Прочитайте онлайн Друг от друга | Часть 24

Читать книгу Друг от друга
4216+2523
  • Автор:
  • Перевёл: И. Митрофанова

24

Иногда Энгельбертина мерила мне температуру, давала пенициллин и осматривала культю мизинца, покрытую шрамами, — и все с ласковой озабоченностью, так ребенок ухаживает за больным кроликом. Когда она взяла в привычку целовать мой мизинец, я понял, что тянет ее к моей кровати не как к кровати больного. Про ее жизнь я никогда не расспрашивал, решив: если ей захочется, расскажет сама. И однажды, когда она осматривала мой палец в кокетливой, уже описанной манере, это случилось.

— Я австриячка. Я это тебе уже говорила? Нет вроде. Иногда я говорю, что я из Канады. Не потому, что и правда из Канады, а потому, что Канада спасла мне жизнь. Не страна. Канадой называлась одна из смотровых зон в Аушвице, где мы, девушки — а нас там было около пятисот, — должны были проверять, не спрятаны ли какие ценности в пожитках вновь поступавших пленных, перед тем как их отправляли в газовые камеры. — Она говорила ровным голосом, без эмоций, словно описывала обычную работу на фабрике. — В Канаде мы получали еду получше, чем другие, одежду поприличнее и спали достаточно. Нам даже разрешили отращивать сбритые при поступлении волосы.

В Аушвиц я попала в сорок втором. Сначала меня послали работать в поле. Это было очень тяжело. Я бы точно умерла, работай я так и дальше. Все руки себе загубила. А в Канаду я попала в сорок третьем. Конечно, тоже не летний лагерь для отдыха. И там много чего случалось. Нехорошего. Меня три раза насиловали эсэсовцы, когда я была там. — Передернув плечами, Энгельбертина будто сбросила с себя воспоминания. — Первый раз было хуже всего. Он меня избил потом, из чувства вины, что ли. Но ведь мог и убить, что иногда и случалось. Из страха, что девушка кому-то расскажет. Второй и третий раз я не сопротивлялась, так что не знаю, можно ли назвать это настоящим изнасилованием. Я не хотела… но и чтоб били, тоже не хотела. В третий раз я даже попыталась получить удовольствие — вот это была ошибка. Потому что, когда в лагере в том же году, но чуть позже открыли бордель, эсэсовец про это вспомнил, и меня перевели туда, проституткой.

Никто, правда, заметь себе, не называл заведение борделем. И мы, конечно, не считали себя тогда проститутками. Мы просто выполняли работу, а заключалась она в том, чтобы выжить. Назывался бордель «блок двадцать четыре», и обращались с нами там сравнительно хорошо. У нас была чистая одежда, душ, медицинское обслуживание. Нам даже давали духи. Не могу передать тебе, какое это было наслаждение — снова приятно пахнуть! Ведь перед тем целый год мы пахли разве что потом или еще чем похуже. Мужчины, которые занимались с нами сексом, были не эсэсовцы — тем не разрешалось. Хотя некоторые рисковали. Но большинство ограничивалось подглядыванием за нами. У меня появился постоянный дружок из пожарной бригады Аушвица. Чех. Он очень хорошо ко мне относился. Однажды в жаркий день даже провел тайком в бассейн пожарной бригады. Купальника у меня не было. Помню, как приятно было ощущать солнце на голом теле. Все мужчины там были ко мне так добры, уважительны и смотрели на меня с обожанием. Этот день запомнился мне как самый счастливый в жизни. Парень был католиком, и нас тайно обвенчал его знакомый священник.

Все у нас было хорошо до октября тысяча девятьсот сорок четвертого, когда заключенные в лагере подняли мятеж. Мой друг участвовал в нем, и его повесили. Потом, когда Красная армия подошла совсем близко, нас вывели из лагеря. Мы стояли долго; если люди падали в снег, их пристреливали. Наконец нас погрузили в вагоны и повезли в Берген-Белзен, где жилось куда тяжелее, чем в Аушвице, всего ужаса я даже описать не могу. Начать с того, что там не было еды. Вообще никакой. Два месяца я голодала. Если б меня не кормили так хорошо в блоке двадцать четыре, то в Белзене я бы точно умерла. Когда в апреле сорок пятого англичане нас освободили, я весила меньше сорока килограммов. Но все-таки осталась жива. И это — главное. Все другое не имеет значения, верно?

— Да, — согласился я.

— Вот что я пережила, — пожала плечами Энгельбертина. — В Аушвице у меня было четыреста шестнадцать клиентов. Я считала и горжусь, что выжила. И потому рассказываю тебе все. А еще потому, что хочу, пусть люди знают, что делали с евреями, коммунистами, цыганами и гомосексуалистами во имя национал-социализма… Ты, Берни, мне нравишься, и, если случится, что ты захочешь меня, лучше тебе знать о моем прошлом. После войны я вышла замуж за янки. Но он сбежал, когда узнал, что я была проституткой в концлагере. Эрик думает, я из-за этого переживаю, но на самом деле — нет. Совсем. Да и какое имеет значение, со сколькими мужчинами я спала? Зато я никогда никого не убила. По-моему, с грехом убийства на душе жить гораздо тяжелее. Вон как Эрику. Он казнил французских партизан в отместку за убийство немецких раненых. Мне не хотелось бы с ним поменяться. Такое прошлое гораздо хуже моего. Ты согласен?

— Да, — ответил я. — Вполне.

Я дотронулся до лица Энгельбертины кончиками пальцев. На щеке у нее шрамиков не было, но я не мог не думать о шрамах в ее душе. Их было самое малое четыреста. В сравнении с ее испытаниями мои казались вполне заурядными, хотя я, конечно, понимал, что это не так. В войну мне много чего довелось повидать, так что, возможно, я просто был лучше подготовлен, чем она. Некоторых мужчин, пожалуй, оттолкнул бы ее рассказ — мужчин вроде ее янки. Меня — нет. Может, для меня обернулось бы к лучшему, если б оттолкнул. Но у меня после ее рассказа только возникла мысль: между нами есть что-то общее.

Энгельбертина закончила наносить мазь на обрубок моего пальца, забинтовала и закрепила пластырем.

— Ну, — заключила она, — теперь ты знаешь все и поймешь, откуда у меня появились навыки шлюхи. И тут уж я ничего не могу поделать. Когда мне нравится мужчина, я иду с ним в постель. Вот так все просто. А ты, Берни, мне нравишься. Очень.

Случалось, мне делали и более прямые и недвусмысленные предложения, но только в мечтах. Она была похожа на грацию в древнеримском эротическом шоу, и я был только счастлив позволить ей играть на мне, если ей припадет охота. Как на «Стейнвее». К тому же в последние годы женщины смотрели на меня озадаченно, с жалостью или любопытством, и ничего больше в их взглядах мне прочесть не удавалось. Так что попозже в тот же вечер, когда Груэн уже спал, а Хенкель уехал обратно в Мюнхен, в государственный госпиталь, Энгельбертина пришла ко мне в комнату лечить доступными ей способами. И следующие десять дней мое здоровье, к взаимному нашему удовольствию, все улучшалось. К моему — уж точно.

Странно себя чувствует человек, когда после долгого воздержания занимается любовью. Точно снова присоединяешься ко всему человечеству. Как показали дальнейшие события, ни любви там не было, ни слияния с человечеством. Но тогда я про это не знал. Ну да мне не привыкать бродить в потемках — это профессиональный риск для любого детектива. Даже после того как дело закрыто, просто поразительно, как много сыщику остается неизвестным.

Кстати, про Бритту Варцок я даже не был уверен, закрытое она дело или нет. Мне, правда, щедро заплатили, но сколько же осталось непонятного! В один прекрасный день я все-таки ухитрился вспомнить, наконец, ее телефон и решил позвонить и задать пару-тройку вопросов, выяснить некоторые детали, которые мучили меня. К примеру, откуда она знает отца Готовину. А также, подумал я, пора бы ей узнать, как тяжко мне досталась ее тысяча марок. И вот, пока Энгельбертина помогала Груэну в ванной, я поднял телефонную трубку и набрал ее номер.

Голос горничной я узнал сразу. Уоллес Бири в черном платье. Когда я попросил позвать ее хозяйку, тон, уже настороженный, превратился в презрительный, точно я предложил ей встретиться за романтическим ужином, прежде чем отправиться ко мне домой.

— Мою кого? — прорычала она.

— Вашу хозяйку, — повторил я. — Фрау Варцок.

— Фрау Варцок? — Презрение обернулось насмешкой. — Она мне не хозяйка.

— Ладно, так кто она вам?

— А вот это не ваше дело!

— Послушайте, — уже отчаиваясь, взмолился я, — я — детектив. И вполне могу сделать это моим делом.

— Детектив? Вот как? — все так же насмешливо. — Не больно-то вы великий детектив, раз не знаете, кто здесь живет.

Да, не промахнулась. Удар по самолюбию я получил чувствительный.

— Я говорил с вами как-то вечером, несколько недель назад. Называл свое имя и дал номер телефона. Просил передать фрау Варцок, чтобы перезвонила мне, а значит, вы хотя бы разговариваете с ней. И еще. По закону является правонарушением чинить полицейскому препятствия при исполнении обязанностей. — Я же не сказал ей, что не работаю в полиции. Что, между прочим, тоже правонарушение.

— Минутку. — Она брякнула трубкой, как будто ударили по басовой клавише ксилофона. Я расслышал приглушенные голоса, потом долгая пауза, и наконец трубку взяли снова — раздался мужской голос, интеллигентный, смутно знакомый… Но — откуда бы?

— Назовите себя, пожалуйста, — произнес мужчина.

— Меня зовут Бернхард Гюнтер. Я детектив. Фрау Варцок — моя клиентка. Этот номер она дала мне для связи с ней.

— Фрау Варцок здесь не живет, — холодно, но вежливо сообщил мужчина. — И никогда не жила. Какое-то время мы принимали для нее сообщения, когда она находилась в Мюнхене. Но сейчас она, по-моему, уже уехала домой.

— О? И куда же это?

— В Вену.

— У вас есть номер телефона, по которому с ней можно связаться?

— Нет, но есть адрес. Желаете, чтобы я вам его назвал?

— Да, пожалуйста.

Новая долгая пауза — мужчина, видимо, искал запись, затем произнес:

— Хорл-гассе, сорок два, квартира три. Девятый округ.

— Спасибо, герр?.. Послушайте, кто вы? Дворецкий? Спарринг-партнер горничной? Кто? Откуда мне знать, что адрес не фальшивый? Может, вы придумали его, чтобы отделаться от меня?

— Я сообщил вам все, что мог. Правда.

— Послушайте, тут замешаны деньги. Большие деньги. Фрау Варцок наняла меня, чтобы я отыскал наследство. И обещала весьма существенный гонорар. Заработанного мне не получить, пока я не свяжусь с ней. Обещаю десять процентов от гонорара, если вы сообщите мне еще кое-какую информацию. К примеру…

— Прощайте, — перебил голос. — И пожалуйста, не звоните сюда больше.

И телефон умер. Я тут же позвонил опять. Что еще я мог сделать? Но на этот раз ответа не дождался. А в следующий раз оператор сообщил мне, что нужный мне телефон неисправен. Я сидел в огромной луже, и брюк на смену у меня не было.

Я еще обдумывал вероятность того, что Бритта Варцок обвела меня вокруг пальца и я ничего достоверного про нее не знаю — таинственная незнакомка! — когда из ванной появился еще один незнакомец. Он сидел в инвалидной коляске Груэна, которую катила, как обычно, Энгельбертина, но, выбитый из колеи телефонным разговором с Уоллесом Бири и его дружком, я только через несколько секунд сообразил, что передо мной — Эрик Груэн.

— Ну, как тебе? — поинтересовался он, поглаживая свое гладко выбритое лицо.

— Ты сбрил бороду, — промямлил я, как полный идиот.

— Энгельбертина сбрила. Так как тебе?

— Без нее гораздо лучше, — вмешалась Энгельбертина.

— Твое мнение мне уже известно, — отмахнулся Эрик, — я спрашиваю Берни.

Я пожал плечами.

— Без нее тебе гораздо лучше, — повторил я.

— Ты выглядишь моложе, — добавила Энгельбертина. — Моложе и красивее.

— Ты нарочно так говоришь.

— Нет, это правда. Ну скажи ты, Берни!

Я кивнул, теперь внимательно разглядывая лицо Эрика. В чертах его проскальзывало что-то смутно знакомое. Перебитый нос, воинственный подбородок, плотно сомкнутые губы и гладкий лоб.

— Моложе? Да, по-моему, да. Но есть что-то еще, не могу определить точно — что. — Я покрутил головой. — Нет, не пойму. Может, Эрик, ты на самом деле был прав, когда сказал, что тебе кажется, будто мы встречались прежде. Теперь, когда ты избавился от охранника на физиономии, твое лицо кажется мне таким знакомым…

— Правда? — переспросил он неуверенно, будто и сам сомневался.

Энгельбертина шумно, досадливо фыркнула:

— Вы что, не видите? До чего ж вы оба глупые! Это ж очевидно! Вы похожи, как братья. Ну да! Как братья!

Мы с Груэном взглянули друг на друга и тут же поняли: а она права! Мы действительно похожи. Но Энгельбертина все-таки притащила зеркало и заставила нас наклониться друг к другу и посмотреть на отражение.

— Вот кого один напоминал другому, когда вы смотрели друг на друга! — победно объявила она. — Самого себя!

— Я всегда хотел иметь старшего брата, — сказал Груэн.

— Почему это «старшего»? — возмутился я.

— Но это же правда. — Эрик принялся набивать трубку. — Ты выглядишь, как моя постаревшая копия. Побольше седины, определенно больше побитый жизнью. И еще. Мне кажется, у тебя вид не такой умный, как у меня. А может, просто озадаченный. Будто ты никак не можешь вспомнить, где ты забыл шляпу.

— Ты забыл упомянуть, что я повыше ростом, — перебил я. — Сантиметров на семьдесят.

Взглянув на меня в упор, он ухмыльнулся и закурил трубку.

— Нет, по зрелом размышлении ты все-таки намного глупее меня. Глупый детектив.

Я вспомнил Бритту Варцок: бессмысленно, что она наняла меня, если подозревала, что отец Готовина сам связан с «Товариществом». А может, знала наверняка, а я был слишком глуп и не распознал, какова на самом деле была ее цель. Да, похоже, так оно и есть: я — глупый детектив.