Прочитайте онлайн Друг от друга | Часть 2

Читать книгу Друг от друга
4216+2505
  • Автор:
  • Перевёл: И. Митрофанова

2

Спутник американца был среднего роста, темноволосый, с оттопыренными ушами, темные пасмурные глаза опущены. В толстом твидовом костюме и простой белой рубашке. Галстук отсутствовал: несомненно, из опаски, как бы он на нем не повесился. Со мной он не заговаривал, я с ним тоже. Когда он вошел в отель, голова его втянулась в узкие плечи, словно на него давил груз стыда, — другого объяснения придумать я не сумел. Но, может, я все нафантазировал. В общем, мне стало жаль его. Если б карты легли по-другому, возможно, в машине американца сидел бы я.

Была и еще причина для моей жалости: вид у него был совсем больной, его била лихорадка. Вряд ли ему справиться с задачей копать яму в саду. Так я и сказал американцу, когда тот приволок инструменты из недр багажника.

— Он же совсем больной, ему в больницу надо.

— Туда он и отправится. Потом. Если найдет ящик, то получит свой пенициллин. — Янки пожал плечами. — Не будь у меня такого рычага, так он вообще не стал бы мне помогать.

— Я думал, вам, янки, полагается следовать Женевским конвенциям.

— О, мы и следуем. А как же! Но эти ребята, они не обычные солдаты, а военные преступники. Некоторые из них убили тысячи людей, а потому поставили себя вне рамок защиты военнопленных.

Мы прошли за Вольфом в сад, там американец бросил инструменты на траву и приказал ему приступать. День стоял жаркий. Слишком жаркий, чтобы копаться где-то, кроме как в собственных карманах. Вольф на минуту привалился к дереву, стараясь определить, где зарыт ящик, и вздохнул.

— Вроде бы тут, — прошептал он. — Вот, прямо тут. Можно стакан воды? — Руки у него тряслись, а лоб покрылся потом.

— Принеси ему, Гюнтер, пожалуйста, стакан воды, — попросил американец.

Вернувшись с водой, я увидел, что Вольф уже держит в руках мотыгу. Он размахнулся, чтобы всадить ее в землю, и чуть не свалился. Поймав его за локоть, я помог ему сесть. Американец совершенно безмятежно прикуривал сигарету.

— Можешь не торопиться, Вольф, дружище. Спешки никакой. Вот почему я и взял номера на две ночи, ясно? Он не совсем готов для садовых работ.

— Этот человек не способен ни к какой физической работе, — возразил я. — Взгляни только на него. Он на ногах-то еле держится.

Щелчком американец стрельнул спичкой в Вольфа и иронически фыркнул:

— И что, ты воображаешь, он посочувствовал хоть одному заключенному в Дахау? Черта с два!

Скорее всего, когда кто-то падал, стрелял ему в затылок, и всё. А неплохая идея! Избавит меня от хлопот тащить его снова в тюремный госпиталь.

— А я думал, тебе требуется найти драгоценности.

— Разумеется. Но сам я копать не собираюсь — у меня модельные туфли от «Флоршейма».

Я сердито отобрал мотыгу у Вольфа.

— Если есть хоть тень надежды избавиться от тебя до вечера, — буркнул я, — так я сам стану копать.

И воткнул мотыгу в траву, будто в череп американца.

— Ну это уж, Гюнтер, твое дело. Или, как там выражаются англичане, твои похороны.

— Нет, похороны как раз не мои. Но если не возьмусь копать, то станут его. — И я снова замахнулся.

— Спасибо, товарищ, — прошептал Вольф и, сев под дерево, привалился к стволу и прикрыл глаза.

— Ух, фрицы! — ухмыльнулся американец. — Держитесь вместе, а?

— Немцы мы или кто — тут разницы нет, — отозвался я. — Я помог бы кому угодно при таких обстоятельствах. Пусть даже человек мне и не особенно нравился бы. Даже тебе бы помог.

Где-то с час я махал мотыгой, потом работал лопатой и наконец, выкопав около метра грунта, наткнулся на что-то твердое: лопата стукнула, как о крышку гроба. Американец быстро подскочил к краю ямы, глаза его впились в землю. Я снова принялся копать и подцепил ящик размером с небольшой чемодан. Увесистый такой. Я бросил его на траву к ногам американца. А подняв глаза, наткнулся взглядом на короткоствольный «бульдог» 38-го калибра, специальный полицейский.

— Ничего личного, — обронил янки, — но человеку, выкопавшему сокровище, вполне может явиться мыслишка, что и он заслуживает доли. Особенно такому благородному, который отказывается от сотни марок.

— А вот теперь меня снедает желание превратить твою физиономию в кровавое месиво!.. И лопата как раз наготове.

Он помахал револьвером:

— Бросай давай лопату! Да поскорее! На всякий пожарный.

Наклонившись, я поднял лопату и забросил на цветочную клумбу. Сунул руку в карман и, заметив, как он подобрался, рассмеялся:

— Какой-то ты для крутого парня чересчур нервный. — И, вынув пачку «Лаки Страйк», закурил. — Те фрицы, которые до сих пор выгребают осколки изо рта, скорее всего просто небрежно очистили яйца. Либо так, либо наплел ты тут мне небылиц.

— А теперь, — прикрикнул он, — вылезай из ямы, бери ящик и тащи его в машину!

— Ах да, у тебя ж маникюр, — съязвил я.

— Вот именно.

Выбравшись из ямы, я уставился на него, потом опустил глаза на ящик.

— Ты — настоящий подонок! — бросил ему я. — Но в свое время я встречал подонков и похлеще тебя и знаю, что говорю. Причин хладнокровно убить человека полно, но отказ тащить ящик в списке не значится. А потому я иду в дом, умоюсь и выпью пива, а ты можешь отправляться хоть к черту на рога. — И я, развернувшись, зашагал к дому.

Курка американец не нажал.

Минут через пять, выглянув из окошка ванной, я увидел, что ящик к «бьюику» медленно, с трудом тащит Вольф. А янки, по-прежнему держа револьвер наготове и нервно поглядывая на окна, точно боясь, что у меня может найтись винтовка, открывает багажник. Вольф бросил ящик внутрь. После чего оба забрались в машину и стремительно уехали. Я спустился вниз, прихватил из бара пива и запер парадную дверь. В одном американец был прав: хозяин отеля из меня паршивый. И самое время признать это. Я разыскал лист бумаги и большими красными буквами написал на нем: «ЗАКРЫТО ДО ОСОБОГО ОБЪЯВЛЕНИЯ», прикрепил лист на стекло двери и вернулся в бар.

Спустя два часа и вдвое большее количество кружек пива я сел на электричку до главного Мюнхенского вокзала. Оттуда я прошел разбомбленным центром до угла Людвиг-штрассе, где сел на трамвай и поехал к Швабингу. Тут почти все здания напоминали мне меня самого: лишь фасады создавали впечатление, что улица пострадала незначительно, а на самом деле внутри все было выжжено, уничтожено. Пора и мне подремонтироваться. Но я не знал, как это осуществить, пока я занимаюсь тем, чем занимаюсь. Работая детективом в отеле «Адлон» в начале тридцатых, я поднахватался навыков в управлении роскошным отелем, но это оказалось плохой подготовкой к управлению маленьким. Янки прав: мне следовало вернуться к тому, что я умел лучше всего. Я намеревался рассказать Кирстен, что хочу выставить отель на продажу, а сам снова пойду в частные детективы. Конечно, сказать ей можно, но рассчитывать, что она выкажет хоть малейшие признаки понимания, не приходится. У меня хотя бы фасад сохранился, а от прежней Кирстен остались одни руины.

Главная государственная больница находилась на северном конце Швабинга, но ее приспособили под американский военный госпиталь, что означало — немцам придется лечиться где-то еще. Всем, за исключением ненормальных — этих лечили в госпитале Института психиатрии Макса Планка. Находился он сразу за углом от главной больницы, на Крепелин-штрассе. Кирстен я навещал по возможности часто, но на мне ведь висел еще и отель. Последнее время я мог ходить в госпиталь только через день.

Хотя из палаты Кирстен открывался вид на парк, условия в палате я не назвал бы комфортными. Окна были забраны решетками, а все три соседки Кирстен были серьезно больны. В комнате пахло мочой, и иногда одна из женщин истошно визжала, истерически хохотала или бросалась в меня какой-то дрянью. К тому же кровати кишели паразитами. На бедрах и руках Кирстен краснели точки укусов, а как-то и меня самого здорово покусали. В Кирстен я с трудом узнавал женщину, на которой женился. За десять месяцев после отъезда из Берлина она состарилась на десять лет. Длинными седыми немытыми космами висели отросшие волосы, глаза точно две потухшие лампочки. Она сидела на краю железной кровати, уставившись в зеленый линолеум, будто увлекательнее зрелища и не видела никогда. Похожа была бедняжка на жалкое чучело неведомой зверушки из коллекции музея на Рихард-Вагнер-штрассе.

После смерти отца Кирстен впала в состояние глубокой депрессии, стала много пить и разговаривать сама с собой. Сначала я предполагал, она считает, что я ее слушаю, но скоро с болью понял — нет, не тот случай. И потому обрадовался, когда она замолчала. Но беда в том, что она вовсе перестала говорить, и, когда стало очевидно, что она накрепко замкнулась в себе, я вызвал врача, и тот порекомендовал немедленную госпитализацию.

— У нее острая форма кататонической шизофрении, — такой диагноз поставил доктор Бублиц, психиатр, лечивший Кирстен, спустя неделю после ее госпитализации. — Заболевание довольно распространенное. После того, через что прошла Германия, чему тут удивляться? Почти пятая часть наших пациентов страдает от какого-то типа кататонии. У Нижинского, танцовщика и хореографа, такое же состояние, что и у фройляйн Хендлёзер.

Семейный врач семьи Кирстен, лечивший ее с самого детства, поместил Кирстен в госпиталь под девичьей фамилией (и, к моему раздражению, исправить эту ошибку не было никакой возможности, так что вскоре я перестал поправлять врача, когда он называл Кирстен — фройляйн Хендлёзер).

— Она поправится? — спросил я доктора Бублица.

— Трудно сказать.

— Ну а как Нижинский теперь?

— Прошел слух, что он умер, но слух оказался ложным. Он еще жив. Хотя и остается под наблюдением психиатров.

— Думаю, это и есть ответ на мой вопрос.

— О Нижинском?

— О моей жене.

Последнее время я редко видел доктора Бублица. В основном сидел рядом с Кирстен, причесывал ей волосы, иногда прикуривал для нее сигарету и вставлял ей в уголок рта; там сигарета и оставалась, пока я не вынимал ее, потухшую. Иногда от дыма, попадавшего ей в лицо, Кирстен смаргивала, и это было единственным признаком жизни, какой она подавала; отчасти потому я и совал ей сигарету. Случалось, я читал ей газету или книгу, а пару раз, когда дыхание у нее было слишком уж зловонным, даже чистил ей зубы. В этот раз я рассказывал ей про свои планы насчет отеля и себя.

— Мне надо что-то делать со своей жизнью. Не могу я больше оставаться в отеле. Иначе мы окажемся тут оба. Так что сегодня, после больницы, я отправлюсь к вашему семейному адвокату и выставлю отель на продажу. Потом я планирую занять немного денег под залог отеля у герра Коля в Вехсель-банке и начать на них собственный бизнес. Конечно, как частный детектив. У меня нет таланта управлять отелем. Полицейская работа — вот единственное, что я умею делать. Арендую офис и небольшую квартиру тут, в Швабинге, чтобы быть поближе к тебе. К тому же этот район Мюнхена, ты знаешь, всегда немного напоминал мне Берлин. И тут дешевле всего. Из-за разрушений после бомбежек. Было бы идеально найти помещение где-нибудь поближе к Вагмюллер-штрассе: там офисы Баварского Красного Креста и туда прежде всего обращаются люди, разыскивающие пропавших. Думаю, я сумею заработать на вполне приличную жизнь, занимаясь такими розысками.

Я и не рассчитывал, что Кирстен как-то отзовется, и, разумеется, она меня не разочаровала. Она по-прежнему не отрывала глаз от пола, точно моя новость была самой грустной из тех, что она услышала за много-много месяцев. Я примолк, закурил сигарету и глубоко затянулся, а потом смял ее о подошву башмака и сунул окурок в карман — грязи в палате хватало и без него.

— В Германии пропадает много людей, — добавил я. — Так же, как при нацистах. — Я покачал головой. — Не могу я дальше жить в Дахау. Тем более один. Сыт по горло, уже тошнит. Так себя чувствую, что впору ложиться сюда, в больницу, вместо тебя.

Я чуть было из собственной шкуры не выпрыгнул: соседка в палате вдруг визгливо, пронзительно расхохоталась. После чего повернулась лицом к стене и стояла так до конца моего посещения, раскачиваясь, словно старик-раввин. Может, она знала нечто, о чем я пока даже не догадывался? Говорят ведь, что безумие — это всего лишь способность заглянуть в будущее. И, знай мы будущее, пожалуй, кто угодно из нас завизжал бы. Главное в жизни — как можно дольше не позволять будущему вторгаться в настоящее.