Прочитайте онлайн Дорога на Аннапурну | 21 глава Песня для Аннапурны

Читать книгу Дорога на Аннапурну
4112+843
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

21 глава

Песня для Аннапурны

Онлайн библиотека litra.info

Долго ли, коротко ли, подошли мы к солнечным снегам и ледникам Аннапурны, где разливается неисчерпаемый в своих проявлениях умиротворенный свет, а Прежденебесное становится Посленебесным.

У границы ледяного пояса подули холодные ветры, притом что Солнце горело так, как если бы мы очутились в другой солнечной системе. Вершина Аннапурны сверкала на пронизанной лучами фиолетовой синеве.

Последними из могикан среди камней, покрытых инеем, росли желтая камнеломка, вереск и полынь. А уж на льду, на снегу исчезли и самые неприхотливые растения.

Я все хотела увидеть живой эдельвейс. Но, видимо, эдельвейс человеку дается только один раз. У меня есть засушенный эдельвейс, когда-то мне подарил его геолог и пиротехник Юра Дубков. Маленький белый цветок с плотными лепестками, бархатными листочками храню я на букве «Д» в телефонной книжке, как подтверждение, что Юра жил на этой Земле и был в меня влюблен.

Старая любовь без дна стала подниматься во мне из глубин, та, что совершала со мной долгое путешествие через жизни, века, тела и тела, обнимала дни и часы, вбирала минуты; угасшая любовь, как сурок из той песенки, неотступно следовала за мной — с ее миллионом исчезнувших лиц и смолкших голосов.

Однажды кто-то спросил Учителя, почему мы не помним наши прошлые рождения. Тот ответил: вы даже текущую жизнь еле-еле выдерживаете. Куда вам стерпеть свою скорбь в ее полном объеме?

А Лёня мне рассказывал, что хочет сделать художественный проект «Ландшафты моей памяти». И он уже придумал афоризм: «Память — это пустыня времени, которую мы населяем воображаемым».

— Я написал эту фразу, — говорит Лёня, — и мне захотелось подписать ее каким-нибудь великим философом. Я так и не понял, кто бы это мог быть.

— Разве все упомнишь? — любит говорить Лёня.

Поэтому он не помнит ничего.

Но моя мама Люся — нет. Она старается бережно сохранить в своей памяти то, что она туда погрузила. Для этого Люся даже хотела вступить в общество «Память».

— Но только не в эту «Память», — объясняла она, имея в виду печально известную антисемитскую компанию, — а в ту, где просто-напросто тренируют память.

Потом она пошла на крайнюю меру и купила лекарство — Мемория.

— У меня от него совершенно прояснилась голова! — радовалась Люся. — Спроси что хочешь!

Я спрашиваю:

— Олег?

— Янковский! — мгновенно отвечает Люся.

— Абдулов?

— Александр!

Но потом она позвонила мне и сказала, что «твой отец заснул только после передачи по телевизору, где люди бьют друг друга по лицу».

Правильно заметил Серёня, когда мы его спросили ранней весной в Уваровке, сажая салат и укроп:

— Ну, огородник? Что ты хочешь посадить?

— Я хочу посадить, — он ответил, — …ростки здравомыслия в этой семье.

И вот мы стоим посредине Аннапурны, и хотя по-прежнему глядим на нее, закинув головы, но все-таки — о, мама миа! — мы добрались до ее снегов!!! Меня переполняла благодарность к Аннапурне, позволившей мне и Лёне забраться на такую высоту.

Пусть мы лишь бродили у края этих прекрасных мест. Уж больно Гималаи — великая часть земного тела, но я ощущала их живую глубину и прочную вечность.

Мир тысячей способов завладевает тобой, говорил мне Сатпрем, так что легко забыть, что ты дышишь и умрешь. Но то краткое мгновение, когда ты сродни чистому дыханию перед необъятностью мира, это начало чего-то, что ЕСТЬ, что наполнено богатством расплавленного смысла, реальной жизнью и реальной радостью. Все остальное — шум, приключения и прочее.

Мы находились на середине горы, но на вершине блаженства.

Я прямо чувствовала, как освобождаюсь от конфликтов, болезней, препятствий и заблуждений, при этом насыщаясь потоками преображающих сил.

Тряпичный человечек Никодим тоже переживал настоящий момент во всем его великолепии — полностью восприимчивый и открытый — на гребне существования, который постоянно убегает под нашими ногами.

Ни мыслей, ни чувств, ни памяти — единственная секунда, когда он оторвался от всего от этого, слегка головокружительная.

И с ним был его Аркадий. Он был здесь, как воздух, небо и эти горы.

Аркадий, сшитый из старенького Люсиного белья, — голый, безразличный к мирской суете и вульгарному приобретательству, украшенный бисером, золотыми нитями и розовым шелком на особо нежных местах. Я случайно оставила его на подоконнике в туалете Центрального Дома Литераторов. И туалетная работница, найдя его, дрогнула: он был совсем живой. Охваченная ужасом перед сиянием и чистотой обнаженного человеческого тела, она выкинула его на помойку.

Все было у него как у людей — пальцы, стопы, яички, ну, и так далее, детально проработанные уши. Но, видимо, не до конца продуманно я начертила ему на ладонях линии судьбы.

Даже Лёня замер, повинуясь важности мгновения, и предался мечтам, но тотчас же вернулся с небес на землю. Я хотела его поцеловать. А он говорит:

— На морозе нельзя целоваться.

— Почему?

— Врачи не рекомендуют.

— А Велемир Хлебников сказал: «Вся наша Русь — поцелуй на морозе».

— Врачи Хлебникова не читали, — ответил Лёня и деловито устремился к горной хижине — Базовому Лагерю Аннапурны — обедать.

Онлайн библиотека litra.info

Так он шагал по снежной тропе, порывисто и безоглядно — я едва за ним поспевала, — видимо, торопился заказать чесночный суп. А я вспомнила индийского святого Ним Кароли Бабу по прозвищу Махараджи, в сущности, нашего современника. Махараджи обладал магической силой, которой в свое время навеки поразил человечество Иисус, накормив пятью хлебами сотни и сотни людей. В Гималаях ее называют «сидцхи (сила) Аннапурны».

Я уже говорила, Аннапурну здесь почитают как Божественную Мать, Богиню Зерна, Еды, Риса, кормящую всю вселенную. А тот, кто владеет сидцхами Аннапурны, может бесконечно раздавать пищу, и его запасы не оскудевают!..

Множество преданных Махараджи стали очевидцами, как он из маленького кулька — свернутого древесного листа щедро сыпал конфеты в каждую протянутую руку, угостив человек пятьдесят, а то и больше! Или как его ученик принес ему несколько апельсинов. В комнате сидели люди, Махараджи принялся их угощать. Кто-то рассказывал:

— Махараджи дал мне апельсин, я сунул его в правый нагрудный карман. Второй апельсин я положил в левый карман. Они так оттопыривались, что я стал похож на женщину! Он дал мне третий апельсин, и я положил его в карман брюк, четвертый в другой карман. А он все давал и давал, мне пришлось укладывать их под рубашкой — спереди и сзади. Он дал мне столько апельсинов, что я едва мог шевелиться! И я начал раздавать апельсины другим, удивленно бормоча: «Это самый лучший подарок, который я могу вам предложить!» Понятия не имею, где он раздобыл такую уйму апельсинов!

Другой вспоминал, как в 1966 году Махараджи с учениками сидел на берегу Ганги и велел принести из Ганга горшок воды. Затем он подержал ее немного в руках и попросил разлить по кружкам. Это было настоящее молоко.

Естественно, находясь посередине Аннапурны, я подумала, чесночный суп тут сейчас польется рекой. Но — правильно говорят у нас в Непале: не место красит человека, а человек место. Супа нам налили помалу, а обсчитали на сто рупий.

Мы с Лёней хлебали гималайский суп, и в голове у меня звучал голос Люси:

— У нас в Уваровке — просто «охотничий» домик. Год нас не было, приезжаем — печка сразу разожглась, на столе прошлогоднее варенье, свежайшее! А в холодильнике (отключенном) лежат яйца (с прошлого года) — как только что снесенные! Мы их сварили с Лёвочкой и съели.

Тут я увидела в углу гитару. И сказала:

— Я хочу спеть песню для Аннапурны.

— Пой, — величественно ответил Лёня.

— А ты это снимешь на видеокамеру.

— У меня сели батарейки, — ответил Лёня.

— Ерунда, — говорю. — Главное верить, что все получится. Вера двигает горами.

И действительно, все получилось. Теперь и мои дети, и внуки с правнуками, когда они придут на эту Землю, смогут лицезреть такую картину: как я, счастливая, обветренная, опухшая, глаза как щелочки, сижу в красных клетчатых штанах на рюкзаке — за мной заснеженная Аннапурна обрывается в глубокую синь небес, над головою моей — кружат орлы… А я замерзшими пальцами пробую металлические струны и объявляю — буквально на весь мир:

— Посвящаю эту песню двум Юриям Иосифовичам — Юрию Визбору и Юрию Ковалю!

И пошла, пошла лирическим перебором, ударила по струнам, грянула песнь, стяжавшую неописуемую славу, посвященную когда-то Визбором Люсиной подруге Валябе — Валентине Петровне Минаевой:

— Лыжи у печки стоят, Гаснет закат за горой!..

В моем далеком детстве Визбор приезжал к нам на дачу в Кратово, он учил меня кататься на трехколесном велосипеде, именно ему я обязана прозвищем Курица, и первая песня, которую я запела в жизни, его: «Я кровать твою воблой обвешаю!»

А чем я обязана писателю Юрию Ковалю — так, слету, и не скажешь. То ли этой фразой, на ходу оброненной по пути в «винный», когда мы шли из его мастерской по берегу Яузы:

— Проза должна быть такой, чтобы хотелось поцеловать каждую написанную строчку…

То ли вот этим советом, которым не знаешь, как и воспользоваться:

— Пишите о вечном — вечными словами…

То ли тем, что сам он никогда не стремился в Гималаи. Но зато любил забираться на Цыпину гору в Вологодской области, там высота всего-то двести метров, а видно, говорил Коваль, оттуда всю Россию.