Прочитайте онлайн Долина Виш-Тон-Виш | ГЛАВА XXIX

Читать книгу Долина Виш-Тон-Виш
2912+3483
  • Автор:
  • Перевёл: М. З. Вольшонок
  • Язык: ru

ГЛАВА XXIX

Постой немного; есть еще кое-что.

«Венецианский купец»

Поменяем место действия. Читатель перенесется из долины Виш-Тон-Виш в глубину густого и темного леса.

Можно подумать, что такие сцены слишком часто описывались, чтобы нуждаться в повторении. Однако, поскольку не исключено, что эти страницы могут попасть в руки тех, кто никогда не покидал пределы более старых территорий Штатов, постараемся дать им хотя бы слабое представление о том, как выглядит место, куда наш долг велит перенести действие повествования.

Хотя подразумевается, что неживая, как и живая, природа имеет свои границы существования, жизнь дерева не имеет определенного и общего предела. Дуб, вяз и липа, быстро растущий платан и высокая сосна — у каждого из них свои законы, регулирующие рост, размер и долголетие. Благодаря такой заботе природы дикая поросль, несмотря на многие последующие перемены, всегда находится на уровне, наиболее близком к совершенству, ибо пополнение так незначительно и постепенно, что ее характер сохраняется.

Американский лес представляет высшую степень величавого покоя. Поскольку природа никогда не совершает насилия в отношении собственных законов, почва производит на свет растение, чей рост она наилучшим образом способна поддержать, и нечасто глаз разочаровывает зрелище хилой растительности. Как будто среди деревьев всегда происходит благородное соперничество, которого нельзя найти у других семейств, если им предоставляют влачить существование в одиночестве среди полей. Каждое пробивается к свету, и таким образом получается равенство массы и сходство формы, едва ли составляющие их отличительные черты. Результат легко вообразить. Под арочными сводами теснятся тысячи высоких, без единой трещины колонн, поддерживающих сплошной и трепещущий шатер из листьев. Внизу нескончаемое царство приятного полумрака и внушительной тишины, тогда как вне его кажется, что атмосфера покоится на облаке из листвы.

В то время как блики света играют на изменчивой поверхности верхушек деревьев, землю окрашивает затененный и мало меняющийся тон. Безжизненные и покрытые мхом овраги, взгорья под покровом разложившейся растительности, кладбища давно отживших поколений деревьев, ямы, оставленные падением выкорчеванных стволов, темные грибы, плодящиеся вокруг сгнивших корней готовых упасть деревьев и немногочисленные стройные, хрупкие и невысокие растения, предпочитающие тень, — вот что составляет картину внизу. Все в целом смягчается свежестью, доставляющей летом удовольствие не меньше, чем подземный свод, не обладая его холодящей сыростью. Посреди этой мрачноватой уединенности редко слышны шаги человека. Покой земли нарушают лишь промелькнувший олень или неторопливо бегущий лось, а на значительном удалении можно встретить грузного медведя или прыгучего кугуара, сидящего на ветвях какого-нибудь почтенного дерева. Бывает, что встречаются стаи голодных волков, бегущих по следу оленя. Но это скорее исключения на фоне безмолвия этих мест, чем непременные детали картины. Даже птицы, как правило, безгласны, а когда они все-таки нарушают тишину, эта дисгармония соответствует характеру дикого места их обитания.

В такой обстановке два человека усердно прокладывали себе путь на следующий день после только что описанного вторжения. Они привычно шли друг за другом, причем тот, что был помоложе и поэнергичнее, указывал дорогу среди однообразия леса так же аккуратно и так же решительно, как моряк правит курс по шири вод с помощью стрелки компаса. Шедший впереди был худощав, ловок и не казался уставшим, а шагавший позади был человеком крупного телосложения, чья поступь выдавала меньшее знание леса и, возможно, некоторый недостаток природной силы.

— Твой глаз, наррагансет, как безошибочный компас для рулевого, а твои ноги как неутомимый боевой конь, — сказал последний, уперев приклад своего мушкета в конец гнилого бревна и прислонясь к его стволу для опоры. — Если ты встаешь на тропу войны с таким же усердием, как исполняешь наше миролюбивое поручение, колонистам следует бояться твоей неприязни.

Второй обернулся и, не снимая ружья, покоившегося у него на плече, ответил, указав на несколько деревьев:

— Мой отец — этот самый платан; он опирается на молодой дуб. Конанчет — прямая сосна. В седых волосах много хитрости, — добавил вождь, сделав несколько шагов вперед, пока его палец не лег на руку Смиренного. — Могут ли они назвать час, когда мы будем лежать под мхом, как мертвый болиголов?

— Это превосходит мудрость человека. Хватит и того, сахем, если, упавши, мы сможем искренне сказать, что земля, накрытая нашей тенью, достаточно хороша для нас. Твои кости будут лежать в земле, по которой ходили твои предки, а мои пусть белеют под сводами какого-нибудь угрюмого леса.

Спокойное лицо индейца исказилось. Зрачки его темных глаз сузились, ноздри раздулись, выпуклая грудь вздымалась, но затем все успокоилось подобно ленивому океану после бесплодного усилия вздыбить свои воды разбухшей волной во время общего штиля.

— Огонь стер следы мокасин моих отцов на земле, — сказал он с умиротворенной, хотя и горькой, улыбкой, — и мои глаза не могут их отыскать. Я умру под тем пологом, — он показал сквозь просвет в листве на синее пятно неба, — и падающие листья покроют мои кости.

— Зато Господь связал нас новыми узами дружбы. Вон там тисовое дерево и тихое кладбище вдалеке, где поколения моего народа спят в своих могилах. Место, белое от камней с именами…

Смиренный внезапно замолчал, а когда поднял глаза и взглянул на своего спутника, то успел заметить, как любознательный интерес последнего вдруг сменился холодной замкнутостью и как вежливо индеец переменил тему разговора.

— За тем холмиком есть вода. Пусть мой отец попьет и подкрепится, чтобы он дожил до того времени, когда сможет лежать в вырубках.

Второй кивнул, и они молча проследовали к этому месту. По времени, затраченному на требуемый отдых, могло показаться, что путники проделали долгую и далекую дорогу. Однако наррагансет ел более умеренно, чем его спутник, ибо казалось, что его душу гнетет груз, гораздо более обременительный, чем усталость, которую претерпевало тело. Тем не менее внешне хладнокровие мало ему изменило, ибо во время молчаливой трапезы он сохранял вид скорее достойного воина, нежели человека, на поведение которого может сильно повлиять душевная скорбь. Умиротворив природу, оба поднялись и продолжили свой путь через непроходимый лес.

Примерно с час после того, как они покинули ключ, наши путешественники двигались быстро, не отвлекаясь каким-либо мимолетным впечатлением или временной остановкой. Однако к концу этого часа быстрота шага Конанчета стала убывать, а его взгляд, прежде постоянно устремленный вперед, начал блуждать в какой-то нерешительности.

— Ты потерял те тайные знаки, благодаря которым мы так далеко проложили себе путь в лесу, — заметил его спутник. — Одно дерево похоже на другое, и я не вижу никаких различий в этой дикой природе. Но если ты заблудился, мы можем на самом деле потерять надежду добраться до цели.

— Вот орлиное гнездо, — возразил Конанчет, указывая на названный предмет, расположившийся на верхних побелевших ветвях засохшей сосны, — и мой отец может видеть дерево Совета — этот дуб, но здесь нет вампаноа!

— В этом лесу много орлов, и этот дуб не единственный среди себе подобных. Твои глаза обманулись, сахем, и какой-то ложный знак сбил нас с пути.

Конанчет внимательно посмотрел на своего спутника. Спустя минуту он спокойно ответил:

— Разве мой отец когда-нибудь ошибался тропой, идя от своего вигвама к месту, откуда он смотрел на дом своего Великого Духа?

— Эта хоженая тропа — иное дело, наррагансет. Мои ноги истоптали скалу за множество раз, да и расстояние было всего ничего. Но мы прошли не одну лигу леса, и наш путь лежал через ручьи и холмы, через заросли и болота, где зрение человека неспособно обнаружить даже малейшего признака присутствия людей.

— Мой отец стар, — почтительно сказал индеец. — Его глаз не так остер, как тогда, когда он снял скальп Великого Вождя, иначе он заметил бы отпечаток мокасин. Взгляни! — Он показал спутнику след человеческой ноги, едва различимый по тому, как располагались опавшие листья. — Скала истерта, но она тверже, чем почва. Она не может рассказать по своим отметинам, кто проходил или когда.

— Здесь и вправду есть то, что при желании можно принять за отпечаток мужской ноги. Но он всего один и может быть случайной игрой ветра.

— Пусть мой отец посмотрит в обе стороны, и он увидит, что здесь прошло племя.

— Возможно, это и правда, хотя мои глаза не могут обнаружить того, что ты хочешь показать. Но если здесь прошло племя, то пойдем дальше.

Конанчет покачал головой и растопырил пальцы обеих ладоней, изобразив радиусы круга.

— Ага! — сказал он, еще не успев многозначительно ответить жестами. — Вот и мокасины!

Смиренный, так часто и так недавно ополчавшийся на дикарей, невольно стал искать затвор своего карабина. У него был угрожающий вид и поза, хотя его блуждающий взгляд не мог заметить ничего, что вызывало бы тревогу.

Не то Конанчет. Его более острый и более опытный глаз вскоре уловил беглый силуэт направлявшегося к ним воина, временами скрытого стволами деревьев, чьи шаги по опавшим листьям первыми выдали его приближение. Сложив руки на обнаженной груди, вождь наррагансетов ожидал его прихода в позе спокойного достоинства. Он не произнес ни звука, и ни один мускул не дрогнул на его лице, пока ладонь не легла на его руку и подошедший ближе не произнес дружеским и уважительным тоном:

— Молодой сахем пришел навестить своего брата?

— Вампаноа, я шел по твоим следам, чтобы твои уши услышали, что скажет бледнолицый.

Третьим лицом в этой беседе был Метаком. Он бросил надменный и злобный взгляд на незнакомца, а затем, вновь обретя спокойствие, обернулся к своему товарищу по оружию, чтобы ответить.

— Считал ли Конанчет своих юношей с тех пор, как они возвысили клич войны? — спросил он на языке аборигенов. — Я видел, как многие ушли в поля и не вернулись. Пусть белый человек умрет!

— Вампаноа, его привел вампум сахема. Я не пересчитывал своих юношей, но я знаю, что они достаточно сильны, чтобы утверждать, что то, что их вождь обещал, будет сделано.

— Если йенгиз — друг моего брата, то он желанный гость. Вигвам Метакома открыт, пусть он войдет в него.

Филип сделал им знак следовать за собой и зашагал впереди к месту, которое назвал.

Место, выбранное Филипом для своего временного становища, подходило для такой цели. По одну его сторону чаща была гуще обычного; крутой и высокий утес защищал и прикрывал его тыл. Пресный широкий ручей шумел над обломками, с течением времени падавшими с обрыва перед лагерем, а в направлении садящегося солнца ураган проделал длинную и унылую просеку в лесу. Несколько хижин из хвороста прислонились к подножию холма, а скудные орудия домашнего хозяйства были разбросаны среди жилищ дикарей. Весь отряд не насчитывал и двадцати человек, ибо, как было сказано, вампаноа последнее время больше действовали через своих союзников, чем собственными силами.

Вскоре все трое сидели на утесе, подножие которого омывал быстрый поток падающей воды. Несколько индейцев с угрюмым и злобным видом издалека следили за совещанием.

— Мой брат шел по моему следу, чтобы мои уши смогли услышать слова йенгиза, — начал Филип, выдержав достаточную паузу, чтобы избежать обвинения в любопытстве. — Пусть говорит.

— Я пришел один в логово льва, неугомонного и беспощадного вождя дикарей, — возразил смелый изгнанник, — чтобы ты мог услышать слова мира. Почему сын стал смотреть на действия англичан совсем иначе, чем его отец? Массасойт был другом преследуемых и стойких пилигримов, взалкавших отдыха и убежища в этом Вифлееме веры. Но ты ожесточил свое сердце против их мольбы и жаждешь крови тех, кто не желает тебе зла. Несомненно, твоей натуре присущи гордыня и заблуждения тщеславия, как и всему твоему народу, и ради суетной славы твоего имени и племени кажется необходимым сражаться против людей иного происхождения. Но знай, что есть Тот, кто господин всего здесь на земле, как и Царь Небесный! Ему приятно, чтобы сладкий фимиам поклонения поднимался из глубины дикой природы. Его воля — закон, и тот, кто станет противиться, лишь роет себе яму. Так что прислушайся к миролюбивым советам о том, что землю можно поделить по справедливости, чтобы удовлетворить нужды каждого, а страну подготовить для воскурений с алтаря.

Увещевание было произнесено глубоким и почти потусторонним голосом и с горячностью, вероятно усиленной напряженным и горестным размышлением последнего времени по поводу своих взглядов и ужасных сцен, участником которых он так недавно был. Филип слушал с отменной вежливостью индейского вельможи. Каким бы непонятным ни был смысл слов оратора, его лицо не обнаружило никакого проблеска нетерпения, а губы — насмешливой улыбки. Напротив, благородная и величественная серьезность царила в каждой черте. И как бы ни был он невежествен в отношении того, что хотел сказать другой, его внимательный взгляд и склоненная голова выражали всяческое желание понять.

— Мой бледнолицый друг говорил очень мудро, — сказал он, когда тот умолк. — Но он слабо видит в этих лесах: он слишком много сидит в тени; его глаза лучше видят на вырубке. Метаком не хищный зверь. Его клыки поистерлись; его ноги устали от ходьбы; он не может совершить дальний прыжок. Мой бледнолицый брат хочет поделить землю. Зачем заставлять Великого Духа делать свою работу дважды? Он дал вампаноа их охотничьи земли и места на соленом озере, чтобы ловить себе рыбу и моллюсков, и он не забыл своих детей — наррагансетов. Он поместил их посреди воды, потому что увидел, что они умеют плавать. Разве он забыл про йенгизов? Или поместил их в болоте, где они превратились бы в лягушек и ящериц?

— Язычник, мой голос никогда не станет отрицать даров моего Бога! Его рука привела моих предков в плодородную землю, богатую добрыми плодами мира сего, счастливо расположенную, опоясанную озерами и урожайную. Счастлив тот, кому оправданием может послужить дом, построенный в его пределах.

Пустая бутыль из тыквы лежала на утесе рядом с Метакомом. Наклонившись над потоком, он наполнил ее водой до краев и подержал сосуд перед глазами своих собеседников.

— Смотри, — сказал он, указывая на ровную поверхность жидкости, — столько Великий Дух велел ей вмещать. Теперь, — добавил он, зачерпнув ладонью другой руки из ручья и вылив горсть в бутыль, — теперь мой брат знает, что некоторое количество должно вылиться. Вот так и с его страной. В ней больше нет места для моего бледнолицего друга.

— Если бы я пытался обмануть твои уши этими россказнями, я бы поселил лживость в своей душе. Нас много, и мне жаль, что о некоторых из нас приходится говорить, что они похожи на тех, кому имя — «легион». Но сказать, что уже нет места для всех, чтобы умереть там, где они родились, — значит говорить заведомую неправду.

— Земля йенгизов хорошая, очень хорошая, — возразил Филип, — но их юношам нравится та, что еще лучше.

— Твоя натура, вампаноа, не способна понять мотивы, что привели нас сюда, и наш разговор становится бесполезным.

— Мой брат Конанчет — сахем. Листья, опадающие с деревьев его страны в сезон холода, ветер заносит в мои охотничьи земли. Мы соседи и друзья, — заявил он, слегка наклонив голову в сторону наррагансета. — Когда скверный индеец бежит с островов к вигвамам моего народа, его секут и отсылают обратно. Мы держим тропу между нами открытой только для честных краснокожих людей.

Филип говорил с презрительной усмешкой, которую его обычное величественное поведение не скрыло от его союзника вождя, хотя она была такой слабой, что полностью ускользнула от внимания того, кто стал объектом его сарказма. Конанчет встревожился и в первый раз за время диалога нарушил молчание.

— Мой бледнолицый отец — храбрый воин, — заметил молодой сахем наррагансетов. — Его рука сняла скальп Великого сагамора его народа!

Выражение лица Метакома мгновенно изменилось. Вместо иронического презрения, которое изображали его губы, оно стало серьезным и почтительным. Он пристально вгляделся в твердые и обветренные черты своего гостя. И вполне вероятно, что слова более любезные, чем сказанные им до тех пор, слетели бы с его уст, если бы в этот момент молодой индеец, сидевший в карауле на вершине утеса, не подал сигнал, что кто-то приближается. И Метаком, и Конанчет, казалось, восприняли этот крик с некоторым беспокойством. Однако ни тот, ни другой не встал, и ни один из них не обнаружил такого доказательства тревоги, которое означало бы более глубокий интерес к помехе, чем естественным образом могли вызвать обстоятельства. Вскоре стал виден воин, вошедший в лагерь со стороны леса, лежавшего, как было известно, в направлении Виш-Тон-Виша.

В ту минуту, как Конанчет увидел личность вновь прибывшего, его взгляд и поза обрели прежнее спокойствие, хотя взгляд Метакома еще оставался хмурым и недоверчивым. Разница в поведении вождей, однако, была недостаточно сильна, чтобы ее заметил Смиренный, собиравшийся завершить разговор, когда вновь прибывший прошел мимо группы воинов в лагерь и уселся около них на камень, лежавший так низко, что вода омывала его ступни. По обычаю, некоторое время индейцы даже не приветствовали друг друга, и все трое, казалось, рассматривали этот приход как вещь привычную. Но беспокойство Метакома ускорило общение, сократив паузу.

— Мотукет, — сказал он на языке их племени, — потерял след своих друзей. Мы подумали, что вороны бледнолицых) подбирают его кости!

— На его поясе не было скальпа, и Мотукету было стыдно, что его видели среди юношей с пустыми руками.

— Он помнил, что слишком часто возвращался, не поразив смертельного врага, — ответил Метаком, вокруг твердого рта которого таилось выражение плохо скрываемого презрения. — А сейчас он одолел воина?

Индеец, бывший просто человеком более низкого положения, поднял трофей, висевший у него на поясе, чтобы показать его вождю. Метаком взглянул на внушающий отвращение предмет со спокойствием и почти с интересом, с каким знаток рассматривал бы какой-нибудь древний памятник победы прежних веков. Он продел палец в отверстие в коже, а потом, заняв прежнее положение, сухо заметил:

— Пуля попала в голову. Стрела Мотукета причиняет мало вреда!

— Метаком никогда не смотрел на юношу как друг, с тех пор как брат Мотукета был убит.

Взгляд, который Филип бросил на эту мелкую сошку из своего стана, хотя и не был лишен подозрительности, был исполнен царственного и дикарского презрения. Белый свидетель не мог понять разговора, но недовольство и беспокойные взгляды обоих слишком явно показывали, что диалог был далеко не дружественным.

— У сахема разногласия с его юношей, — заметил он, — и из этого он может понять природу того, что побуждает многих покинуть страну своих отцов под восходящим солнцем ради этой глуши на западе. Если теперь он готов слушать, я коснусь далее порученного мне дела и остановлюсь более подробно на предмете, который мы затронули лишь слегка.

Филип проявил внимание. Он улыбнулся гостю и даже кивнул в знак согласия с предложением. В то же время его острый взгляд, казалось, читал в душе своего подчиненного сквозь завесу его угрюмого лица. Как бы играя, пальцы его правой руки переместили оружие с груди к бедру, словно им не терпелось схватить нож, чья рукоять из оленьего рога лежала всего в нескольких дюймах от них. Однако его поведение в отношении белого человека оставалось сосредоточенным и полным достоинства. Последний снова собрался заговорить, когда своды леса внезапно взорвались залпами мушкетов. Все в лагере и близ него вскочили на ноги при хорошо знакомом звуке и тем не менее пребывали в неподвижности, словно там было установлено множество темных, но живых статуй. Послышался шелест листьев, а затем тело молодого индейца, стоявшего на посту на утесе, скатилось к краю обрыва, откуда упало, как бревно, на упругую крышу одного из жилищ внизу. Из леса позади лагеря исторгся крик, среди деревьев прогремел залп, и сверкающий свинец просвистел в воздухе, со всех сторон срезая ветки с подлеска. Еще два вампаноа покатились по земле в смертельной агонии.

Голос Аннавона послышался в лагере, и в следующее мгновение это место опустело.

В этот ошеломляющий и страшный момент четыре человека возле потока оставались недвижимы. Конанчет и его друг-христианин схватились за оружие, но скорее как люди, прибегающие к средствам зашиты в минуты большой опасности, чем преисполненные агрессивной враждебности. Метаком, казалось, пребывал в нерешительности. Привыкший получать и преподносить сюрпризы, столь опытный воин не мог находиться в замешательстве, однако колебался, какого поведения следует придерживаться. Но когда Аннавон, находившийся ближе к месту событий, подал сигнал к отступлению, он прыгнул в направлении возвратившегося воина и одним ударом своего томагавка размозжил голову предателю. Жертва и вождь обменялись взглядами, полными звериной мести и неугасимой, хотя и напрасной, ненависти, пока первый лежал на утесе, хватая ртом воздух, и тогда второй повернул назад и поднял окровавленное оружие над головой белого человека.

— Вампаноа, нет! — сказал Конанчет громовым голосом. — Наши жизни неразделимы.

Филип медлил. Жестокие и опасные страсти боролись в его груди, но обычное хладнокровие хитрого политика тех лесов возобладало. Даже в момент этой кровавой и тревожной сцены он улыбнулся своему сильному и бесстрашному молодому союзнику, а затем, указав на самые глубокие тени леса, пустился в их сторону с быстротой оленя.