандаш.

— Не уверен, что „Хорст Вессель“ поможет, — заметил я. — К тому времени, когда Гитлер пришел к власти, русские наверняка знали слова не хуже нашего. Некоторых в концлагерях даже силой заставляли учить.

Отец Ладжоло громко отхлебнул кофе, не обратив внимания на мои слова.

— Ну а теперь, — сказал он, — кое-какие детали. Ваше имя.

— Эрик Груэн.

— Номер партийного билета, удостоверения СС, звание, место и дата рождения.

— Вот. — Я протянул листок с записями, которые сделал, изучая досье Груэна в русской комендатуре.

— Спасибо. — Ладжоло пробежал записи глазами. — Есть у вас при себе документы, удостоверяющие личность?

Я протянул ему паспорт Эрика Груэна. Внимательно пролистав его, он сунул и его, и листок в блокнот.

— Пока мне придется подержать все у себя. Ну а теперь объясните, что толкнуло вас обратиться к нам.

— Моя собственная глупость, отец, правда, — ответил я, удрученно нахмурившись. — У меня умерла мать, чуть больше недели назад. Вчера состоялись похороны на Центральном кладбище. Я, конечно, знал, что рискованно показываться в Вене, но мать-то у человека одна, верно? В общем, понадеялся, а может, все обойдется, если не буду лезть людям на глаза. Я даже не был уверен, что меня действительно ищут союзники.

— А приехали вы под своим настоящим именем?

— Ну да, — пожал я плечами. — В конце концов, прошло уже больше пяти лет, и в газетах читаешь о возможности амнистии для… „старых товарищей“.

— Боюсь, что нет. Пока, во всяком случае, нет.

— Но оказалось, меня разыскивают. После похорон меня узнали. Один из слуг моей матери пригрозил мне, что, если я не дам ему определенную сумму денег — абсурдно огромную, — то сообщит властям, где меня найти. Я схитрил, решил потянуть время и поехал обратно в отель, намереваясь съехать оттуда и немедленно вернуться домой, но там меня уже поджидал Международный патруль. С тех пор слоняюсь по Вене, провожу время в барах и кафе. Соваться в какой-то другой отель или пансион боюсь. Вчера вечером зашел в „Ориенталь“, позволил какой-то девице подцепить меня и провел ночь с ней. Я просто не мог придумать, куда мне деваться.

Ладжоло пожал плечами, как бы соглашаясь со мной:

— А где вы жили до сих пор? Я имею в виду, до Вены.

— В Гармиш-Партенкирхене. Местечко тихое, спокойное. Никто там не обращает на меня никакого внимания.

— А вернуться туда можете?

— Нет. Человек, который шантажировал меня, знает, где я живу. Не сомневаюсь, что, не получив денег, он немедленно сообщит союзным властям о моем адресе.

— А та девушка, у которой вы провели ночь, — спросил он, — ей можно доверять?

— Пока я ей плачу, думаю, да.

— А вы ей о себе что-нибудь рассказывали?

— Нет. Ничего.

— Это правильно. Ей известно, что вы пошли ко мне?

— Нет, конечно же, отец! Никто про это не знает.

— Вы сможете переночевать у нее еще одну ночь?

— Да. Я даже уже договорился.

— Отлично, — одобрил он. — Потому что мне потребуются по крайней мере сутки, чтобы организовать ваш побег из Вены. — Это весь ваш багаж? — Он указал на сумку.

— Да. Все остальные вещи в отеле — зайти за ними я не рискую.

— Разумеется, не стоит. — Он вынул изо рта сигарету. — Встретимся здесь завтра днем, часа в четыре. И будьте готовы к отъезду. Наденьте теплую одежду. Купите, если нет. А еще я хочу, чтобы вы до завтрашнего дня сфотографировались. — Священник нацарапал адрес в блокноте и, вырвав листок, протянул мне. — На Элизабет-штрассе, напротив Оперы, есть магазин. Спросите герра Вайера. Зигфрида Вайера. Он наш друг, ему можно доверять безоговорочно. Скажите ему, что вас прислал я. Он знает, что требуется делать. Я записал вам его номер телефона на случай, если вас что-то задержит: „вэ“ двадцать шесть четыреста двадцать пять. Держитесь подальше от вокзалов, телеграфов и почт. Сходите в кино, в театр. Куда-нибудь, где потемнее, где много народу. Сколько у вас денег?

— Хватит, чтобы пока продержаться, — ответил я.

— Отлично. А оружие?

Я заколебался, слегка удивленный таким вопросом от служителя Бога.

— У меня нет.

— Будет совсем худо, если вас арестуют сейчас, — заметил отец Ладжоло, — когда мы запустим весь наш механизм в действие, чтобы вызволить вас из Вены.

Открыв шкаф для церковного облачения, священник снял замок с небольшого сундучка. Внутри лежало несколько пистолетов. Он взял один — красивый маузер, вынул магазин короткими, в желтых никотиновых пятнах пальцами и проверил, заряжен ли, прежде чем протянуть мне.

— Вот, — сказал он. — Возьмите. Но пустите его в ход только в случае крайней необходимости.

— Спасибо, отец, — поблагодарил я.

Ладжоло, подойдя к задней двери ризницы, открыл ее и вышел в узенький переулок, огибавший церковь сбоку, под какими-то строительными лесами.

— Когда придете завтра, — велел он, — не входите через церковь. Пройдите этим проулком. Дверь будет отперта. Войдите, сядьте и ждите.

— Да, отец.

— Ну, до завтра.