Прочитайте онлайн Долина Виш-Тон-Виш | ГЛАВА XXVIII

Читать книгу Долина Виш-Тон-Виш
2912+3472
  • Автор:
  • Перевёл: М. З. Вольшонок
  • Язык: ru

ГЛАВА XXVIII

Он алчет крови, ибо кровь — за кровь.

«Макбет»

Посетителями были доктор Эргот, достопочтенный Мик Вулф, лейтенант Дадли и Рейбен Ринг. Контент застал этих четверых сидящими в соседней комнате с серьезным и невозмутимым видом, не уступавшим самообладанию Совета индейцев. Его встретили степенными и сдержанными приветствиями, все еще нередко принятыми в общении жителей восточных штатов нашей республики, заслуживших там, где их мало знают, репутацию людей, которым недостает более деятельного чувства добросердечия. Но то был век подчеркнуто возвышенных учений, самоограничения и сурового нравственного контроля, и большинство людей считало заслугой проявлять по любому поводу господство духа над простыми низменными импульсами. Обычай, родившийся из преувеличенных представлений о духовном совершенстве, с тех пор превратился в привычку, хотя и ослабленную влиянием времени, но все еще существующую, что часто ведет к ошибочной оценке человека.

При появлении хозяина дома наступило чинное молчание, в некотором роде похожее на то, что предшествует общению аборигенов. Наконец лейтенант Дадли, физическое естество которого, вероятнее всего вследствие своей массы, превышало обычное соотношение с менее материальной частью, проявил некоторые признаки нетерпения в желании, чтобы священнослужитель перешел к делу. Получив такое напоминание или, возможно, понимая, что сделана достаточная уступка достоинству человеческой природы, Мик отверз уста и заговорил.

— Капитан Контент Хиткоут, — начал он с той туманной затейливостью речи, которую опыт сделал почти неотделимой от всех его выступлений. — Капитан Контент Хиткоут, это был день ужасающих испытаний и благодатных преходящих даров. Язычники сурово уязвлены рукой верующих, а верующие принуждены платить пеню за недостаток веры в виде нашествия дикарской силы. Азазелю было позволено хозяйничать в нашей деревне, а легионам грешников привольно чувствовать себя на наших полях, и все же Господь вспомнил о своем народе и провел его через испытание кровью, столь же опасное, сколь переход избранного им народа через воды Чермного моря.

Есть причина печалиться и есть причина радоваться этому проявлению его воли: печалиться, что мы заслужили его гнев, и радоваться, что было проявлено достаточно искупающей милости, чтобы спасти Гоморру наших сердец. Но я говорю с человеком, искушенным в делах духовных и прошедшим школу превратностей мирской жизни, так что нет нужды в дальнейшем разговоре, дабы усилить его участие. Поэтому мы обратимся к более безотлагательным и мирским делам. Все ли из твоих домочадцев вышли невредимыми из тяжких испытаний этого кровавого дня?

— Хвала Господу, что такова была его воля. Не считая скорби, поразившей нас трауром по поводу друзей, удар лишь слегка пал на меня и моих близких.

— Ты свое отбыл. Отец не наказывает, пока жива память о прежних наказаниях. Но здесь сержант Ринг с сообщением, которое может потребовать твоего мужества и твоей мудрости.

Контент обратил свой спокойный взгляд на йомена в ожидании, что тот скажет. Рейбен Ринг, человек многих твердых и ценных качеств, вероятнее всего, в тот самый момент выполнял бы воинские обязанности мужа своей сестры, владей он так же речью. Но его способности выражались скорее в поступках, чем в речах, и волна популярности вследствие этого коснулась его меньше, чем это произошло бы в обратном случае. Но в данный момент было необходимо преодолеть природную неразговорчивость, так что не пришлось долго ждать, пока он ответил на вопрошающий взгляд своего командира.

— Капитан знает, как мы отделали дикарей на южном краю долины, и нет нужды вдаваться в детали. Двадцать шесть краснокожих убиты в лугах, помимо того, что гораздо больше покинули поле на руках своих друзей. Что до наших людей, то есть несколько раненых, но все вернулись на собственных ногах.

— Это хорошо, судя по тому, как было дело.

— Еще был отряд, посланный прочесать лес по следам индейцев, — продолжал Рейбен, не обратив внимания на то, что его прервали. — Разведчики ходили на дело парами, а под конец люди вели поиск поодиночке, и я в том числе. Два человека, о которых речь…

— О ком ты говоришь?

— Два человека, о которых речь, — повторил тот, продолжая прямолинейный способ изложения событий и явно не считаясь с необходимостью связывать нити своего сообщения. — Люди, о которых я говорил святому отцу и лейтенанту…

— Продолжай, — сказал Контент, понимая ход мысли своего земляка.

— После того как один из этих людей расстался с жизнью, я не видел причины делать день кровавей, чем он был, тем более что Господь пожелал начать его с милосердия, пролив свои щедроты на мой собственный дом. С мыслью, что поступаю правильно, я связал второго и отвел в вырубки.

— Ты захватил пленного?

Губы Рейбена едва шевельнулись, еле слышно пробормотав подтверждение. Но лейтенант Дадли взял на себя дальнейшие разъяснения, а то, на чем прервал рассказ его родственник, позволило сделать это достаточно понятно.

— Как доложил сержант, один из язычников убит, а другой снаружи ожидает решения своей судьбы.

— Я полагаю, нет желания причинить ему вред, — сказал Контент, обводя тяжелым взглядом своих собеседников. — Нынешняя стычка натворила достаточно в нашем поселении. Сержант имеет право требовать как трофей скальп убитого, но к тому, кто жив, пусть будет проявлено милосердие!

— Милосердие — это качество небесного происхождения, — заметил Мик Вулф, — и не должно извращаться, чтобы не ущемить целей небесной мудрости. Азазель не должен восторжествовать, хотя племя наррагансетов следовало бы смести метлой истребления. Право, мы согрешающий и впадающий в заблуждения род, капитан Хиткоут. И тем больше поэтому необходимо, чтобы мы подчинялись, не противясь, внутренним наставлениям, взращенным в нас по милости Божией, дабы указать путь нашего долга…

— Я не могу согласиться пролить кровь теперь, когда стычка прекратилась, — поспешно прервал Контент. — Хвала Провидению! Мы победили, и пора прислушаться к голосу милосердия.

— Таковы заблуждения близорукого ума! — возразил священник, в мутных запавших глазах которого блестели отсветы чрезмерно взвинченного и лукавого духа. — Все кончилось хорошо, и мы не смеем без смертельной опасности подвергать сомнению то, что нам подсказывают небесные щедроты. Но здесь нет речи о том, чтобы казнить пленника, ибо он предназначен послужить гораздо более великому делу, чем любое, зависящее от его жизни или смерти. Язычник пожертвовал своей свободой без особой борьбы, и у него есть предложения, которые могут привести нас к выгодному завершению трудов нынешнего дня.

— Если он может помочь в чем-то, что уменьшит гибельность и бесчинства этой беспощадной войны, он не найдет более расположенного слушателя, чем я.

— Он заявляет, что способен оказать эту услугу.

— Тогда ради Бога! Пусть его приведут сюда, и мы посоветуемся насчет его предложений.

Мик сделал знак сержанту Рингу, и тот покинул помещение, возвратясь через минуту в сопровождении пленника. Индеец был одним из смуглых дикарей со злобным взглядом, обладающих большинством низменных свойств, порождаемых условиями их жизни, и немногими возмещающими эти недостатки качествами или вовсе без оных. У него был угрюмый и недоверчивый взгляд, выражающий равно опасение и мстительность, тело средней степени совершенства, оставляющего так же мало места для восхищения, как и для осуждения, а одежда такова, что выдавала в нем одного из тех, кого можно отнести к второразрядным воинам. Однако выражением своего лица, невозмутимостью походки и подконтрольностью всех движений он обнаруживал манеру держаться, редко изменяющую его народу, если только слишком частое общение с белыми людьми не начнет разрушать их характерные черты.

— Вот наррагансет, — сказал Рейбен Ринг, заставив своего пленника встать в центре комнаты. — Он не вождь, как можно убедиться по его невзрачному виду.

— Если он исполнит то, о чем здесь шла речь, его ранг мало что значит. Мы стараемся остановить потоки крови, текущие как проточная вода в этих благословенных колониях.

— Он это сделает, — подтвердил священник, — а не то мы заставим его ответить за нарушение обета.

— Каким же образом он намерен помочь остановить работу смерти?

— Путем отдачи жестокого Филипа и его дикарского союзника, бродяги Конанчета, в руки правосудия. Когда эти вожди будут истреблены, в наш храм можно будет войти с миром и глас благодарения вновь вознесется в нашем Вифлееме, не прерываемый безбожным вторжением криков дикарей.

Контент вздрогнул и даже отступил на шаг, услышав, каков характер предлагаемого способа замирения.

— А где гарантия такого хода дела, буде этот человек говорит правду? — спросил он голосом, достаточно выдававшим его сомнения по поводу уместности такой меры.

— Нас оправдывает закон, нужды страждущего народа и слава Божия, — сухо возразил священнослужитель.

— Это выходит за пределы благоразумного исполнения доверенной мне власти. Я не люблю брать на себя такую большую власть без письменных полномочий на ее исполнение.

— Это возражение вызвало некоторое затруднение и в моей собственной душе, — заметил лейтенант Дадли. — И поскольку оно заставило работать мысли, возможно, то, что я хочу предложить, встретит одобрение капитана.

Контент знал, что его давний слуга, хотя часто и бывал груб в своих поступках, в глубине души — человек с отзывчивым сердцем. С другой стороны, с трудом признаваясь в этом самому себе, он питал тайный страх в отношении чрезмерно пылких чувств своего духовного руководителя. И как следствие, он воспринял вмешательство Ибена с нескрываемой благодарностью.

— Говори откровенно. Когда люди держат совет по делу такой важности, каждый отвечает за себя.

— Так вот, это дело можно устроить без затруднений, похоже, смущающих капитана. У нас есть индеец, который предлагает провести отряд через леса к пристанищу кровавых вождей, а там дело будут решать мужество и благоразумие.

— В чем же ты предлагаешь отступить от уже сделанных предложений?

Лейтенант Дадли достиг своего нынешнего чина, не преминув обрести соответствующей доли осторожности, часто, как считают, придающей достоинство чувствам должностного лица. Отважившись высказать мнение, уже изложенное, пусть туманно, перед своими слушателями, он терпеливо выжидал, как оно подействует на его начальника. А последний серьезным и недоумевающим выражением своего лица не меньше, чем только что заданным вопросом, обнаружил, что все еще пребывает в неясности, какое же средство хочет подсказать его подчиненный.

— Я думаю, что больше не будет необходимости захватывать пленных, — пояснил Ибен, — поскольку тот, что имеется, способен породить затруднения на наших советах. Если и есть в колонии какой-то закон, гласящий, что люди должны сражаться по-благородному, в открытом бою, то об этом законе мало вспоминают в обиходе. И хотя я не претендую на мудрость законодателей, я беру на себя смелость добавить: об этом законе прекрасно можно забыть, пока не будет подавлен этот мятеж дикарей.

— Мы имеем дело с врагом, который никогда не внемлет мольбе о пощаде, — заметил Мик Вулф, — и хотя милосердие есть плод христианских качеств, имеется долг больший, нежели любая земная обязанность. Мы не более чем слабые и ничтожные орудия в руках Провидения, и как таковые наши души не должны очерстветь по отношению к нашим внутренним побуждениям. Если бы в поступках язычников можно было найти свидетельство лучших чувств, мы могли бы питать надежды на завершение дела. Но силы тьмы еще свирепствуют в их сердцах, а нас научили верить, что дерево узнается по его плодам.

Контент сделал всем знак дождаться своего возвращения и покинул комнату. В следующую минуту он ввел свою дочь в центр кружка. Несколько встревоженная молодая женщина прижимала к груди спеленутого сына, робко глядя на суровые лица жителей пограничья и в страхе отведя глаза, когда ее торопливый взгляд встретился с запавшим, пристальным, исступленным и тем не менее уклончивым взглядом достопочтенного мистера Вулфа.

— Ты сказал, что дикари никогда не прислушиваются к мольбе о пощаде. Вот живой свидетель, что ты говорил заблуждаясь. Несчастье, когда-то постигшее мою семью, известно всякому в этом поселении. Ты видишь в этом трепещущем создании нашу любимую дочь, о которой мы так долго скорбели. Оплаканная моим семейством снова с нами. Наши сердца были разбиты, теперь они снова возрадовались. Господь вернул наше дитя!

Голос отца был насыщен глубоким пафосом, задевшим большинство его слушателей, хотя каждый выразил свои чувства в манере, отвечавшей его собственному душевному складу. Душа священника была тронута, и вся энергия его суровых принципов обратилась на то, чтобы удержаться от проявления слабости, которую он посчитал бы умалением своего духовного воспарения. Поэтому он сидел молча, сложив руки на коленях, и выдавал борьбу с пробудившимся сочувствием, только крепче сжимая перекрещенные пальцы, а также невольным подергиванием лицевых мускулов. Дадли позволил радостной улыбкой осветить свое широкое открытое лицо, а врач, до этого остававшийся просто слушателем, произнес несколько тихих слов восхищения по поводу физического совершенства существа, стоявшего перед ним, вкупе с неким проявлением чувства природной доброты.

Рейбен Ринг оказался единственным человеком, открыто обнаружившим настоящий интерес к обретению вновь потерянной женщины. Здоровяк йомен встал и, двинувшись навстречу вошедшей Нарра-матте, взял ребенка в свои широкие ладони. Честный житель пограничья в течение минуты пристально смотрел на мальчика задумчивым и нежным взглядом. Затем, поднеся крошечное личико ребенка к своему крупному лицу отважного человека, он коснулся его щеки губами и вернул дитя матери, следившей за всей этой процедурой с таким трепетом, какой дрожащая самка вьюрка обнаруживает, когда нога мальчишки ступает слишком близко от гнезда с ее птенцами.

— Ты видишь, что рука наррагансета застыла, — сказал Контент, когда глубокая тишина последовала за этим кратким переполохом, говоря с интонацией, выдававшей надежду одержать верх.

— Пути Провидения неисповедимы! — возразил Мик. — Там, где они приносят утешение сердцу, мы поступаем правильно, выражая благодарность, а там, где их отягощает сиюминутное несчастье, надлежит склониться, смирившись душой, перед Его повелениями. Но семейные испытания — это просто…

Он остановился, ибо в этот момент дверь отворилась и вошла группа людей, неся поклажу, которую они с надлежащим и суровым почтением положили на пол в самом центре комнаты. Бесцеремонность вторжения, уверенная и привычная серьезность их вида свидетельствовали, что эти жители деревни считали характер своего поручения достаточным извинением за это вторжение. Даже если бы дело минувшего дня не вело естественным образом к такому заключению, то поведение и внешний вид тех, кто принес поклажу, подсказали бы, что то было тело человека.

— Я думал, что никто не погиб в сегодняшней стычке, кроме тех, кто встретил свой конец возле моих дверей, — сказал Контент после долгой, уважительной и скорбной паузы. — Снимите покрывало с лица, чтобы мы могли узнать, на кого пал удар.

Один из молодых людей повиновался. Было нелегко узнать изувеченные жестокой рукой дикаря черты страдальца. Но повторный и более пристальный взгляд позволил признать окровавленное и все еще носившее следы муки лицо человека, покинувшего в то утро Виш-Тон-Виш с поручением колониальных властей. Даже люди столь привычные, как те, что бывали свидетелями ужасающей изобретательности индейцев в отношении жестокости, с отвращением отвернулись от зрелища, рассчитанного на то, чтобы кровь стыла у каждого, кто не остается бесчувственным к человеческим страданиям. Контент сделал знак накрыть бренные останки несчастного и с содроганием закрыл лицо руками.

Нет необходимости останавливаться на последовавшей за этим сцене. Мик Вулф воспользовался неожиданным событием, чтобы привлечь к своему плану внимание офицера, командовавшего в поселении, который был, разумеется, гораздо более расположен выслушать его предложения, чем до того, как это осязаемое свидетельство безжалостности врагов предстало перед его глазами. Все же Контент слушал его неохотно и наконец согласился распорядиться, чтобы с рассветом отряд отправился в путь, не отказавшись от намерения и в дальнейшем проявлять осмотрительность по данному поводу. Поскольку значительная часть разговора велась с теми полупонятными намеками, которые отличают людей их привычек, вполне вероятно, что каждый из присутствующих имел собственный взгляд на это дело, хотя, несомненно, все как один искренне считали, что действуют только под влиянием оправданной заботы о своих мирских интересах, что до некоторой степени становилось еще более похвальным под предлогом служения Господу.

После ухода посетителей Дадли ненадолго остался наедине со своим бывшим хозяином. Лицо прямодушного лейтенанта выглядело озабоченным больше обычного. Он даже выждал немного, пока никто не мог его услышать, прежде чем набрался решимости затронуть тему, явно сильнее всего занимавшую его ум.

— Капитан Контент Хиткоут, — начал он наконец, — зло или добро не ходят в одиночку в этой жизни. Ты нашел ту, которую искали с такими большими мучениями и опасностью, но с ней ты нашел больше того, что может желать благородный христианин. Я человек скромного положения, но я могу смело сказать, что знаю, каковы должны быть чувства отца, чье дитя обретено вновь, обогащенное таким сверхщедрым подарком.

— Выражайся яснее, — сказал Контент с твердостью.

— Тогда я скажу, что не годится человеку, занимающему место среди лучших в этой колонии, иметь отпрыска с примесью индейской крови, при рождении которого не был совершен обряд христианского бракосочетания. Вот Эбанденс, женщина чрезвычайно полезная во вновь заселяемой местности, нынешним утром подарила Рейбену трех отличных мальчиков. Об этом прибавлении мало знают и меньше говорят, потому что Добрая жена привыкла быть такой щедрой и потому что этот день принес еще более значительные события. Вот ребенок Женщины вроде этой никогда не вызовет пересудов среди соседей и не возбудит необычной розни в семье. Мой брат Ринг был бы счастлив прибавить мальчика к своему выводку. А если в будущем возникнут какие-либо толки насчет цвета парнишки, это не станет поводом для удивления, даже если бы все четверо родились в день вторжения краснокожих под началом самого Метакома.

Контент, не прерывая, дослушал своего собеседника. На одно мгновение, когда смысл слов лейтенанта стал совершенно ясен, его лицо покраснело от понятного чувства, которое ему долго было чуждо, но страдальческое выражение исчезло так же быстро, а на его месте воцарилась смиренная покорность Провидению, привычно характеризовавшая его черты.

— Что меня тревожила эта суетная мысль, я не стану отрицать, — ответил он. — Но Господь дал мне силу устоять. Это Его воля, чтобы один отпрыск языческого рода пришел под мою кровлю, и пусть исполнится Его воля! Мое дитя и все, что связано с нею, желанны в этом доме.

Лейтенант Дадли не стал настаивать, и они расстались.