Прочитайте онлайн Долина Виш-Тон-Виш | ГЛАВА XXVI

Читать книгу Долина Виш-Тон-Виш
2912+3501
  • Автор:
  • Перевёл: М. З. Вольшонок
  • Язык: ru

ГЛАВА XXVI

Безумец видит больше чертовщины,

Чем есть в аду.

«Сон в летнюю ночь»

Покинув холм, Филип созвал своих вампаноа и с помощью послушного и жестокого Аннавона, дикаря, который в более возвышенных обстоятельствах мог бы показать себя способным соратником Цезаря, покинул поля Виш-Тон-Виша. Привыкшие к этим внезапным вспышкам нрава своих вождей, приверженцы Конанчета, не терявшие сдержанности и в более сложных обстоятельствах, без удивления и тревоги наблюдали, как тот уходит. Но когда их собственный сахем появился на земле, еще красной от крови сражавшихся, и объявил о своем намерении бросить добычу, представлявшуюся более чем наполовину завоеванной, его выслушали не без ропота. Власть индейского вождя далека от деспотической, и, хотя есть основание думать, что ее часто подкрепляют, если не порождают, случайные причины вроде рождения и происхождения, она находит главную опору в личных качествах правителя. К счастью для вождя наррагансетов, даже его прославленный отец, несчастный Миантонимо, не добился такого высокого авторитета за мудрость или отвагу, как тот, что был честно завоеван его молодым сыном.

Грозные взгляды, редко не доводившие угрозу до исполнения, заставили утихомириться дикарский нрав и жгучее желание мести даже самого смелого из подчиненных ему; не было среди них и такого, кто при вызове смело встретит гнев или противостоит красноречию своего вождя и не уклонится от соперничества, в котором, как научило их думать привычное уважение, шансы на успех были далеко не равными. Меньше чем через час после того, как Руфь прижала к груди свое дитя, захватчиков уже не было. Мертвых из их отряда унесли и погребли со всей обычной заботливостью, чтобы ни один скальп воина не остался в руках его врагов.

Для индейцев не было необычным уходить, удовлетворившись результатами своего первого удара. Их военный успех так сильно зависел от внезапности нападения, что чаще им случалось отступать из-за его неудачи, чем одерживать победу благодаря упорству.

Пока бушевала битва, их храбрость равнялась всем ее опасностям. Но для людей, ставивших себе в заслугу умение воевать, вовсе не удивительно идти на риск не более, чем это оправдывалось самым трезвым благоразумием. Поэтому, когда стало известно, что враг исчез в лесу, жители деревни были скорее готовы поверить, что это явилось результатом их собственного мужественного сопротивления, чем искать мотивы, которые могли показаться не столь лестными для их самоуважения. Отступление посчитали вполне естественным, и, хотя осмотрительность предостерегала от преследования, ловкие и крепкие на ноги разведчики были посланы по следам врагов как для того, чтобы предупредить новые неожиданности, так и для того, чтобы позволить силам Колонии узнать, из какого те племени и какое направление избрали.

Затем наступила пора торжественных ритуалов и глубокой печали. Хотя отрядам под командой Дадли и лейтенанта посчастливилось выйти из боя с немногими несущественными ранами, солдаты, возглавляемые Контентом, за исключением уже поименованных, пали до единого человека. Смерть поразила разом двадцать самых способных мужчин этой изолированной и простой общины. В обстоятельствах, когда победа оказалась такой бесплодной и так дорого купленной, чувство скорби было гораздо более сильным, чем радости. Воодушевление приняло обличье смирения, и хотя эти люди сознавали свою заслугу, они тем более ощущали свою зависимость от силы, на которую не могли повлиять и которой не могли понять. Суждения фанатичных приверженцев религии приняли еще более экзальтированный характер, и конец дня ознаменовался проявлением особенно преувеличенных впечатлений колонистов в такой же мере, в какой его начало — ужасами насилия и крови.

Когда один из наиболее энергичных разведчиков вернулся с известием, что индейцы ушли через лес, оставив множество следов, — верный признак, что они не замышляли новой засады вблизи долины и что их выследили на много миль обратного пути, обитатели деревни вернулись в свои привычные жилища. Мертвых затем разобрали те, кто предъявил наибольшее право на то, чтобы выполнить последний долг любви; и было бы справедливо сказать, что скорбь поселилась почти в каждом доме. В такой ограниченной общине все были связаны узами крови, а где их не было, жизненные привязанности были такими тесными и естественными, что никто не вышел из боя без ощущения, что события дня навеки лишили его того, от кого частично зависело его благополучие или счастье.

На исходе дня маленький колокол вновь призвал общину в церковь. По этому торжественному случаю отсутствовали лишь немногие из тех, кто еще был жив, чтобы услышать его звуки. Минута, когда Мик поднялся для молитвы, была минутой общего и сильного чувства. Места, которые так недавно занимали те, кто пал, теперь пустовали и походили на многочисленные красноречивые пропуски в описании того, что произошло, выражая гораздо больше, чем любой язык может передать. Обращение Мика к Богу было в его обычном духе высокопарного благочестия, где загадочное проникновение в скрытые цели Провидения странным образом смешивалось с более понятными нуждами и страстями человека. Приписывая небесам славу победы, он в то же время говорил с высокомерным и претенциозным смирением, присущим орудию их могущества. И хотя он как будто признавал, что его прихожане с избытком заслужили тяжкий удар, обрушившийся на них, было здесь и очевидное неприятие сил, посредством коих он был нанесен. Принципы сектанта так своеобразно смягчались чувствами жителя пограничья, что человеку, искушенному в аргументировании, не составило бы труда обнаружить изъяны в рассуждениях этого ревнителя веры. Но поскольку столь многое было окутано метафизическим туманом и столь много было общих мест вероучения, то все слушатели без исключения так примеряли на себя то, что он проповедовал, что это явно приходилось каждому по душе.

Проповедь была такой же импровизацией, как и молитва, если столь натасканный и закосневший в своем мнении ум способен на какую-то импровизацию. Она заключала во многом одно и то же и лишь немного меньше риторики. Потерпевшим членам общины хотя и внушалось, что они явились сосудами, особо отмеченными ради некой великой и славной цели Провидения, было ясно сказано, что они заслуживают гораздо более тяжких напастей, чем та, что обрушилась на них сейчас. Им напомнили, что их долг даже желать осуждения, дабы прославить Того, кто сотворил небо и землю! Затем они услыхали утешительный вывод, который благоразумно наставлял их ожидать, что, хотя, рассуждая отвлеченно, в этом и состоят обязанности настоящего христианина, но имеются веские основания считать, что все, кто прислушивается к столь чистым учениям, будут помянуты с особым благорасположением.

Такой полезный служитель храма, как Мик Вулф, не забывал и о практическом приложении своего учения. Правда, он не показывал никакой зримой эмблемы креста, дабы возбудить своих слушателей, и не поощрял их пускать охотничьих собак по следу врагов. Но крест достаточно часто присутствовал перед их духовным взором благодаря постоянным намекам на его заслуги, а на индейцев указывалось как на орудия, посредством коих великий отец зла надеется добиться, чтобы «плевелы не расцвели подобно розам, издавая божественное благоухание». Открыто назывались имена Филипа и Конанчета и делались некоторые темные намеки на то, что личность первого не более чем обитель Молоха, в то время как подходящего духа, управляющего физическими силами второго, слушателю предоставлялось вообразить среди любой из еще более злых сил, упоминаемых в Библии. Любые сомнения насчет правомочности противоборства, которые могли бы овладеть чувствительной совестью, отметались смелой и решительной рукой. Однако не было и попытки оправдать его, ибо все затруднения этого рода разрешались посредством следования безоговорочным обязанностям долга.

Некоторые искусные намеки на то, как израильтяне изгнали захватчиков из Иудеи, сослужили хорошую службу в этой особой части проповеди, так как было нетрудно убедить людей, столь сильно ощущавших импульсы религиозного подъема, что их воодушевление праведно. Опираясь на это преимущество, мистер Вулф не проявлял желания уклониться от главного вопроса. Он утверждал, что если царство истинной веры нельзя учредить никакими иными средствами, — обстоятельство, как он считал, достаточно очевидное для всякого понимающего, — то долг молодых и старых, немощных и сильных объединиться, дабы помочь покарать прежних хозяев страны посредством того, что он именовал гневом оскорбленного Бога. Он говорил об ужасном побоище прошлой зимы, когда не щадили ни возраста, ни пола, как о победе правого дела, поощряющей продолжать его с не меньшим упорством. Затем, что не было чемто необычным в эпоху столь примечательную в отношении религиозных тонкостей, Мик неожиданно переключился на иную тему и вернулся к более мягким и очевидным истинам, пронизывающим учение Того, защитником чьей Церкви он себя провозглашал. Он наставлял слушателей блюсти жизнь в смирении и милосердии, после чего милостиво отпустил их по домам со своим благословением.

Члены общины покинули помещение с чувствами людей, считающих себя взысканными особыми и необыкновенными духовными узами с Творцом всяческой истины, так что войско самого Магомета едва ли пребывало под меньшим влиянием фанатизма, чем эти ослепленные поборники религии. Ведь было нечто столь лестное для слабой натуры человека в том, чтобы примирить их злобу и их мирские интересы с религиозным долгом, что это не должно вызывать удивления, если мы добавим, что большинство из них было полностью готово стать орудием мести в руках любого смелого предводителя. Пока жители поселения таким образом переживали борьбу столь противоречивых страстей, вечерние тени постепенно упали на их деревню, а затем тьма явилась быстрой поступью, какой она следует за заходом солнца в низких широтах.

За некоторое время до того, как тени деревьев приняли причудливые и преувеличенные очертания, предшествующие последним лучам светила, а люди еще внимали своему пастырю, одинокий человек расположился на головокружительной высоте, откуда мог следить за передвижениями жителей деревни, сам не будучи объектом наблюдения. Короткий выступ горы врезался в долину со стороны, ближайшей к дому Хиткоутов. Небольшой низвергающийся ручей, который таяние снега и редкие обильные дожди этого климата периодически превращали в поток, проточил глубокий овраг в ее скалистой груди. Время и постоянное действие воды, а также зимние и осенние бури превратили многие участки этого оврага в дико выглядящие картины человеческого жилья. Однако здесь было одно особое место, откуда более тщательный обзор округи, чем то позволяло расстояние до домов поселения, помогал обнаружить гораздо более верные признаки приложения человеческих рук, чем предоставляло воображаемое сходство фантастических углов и случайных сочетаний.

Как раз в том месте, где изгиб горы позволял наилучшим образом обозревать долину, скалы принимали самый дикий, самый запутанный и, следовательно, самый благоприятный вид для сооружения какого-нибудь жилья, если было желательно избежать любопытных глаз поселенцев и в то же время обладать преимуществом наблюдать за их жизнью. Отшельник избрал бы эту точку как место, подходящее для отдаленного и спокойного созерцания мира и одновременно во всех отношениях пригодное для уединенных размышлений и аскетических молитв. Всякий, кому приходилось проезжать мимо узких и размытых водой виноградников и лугов, омываемых Роной, прежде чем эта река приносит свою дань Женевскому озеру, видел подобное место, нависающее над селением Сен-Морис в кантоне Вале и занятое одним из тех, кто посвятил свою жизнь затворничеству и алтарю. Но в швейцарской обители отшельника присутствует некая атмосфера нарочитости, не свойственная месту, о котором пишем мы, ибо один расположился на своем высоком и узком ложе, словно желая показать миру, в каких опасных и ограниченных пределах можно поклоняться Богу, тогда как другой искал свободы ради полного одиночества, с самой ревностной осмотрительностью добиваясь скрытности. Маленькая хижина приткнулась к скале под косым углом. Была проявлена забота, чтобы окружить ее такими естественными предметами, которые давали мало оснований опасаться, что о ее истинном назначении может узнать кто-то, кто никогда не взбирался на труднодоступный выступ, на котором она стояла. Свет проникал в это примитивное и скромное жилище через оконце, выходившее к оврагу, а низкая дверь открывалась в сторону, ближнюю к долине. Постройка была частично из камня, а частично из бревен, с кровлей из коры и дымоходом из глины и жердей.

Человек, который, судя по его суровому и мрачному лицу, был подходящим хозяином для столь уединенной обители, в названный час сидел на камне на самом продолговатом выступе горы и на месте, откуда глаз охватывал наиболее обширный и менее всего заслоняемый вид на человеческое жилье в отдалении. Камни были навалены таким образом, чтобы спереди возник небольшой бруствер, так что если бы какой-нибудь блуждающий взгляд скользнул по поверхности горы, было маловероятно, чтобы он обнаружил присутствие человека, вся фигура которого, за исключением верхней части, была по-настоящему скрыта.

Было бы трудно сказать, разместился ли этот отшельник таким образом, чтобы позволить себе привычное и воображаемое общение с маленьким мирком долины, или сидел на своем посту на страже. По его виду было похоже, что он предавался каждому из этих занятий, ибо временами его взгляд становился печальным и более мягким, как будто его душа находила отраду в естественной для человека благожелательности, а временами лицо угрюмо хмурилось и губы сжимались сильнее обычного, как у человека, ищущего опору в своей прирожденной решимости.

Уединенность места, атмосфера всеобщего покоя, царившая наверху, безграничный ковер из листьев, расстилавшийся перед глазами с этой высокой точки, и безмолвное дыхание лесного массива соединились, чтобы придать величие этой сцене. Фигура хозяина оврага была так же неподвижна, как любой другой предмет, доступный зрению. Она казалась высеченной из камня во всем, кроме цвета и выражения. Локоть опирался на маленькое ограждение спереди, а ладонь подпирала голову. На расстоянии полета стрелы взгляд мог легко принять его не более чем за еще одно из случайных подражаний, выточенных в скале вековыми переменами. Прошел час, но ни одна конечность не шевельнулась, ни одна мышца не расслабилась. То ли созерцание, то ли терпеливое ожидание какого-то предусмотренного события, казалось, приостановили обычные жизненные функции. Наконец, это необычайное бездействие прервалось. Сперва в кустах наверху послышался шорох, не громче, чем тот, что произвел бы прыжок белки. За ним последовал треск веток, а затем кусок скалы стал падать с обрыва, пока не пролетел над головой все еще неподвижного отшельника и не упал с шумом, отозвавшимся чередой откликов эха из пустот под этим местом внизу в овраге.

Несмотря на неожиданность этой помехи и сопровождавший ее необычайный грохот, тот, кого, как можно было предположить, это больше всего касалось, не проявил ни одного из обычных симптомов страха или удивления. Он внимательно прислушивался, пока последний звук не замер вдали, но скорее в ожидании, чем с тревогой. Медленно поднявшись, он осторожно осмотрелся, а затем, быстрым шагом пройдя вдоль уступа, ведущего к его хижине, исчез в двери. Однако через минуту он снова виднелся на своем прежнем посту, а короткий карабин, какой тогда использовали кавалеристы, лежал у него на коленях. Если сомнение или замешательство и овладели душой этого человека при столь ощутимом знаке, что одиночеству, которого он добивался, угрожает опасность быть прерванным, то они не были настолько сильны, чтобы нарушить его внешнюю невозмутимость. Во второй раз затрещали ветки и послышались звуки с более низкой стороны обрыва, словно производивший шум стал спускаться. Хотя никого не было видно, в характере шума больше нельзя было ошибиться. Это явно была поступь человека, ибо ни один зверь, достаточно тяжелый, чтобы оставить такой глубокий отпечаток, не стал бы перебираться через место, где помощь рук была почти так же необходима, как и ног.

— Иди вперед! — сказал тот, кто во всем, кроме принадлежностей одежды и враждебных приготовлений, мог вполне сойти за отшельника. — Я уже здесь.

Слова не были брошены на ветер, ибо внезапно на уступе со стороны поселения и в двадцати футах от говорившего появился человек. Когда их взгляды встретились, удивление, явно овладевшее пришельцем и тем, кто, по-видимому, имел больше права находиться там, где они столкнулись, казалось обоюдным. Карабин последнего и мушкет, который нес первый, легли на опасную линию прицела в одно и то же мгновение и мгновенно же снова были вскинуты вверх, словно их владельцами руководил общий порыв. Хозяин хижины сделал знак второму подойти ближе, а затем всякое проявление враждебности растворилось в том роде приятельских отношений, который порождается доверием.

— Как получилось, — спросил первый своего гостя, когда оба спокойно уселись позади маленького ограждения из камней, — что ты напал на потайное место? Чужая нога нечасто ступала по этим скалам, и никто до тебя ни разу не спускался по обрыву.

— Мокасины надежны, — ответил тот с лаконичностью индейца. — У моего отца зоркий глаз. Он может видеть очень далеко из двери своего вигвама.

— Ты знаешь, что люди моего цвета кожи часто обращаются к своему Великому Духу, и они не любят просить его расположения на людных дорогах. Это место посвящается его святому имени.

Незваным гостем был сахем наррагансетов, а тот, кто, несмотря на такое правдоподобное объяснение, столь явственно искал скорее скрытности, нежели одиночества, был человек, который так часто представал на этих страницах под покровом тайны. Мгновенное узнавание и обоюдное доверие не требуют дальнейшего объяснения, так как в ходе повествования уже было сказано достаточно, чтобы показать, что они не были чужими друг для друга. Все же встреча произошла не без скованности с одной стороны и большого, хотя превосходно завуалированного, удивления с другой. Как подобало его высокому положению и возвышенному характеру, поведение Конанчета не обнаруживало никакой мелочности вульгарного любопытства. Он встретил старого знакомца со спокойным достоинством своего положения, и было бы затруднительно для самого дотошного глаза уловить удивленный либо пытливый взгляд или любой иной признак того, что он вообще считал это место необычным для такой беседы. Он выслушал скупые объяснения другого с серьезной вежливостью, и прошло не так много времени, прежде чем он заговорил.

— Маниту бледнолицых должен быть доволен моим отцом. Его слова часто достигают ушей Великого Духа! Деревья и скалы знают их.

— Как всякий из грешного и падшего племени, — возразил неизвестный с суровым выражением человека пожилого, — испытываю большую нужду в молитвах. Но почему ты думаешь, что мой голос так часто слышится в этом потайном месте?

Палец Конанчета указал на выщербленную скалу у его ног, а глаза бросили беглый взгляд на протоптанную тропу, которая пролегла между этим местом и дверью в хижину.

— У йенгиза твердая пята, но она мягче камня. Копыто оленя должно ступать много раз, чтобы оставить такой след.

— У тебя острый глаз, наррагансет, и тем не менее твое суждение может оказаться ошибочным. Мой язык не единственный взывающий к Богу моего народа.

Сахем слегка наклонил голову в знак молчаливого согласия, как бы не желая настаивать на своем мнении. Но его собеседник не удовлетворился этим, ибо сознавал бесплодность попытки обмана, побуждавшего его какими-нибудь правдоподобными средствами усыпить подозрения индейца.

— То, что я сейчас один, может быть делом настроения или случая, — добавил он. — Ты ведь знаешь, что это был трудный и кровавый день для бледнолицых и в их вигвамах есть мертвые и умирающие. Тот, у кого нет собственного вигвама, может найти время помолиться в одиночестве.

— Душа очень чутка, — возразил Конанчет. — Она может услышать, когда уши глухи; может увидеть, когда глаза закрыты. Мой отец говорил с Добрым Духом вместе с остальными из своего племени.

Замолчав, вождь многозначительно указал на церковь вдалеке, откуда в тот момент выливались на зеленую и мало хоженную улицу деревни возбужденные члены общины, описанной нами. Другой, казалось, понял смысл его жеста и в то же мгновение осознал глупость и бесполезность попытки и впредь обманывать человека, который уже так много знает о его прежнем образе жизни.

— Индеец, ты говоришь правду, — ответил он угрюмо. — Душа зрит далеко, и она часто зрит с горечью скорби. Моя Душа общалась с душами тех, кого ты видишь, когда впервые послышались твои шаги. Кроме твоих, ноги человека никогда не поднимались до этого места, исключая тех, кто обслуживал мои телесные потребности. Ты говоришь верно: душевное зрение остро, и мой дух часто уносит меня далеко за те отдаленные холмы, что так славно сейчас освещают последние лучи заходящего солнца. Когда-то ты разделял со мной мое жилище, юноша, и мне доставляли много радости старания открыть юную душу для истин нашей расы и научить тебя говорить на языке христианина. Но прошли годы… Чу! Кто-то идет по тропе. Тебе угрожают йенгизы?

Спокойное выражение, с каким Конанчет слушал его, сменилось холодной улыбкой. Его ладонь нашла замок мушкета незадолго до того, как собеседник услышал приближающиеся шаги, но, пока не был задан вопрос, никакой перемены в лице не было заметно.

— Разве мой отец боится за своего друга? — спросил он, указывая в направлении того, кто приближался. — Это вооруженный воин?

— Нет. Он приносит средства для поддержания бремени, которое надлежит нести, пока тот, кто знает, что хорошо для каждого из его созданий, не пожелает избавить меня от него. Это, должно быть, отец той, которую ты в этот день вернул ее друзьям, или, возможно, ее брат, ибо иногда я обязан такой добротой разным членам этой достойной семьи.

Выражение понимания пробежало по смуглым чертам вождя. Казалось, он принял решение. Поднявшись, он положил свое оружие у ног собеседника и быстро двинулся вдоль уступа, как бы желая встретить пришедшего. В следующую минуту он вернулся, неся небольшой сверток, туго обвязанный ремнями из богато вышитого вампума. Осторожно положив его рядом со стариком, ибо время изменило цвет волос отшельника на седой, он проговорил тихой скороговоркой, со значением указывая на то, что сделал:

— Посланец не уйдет обратно с пустыми руками. Мой отец мудр, он скажет, что хорошо.

Для дальнейших объяснений не было времени. Едва дверь хижины закрылась за Конанчетом, как Марк Хиткоут появился на том месте, где тропинка поворачивала за угол обрыва.

— Ты знаешь, что случилось, и позволишь мне уйти после короткого разговора, — сказал молодой человек, положив еду у ног того, кого пришел проведать. — Ба! Что это здесь у тебя? Ты раздобыл это в утренней схватке?

— Это добыча, которую я добровольно дарю. Отнеси ее в дом своего отца. Она оставлена с этой целью. А теперь расскажи мне, как смерть обошлась с нашими людьми, ибо ты знаешь, что необходимость вынудила меня покинуть их, как только была дарована свобода.

Марк не выказал расположения удовлетворить желание собеседника. Он смотрел на сверток Конанчета так, будто его глаза никогда прежде не видели подобного предмета, и остро борющиеся страсти играли на лице, которое редко бывало таким спокойным, как того требовали привычки эпохи и страны обуздывать свои чувства.

— Это будет сделано, наррагансет! — произнес он сквозь сжатые зубы. — Это будет сделано! — Затем, повернувшись на каблуках, он зашагал по головокружительной тропинке стремительными шагами, держа оставшегося в страхе за его безопасность, пока его энергичная фигура не скрылась из глаз.

Отшельник встал и окликнул занявшего его убогое жилище.

— Выходи! — позвал он, открыв узкую дверь перед вождем. — Юноша ушел с твоим свертком, и ты теперь один со старым союзником.

Конанчет откликнулся на зов, но его взгляд горел менее ярко и лицо было менее суровым, чем когда он вошел в маленькую хижину. Медленно подойдя к камню, на котором сидел до того, он остановился на мгновение и, казалось, бросил взгляд печального сожаления на то место, где оставил сверток. Однако, овладев своими чувствами с обычным самообладанием своего народа, он вновь занял прежнее место с видом человека серьезного по натуре, не прилагая, по всей видимости, никакого усилия, чтобы сохранить восхитительную невозмутимость своих черт. Последовало долгое и глубокомысленное молчание, а затем отшельник заговорил:

— Мы сделали друга из вождя наррагансетов, а этот союз с Филипом разорван!

— Йенгиз! — возразил другой. — Во мне течет одна кровь — сахемов.

— Зачем индейцу и белому человеку творить насилие друг над другом? Земля велика, и на ней есть место для людей любого цвета и любого народа.

— Мой отец нашел самую малость, — сказал другой, бросив такой странный взгляд на тесные владения хозяина, что сразу выдал саркастический смысл своих слов, хотя это в равной степени свидетельствовало о великодушии его сердца.

— Легкомысленный и тщеславный принц сидит на троне некогда благочестивой нации, и мрак вновь накрыл страну, еще недавно сиявшую чистым и ярким светом! Людей праведных заставили бежать из домов их детства, а храмы избранных преданы скверне идолопоклонства. О Англия, Англия! Когда чаша горечи твоей переполнится? Когда эта напасть минует тебя? Моя душа стенает над твоим падением. Да, до самой глубины души я скорблю при зрелище твоих бедствий.

Конанчет был слишком деликатен, чтобы смотреть в потускневшие глаза и на пылающее лицо говорящего, но слушал с изумлением и неведением. Такие выражения и прежде часто достигали его слуха, хотя в силу нежного возраста, вероятно, не производили большого впечатления, и теперь, когда он снова услышал их, будучи взрослым, они не имели для него сколько-нибудь вразумительного смысла. Внезапно положив палец на колено собеседника, он сказал:

— Сегодня рука моего отца была на стороне йенгизов. Однако они не дали ему места у своего костра Совета!

— У грешника, который правит на острове, откуда пришел мой народ, рука настолько же длинная, насколько суетна его душа. Хотя я отрешен от Советов этой долины, вождь, было время, когда мой голос звучал в Советах, тяжко ударявших по власти его племени. Эти глаза видели справедливое воздаяние тому, кто дал жизнь лживому орудию Велиала, которое ныне управляет богатым и славным королевством!

— Мой отец снял скальп большого вождя!

— Я помог снять ему голову! — ответил отшельник, и луч горького волнения прорезался сквозь обычную суровость его лица.

— Смотри! Орел летает над облаками, чтобы ничто не мешало размаху его крыльев. Ягуар дальше всего прыгает на просторной равнине; самая большая рыба плавает в глубокой воде. Мой отец не может распрямиться между этими скалами. Он слишком большой, чтобы улечься в маленьком вигваме. Леса обширны: пусть он изменит цвет своей кожи и станет седовласым старейшиной у костра Совета моего народа. Воины будут прислушиваться к тому, что он скажет, ибо его рука совершила большой подвиг!

— Это невозможно… Это невозможно, наррагансет. То, что зародилось в душе, должно оставаться неизменным, и «легче арапу сделаться белым или леопарду переменить свои пятна», чем тому, кто прочувствовал силу Господа, отбросить его дары. Но я принимаю твои предложения дружбы в духе милосердия и прощения. Моя душа всегда с моим народом. Однако в ней есть место и для других приязней. Так что порви этот союз со злокозненным и неугомонным Филипом и закопай топор навечно на тропе между твоей деревней и городами йенгизов.

— А где моя деревня? Есть глухое место близ островов на берегах Великого озера, но я не вижу никаких вигвамов.

— Мы заново отстроим твои города и снова заселим их людьми. Пусть будет мир между нами.

— Моя душа всегда с моим народом, — возразил индеец, повторив слова другого с выражением, в котором нельзя было ошибиться.

Последовала долгая и печальная пауза. А когда разговор возобновился, он касался событий, происшедших в судьбах каждого с того времени, когда оба были хозяевами блокгауза, стоявшего среди прежних жилищ Хиткоутов. Каждый, по-видимому, слишком хорошо понимал характер другого, чтобы предпринимать дальнейшие усилия в попытке заставить собеседника изменить намерения. И они поднялись, чтобы войти в хижину отшельника не раньше, чем тьма сгустилась вокруг этого места.