Прочитайте онлайн Долина Безмолвных Великанов | Глава 21

Читать книгу Долина Безмолвных Великанов
3112+1367
  • Автор:
  • Перевёл: Н. Тихонов
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 21

В медленно светлеющем сумраке каютки, чувствуя нежные руки Маретт, обвивающие его шею, ее мягкие губы, дарящие ему поцелуй, Кент в течение долгого времени не сознавал ничего, кроме огромной радости и счастья от того, что величайшая надежда его жизни сбылась. То, о чем он молился, больше не было молитвой, и то, о чем он мечтал, больше не было мечтой. И тем не менее все происходящее вокруг казалось ему нереальным. Похоже было, что он никогда не вспомнит те слова, которые произнес в первые мгновения своего триумфа и невыразимого счастья.

Его физическое существование казалось ему мелким, пустым, чем-то незначительным, затопленным и поглощенным горячим, пылким трепетом и ритмом другой жизни, тысячекратно более ценной, чем его собственная, — жизни, которую он держал в своих руках. В его пылких объятиях вместе с охватившим его безумным восторгом была бесконечная нежность, мягкость, кротость, которая заставляла губы Маретт тихим и радостным шепотом произносить его имя. Девушка притянула его голову к себе и покрывала ее поцелуями; Кент упал подле нее на колени и спрятал лицо у нее на груди. Тем временем постукивание дождевых капель по крыше снаружи прекратилось, и туманная мгла сменилась сереньким рассветом.

Кент наконец вышел из каюты в этот рассвет нового дня и взглянул на окружавший его роскошный мир. Грудь его переполнялась радостью и торжеством человека, вновь родившегося на свет; и как и он сам, весь мир претерпел изменения. Гроза прошла. Седая от вспененных волн река простиралась перед его глазами. По берегам виднелись темные массивы дремучих еловых, кедровых и пихтовых лесов. Вокруг царила великая тишина, нарушаемая лишь журчанием реки и плеском воды о борта баркаса. Черные дождевые тучи унеслись вместе с ветром, и Кент, оглядевшись вокруг, наблюдал, как быстро тают последние ночные тени и зарождаются новые картины райского великолепия. Проходили минуты, и на востоке появилась нежная и светлая жемчужная полоска; вскоре затем, неуловимо быстро для глаза, произошло чудо рождения северной зари: далеко за лесами, казалось, вспыхнуло обширное низкое зарево, придавая небу нежнейший розовый оттенок, который распространялся все выше и выше по мере того, как глаза Кента неотрывно следили за ним. Река как-то сразу, одновременно очистилась от последних обрывков легкой вуали тумана и предрассветных сумерек. Баркас находился примерно посередине течения. В двух сотнях ярдов по обе стороны стояли плотные зеленые стены лесов, благоухающие свежестью и прохладой, сверкающие бриллиантовыми каплями влаги от прошедшей грозы и распространяющие ароматы, которые Кент глубоко вдыхал полной грудью.

Из каютки доносились разнообразные звуки. Маретт поднялась, и Кенту не терпелось, чтобы она поскорее вышла и встала рядом с ним, во всей великолепной красе их первого дня. Он наблюдал за дымом из печурки, которую растопил дровами твердых пород, так что дым, чистый и белесый, легко вился и растворялся без следа в освеженном дождем воздухе.

Запах дыма, как и запах пихты и кедра, был для Кента запахом жизни. Он принялся вычерпывать оставшуюся воду со дна баркаса. Работая, он насвистывал песенку. Ему хотелось, чтобы Маретт услыхала его свист. Ему хотелось убедить ее в том, что для него новый день не принес никаких сомнений и тревог. Огромный чудесный мир, как и прежде, окружал их и приветливо манил к себе. И они были в безопасности.

Пока Кент работал, он все более укреплялся в твердой решимости исключить всякий риск из их будущих действий. Он на минуту перестал свистеть, весело и радостно рассмеявшись при мысли о том, что опыт, накопленный за годы работы, теперь оказался самой надежной и верной его гарантией и защитой. Кент слыл почти непревзойденным знатоком всех тонкостей и хитростей профессии полицейского детектива и мог безошибочно предвидеть, как в том или ином случае поступит сыщик, охотящийся за человеком, а чего он делать не станет. Он поставил им шах и мат в самом начале игры. И кроме того, — учитывая, что в поселке теперь не было ни Кедсти, ни О'Коннора, ни его самого, — там сейчас просто отмечался явный недостаток квалифицированных полицейских кадров. Это в значительной мере облегчало их судьбу. Но будь там даже целый укомплектованный отряд преследователей, Кент был уверен, что сумеет обвести их всех вокруг пальца. Основная опасность — если таковая вообще существовала — заключалась в их первом дне. Сейчас только полицейский моторный катер мог обогнать их. А с тем разрывом во времени, который был у них в запасе, они успеют пройти через Пучину Смерти, прежде чем катер будет представлять для них какую-либо реальную угрозу. Потом они продолжат путь на северо-запад, все дальше и дальше, в дикую, нехоженую страну, которая, несомненно, явится последним местом на земле, где Закон станет разыскивать их. Кент выпрямился и снова взглянул на дым, вьющийся серовато-белесым кружевом между ним и небесной голубизной; в этот момент солнце поднялось над зелеными вершинами самых высоких кедров, и роскошный день величественно расцвел над землей.

Еще около четверти часа Кент удалял остатки воды с днища баркаса, и тут — с внезапностью, заставившей его вздрогнуть, как будто за спиной кто-то неожиданно щелкнул бичом, — его нос вдруг учуял новый аромат в чистом, напоенном запахом лесов воздухе. То был запах бекона и кофе! Он думал, что Маретт занимается тем, что обувает свои высохшие сапожки и совершает нечто вроде утреннего туалета. А она вместо этого готовит завтрак. Ничего необычного. Поджарить бекон и сварить кофе не представляло ни в каком смысле особо выдающегося подвига. Но в настоящий момент это был завершающий штрих в райском бытии Кента. Она готовит ему завтрак! И… кофе и бекон… Для Кента эти два понятия всегда олицетворяли дом. В них было что-то семейное и уютное. Там, где пахло кофе и беконом, он обязательно встречал смеющихся детей, поющих женщин и мужчин со счастливыми, приветливыми лицами. Кофе с беконом сплачивали и создавали домашний уют.

— Где бы ты ни почуял запах кофе и бекона, — обычно говаривал О'Коннор, — тебя всегда пригласят к завтраку, стоит лишь постучать в дверь!

Но Кент не вспоминал высказываний своего старого товарища. В эту минуту все прочие мысли его были оттеснены на задний план удивительным открытием, что Маретт готовит завтрак — для него.

Он подошел к двери и прислушался. Потом открыл ее и заглянул в каютку. Маретт стояла на коленях перед раскрытой дверцей печурки и готовила тосты, поджаривая на двух вилках ломтики хлеба. Лицо ее раскраснелось. Она не успела причесать волосы, но кое-как заплела их в толстую косу, которая свисала вдоль спины. Заметив Кента, она шутливо воскликнула с притворной досадой:

— Ну что, не могли подождать? А мне так хотелось сделать вам сюрприз!

— Вы его и сделали, — возразил он. — Но я просто не в состоянии был больше терпеть! Я должен был прийти и оказать вам помощь, как и подобает мужчине!

Он уже был внутри и стоял на коленях рядом с ней. Потянувшись за парой вилок, он прижался губами к ароматной копне ее волос. Румянец сгустился на лице Маретт, и ее негромкий смех волшебной музыкой зазвучал в ушах у Кента. Поднимаясь с колен, девушка погладила рукой его щеку, и Кент ответил тем же веселым, счастливым смехом. И потом, накрывая подвесной стол к завтраку, она то и дело касалась рукой то его плеча, то волос, и два или три раза он опять слышал эту чудесную гортанную нотку, которая возбуждала в нем ощущение дикого восторга и счастья. Наконец — он в плетеном кресле, а она на табурете — оба придвинулись поближе друг к другу за подвесной доской, служившей им столом, и съели свой завтрак. Маретт налила ему кофе, добавила сахару и сгущенного молока, и Кент, совершенно онемев от счастья, даже позабыл сказать, что пьет кофе без молока и сахара. Рассвет проникал сквозь маленькое окошко внутрь каютки, и Кент молча, жестом обратил внимание Маретт на раскрытую дверь, приглашая девушку полюбоваться ослепительным сверканием утреннего солнца на речной глади и на пышной, роскошной шумящей зелени лесов, уплывающих назад. Когда они кончили завтракать, Маретт вместе с ним вышла на палубу.

Некоторое время она стояла молча и неподвижно, глядя на волшебный мир, окружавший их. Кенту показалось, что на мгновение она даже перестала дышать. Откинув голову, подставив белую обнаженную шею легкому ветерку, напоенному нежным бальзамическим ароматом свежей хвои, она не отводила взгляд от обступивших реку могучих лесов. Глаза ее внезапно наполнились ярким звездным сиянием. Ее лицо отражало свет восходящего солнца, и Кенту, любующемуся ею, стало очевидно, что никогда она не была так прекрасна, как в эти волшебные мгновения. Он затаил дыхание, ибо сознавал, что именно сегодня Ниска, его богиня, снова глядит на свой собственный мир, впервые после долгого отсутствия.

Ее мир — его мир. Непохожий на все остальные миры, когда-либо созданные Творцом; непохожий даже на мир, оставленный ими в нескольких десятках миль позади, в поселке Пристань на Атабаске. Ибо здесь не было намека на разрушительную деятельность человека. Они находились в объятиях Великого Севера, и он притягивал их к себе все теснее, с каждой минутой приближая к своему могучему пульсирующему сердцу.

Леса стояли густые, зеленые, сверкающие от влаги недавнего дождя; от них исходило трепещущее дыхание жизни и величие бытия; они плотным кольцом обступили берега, подобно зорким стражам, охраняющим реку от цивилизации, — и девушка неожиданно протянула руки, и до Кента донесся тихий радостный возглас, сорвавшийся с ее губ.

Она забыла о нем. Она забыла обо всем, кроме реки, лесов и нехоженых просторов за ними. И Кент был счастлив. Ибо тот мир, который она приветствовала, к которому взывала ее душа, был его миром, всегда, неизменно и во веки веков. Мир этот хранил в себе его мечты, его надежды, все желания, когда-либо возникавшие в его душе. И когда наконец Маретт медленно повернулась к нему, руки Кента протянулись к ней, и в его лице она увидела тот же восторг, что переполнял и ее сердце.

— О, я счастлива… счастлива! — тихо воскликнула она. — О, Джимс… я так счастлива!

Она пришла в его объятия без колебаний; ладони ее гладили его лицо; и потом она стояла, склонив голову ему на плечо, глядя вперед, глубоко вдыхая чистый ароматный воздух, наполненный эликсирами окружавших их лесов. Девушка не говорила, не двигалась, и Кент оставался неподвижным. Баркас плавно обогнул речную излучину. Из воды у самого берега поднялся огромный лось и зашлепал по мелководью, и слышно было потом, как он с треском продирается сквозь чащу. Тело девушки напряглось, но она продолжала молчать. Лишь некоторое время спустя Кент услышал ее тихий шепот:

— Как долго, Джимс! Я не была здесь целых четыре года!

— А сейчас вы возвращаетесь домой, маленькая Дикая Гусыня. Не будете ли скучать в одиночестве?

— Нет. Я скучала там, вдали от этих мест. Там было так много людей, так много вещей, что я тосковала по лесам и горам. Наверное, я бы скоро умерла. Там были только две вещи, которые я любила, Джимс…

— И что за вещи?

— Красивые платья… и туфли.

Кент теснее прижал ее к себе.

— Я… я понимаю, — тихо рассмеялся он. — Поэтому вы и пришли ко мне в тот первый раз в хорошеньких лодочках на высоких каблуках!

Он наклонился, когда она повернула к нему лицо с веселыми искорками в глазах, и поцеловал ее в тянущиеся навстречу губы.

— Я люблю вас, Ниска, маленькая богиня! — воскликнул он. — Я люблю вас сильнее, чем когда-нибудь в мире мужчина любил женщину!

Минуты и часы этого дня навеки остались потом в жизни Кента незабываемыми воспоминаниями. Временами они казались ему иллюзорными и нереальными, словно он жил и дышал в нематериальном мире, созданном из призрачных вещей, сотканных из снов. Так было, когда мрачные тени трагедии, от которой они бежали, тяготели над ними, когда его одолевали мысли о том, что они — преступники, бегущие наперегонки с Законом, что они находятся не в очаровательной волшебной стране, а пребывают в смертельной опасности, что все вокруг — это рай для дураков, из которого вскоре какое-нибудь жуткое потрясение вернет их к действительности. Но такие периоды трезвой рассудительности были лишь тенью, омрачавшей временами его великое счастье. Вновь и вновь подсознательная ликующая внутренняя сила заставляла его проникнуться неоспоримой истиной, что все вокруг — исключительная и абсолютная реальность.

Порой поведение Маретт приводило его в замешательство. Кент все еще не в состоянии был до конца осознать всю полноту любви, которой она одарила его. В восторге и величии этой любви, снизошедшей к ним, она более, чем когда-либо, казалась ему ребенком. В первые утренние часы ему казалось, что она позабыла вчерашний день, позавчерашний и все дни, предшествовавшие им. Она возвращалась домой. Она шептала ему об этом так часто, что ее нежный шепот превратился в его мозгу в знакомую песенку. Однако она ничего не говорила ему о своем доме, и он ждал, зная, что исполнение ее обещания было уже не так далеко. И в моменты, когда она послушно приходила в его объятия, в ней не было ни жеманства, ни притворства, и она без смущения поднимала ему навстречу лицо, чтобы он мог целовать ее в губы и смотреть в ее сияющие милые глаза. Кент замечал в ней только румянец искреннего счастья, почти детскую откровенность наравне с чисто женской радостью и восторгом обладания. А он думал о Кедсти и Законе, который грозно пробуждался к жизни там, позади, в поселке Пристань на Атабаске…

Когда солнце поднялось уже довольно высоко над вершинами деревьев, Маретт погладила руку Кента, попросила его подождать и убежала в каюту, вернувшись оттуда с большим черепаховым гребнем. Затем она села у кормового весла и принялась расчесывать на солнце свои роскошные волосы.

— Я рада, что вам они нравятся, Джимс, — сказала она.

Она распустила толстую косу и стала нежно перебирать в пальцах шелковистые пряди. Она разглаживала их, расчесывала до тех пор, пока в ярком солнечном свете они не стали еще более прекрасными. Она обеими руками приподняла густую массу волос, так что они рассыпались вокруг ее фигуры мерцающим каскадом, и тут внезапно Кент заметил небольшую выстриженную проплешинку в том месте, где была отрезана злополучная прядь, которую он снял с шеи инспектора Кедсти. И одновременно с тем, как губы его сжались в неистовом усилии сдержать рвущийся из груди крик ужаса, на губах Маретт трепетно дрожала песня счастья, негромкая, словно шепот, тихая волнующая мелодия из Le Chaudier.

Девушка протянула руки и прижала к себе голову Кента, так что на некоторое время он был ослеплен душистым облаком ее волос.

Теплота и нежность их отношений в тот день сами по себе походили на сон. Час за часом уплывали они все дальше на север. Солнце сияло. Берега реки, покрытые сплошной стеной непроходимых лесов, становились все величественнее и могущественнее в своем безмятежном спокойствии, и нерушимая тишина необитаемых просторов нависла над миром. Кент воспринимал все это так, словно они проплывали через райские кущи. Время от времени он вынужден был браться за кормовое весло, ибо спокойные воды реки постепенно уступали место более быстрому течению. Больше на борту баркаса ему делать было нечего. Кенту казалось, что с каждым прожитым часом этого чудесного дня опасность удаляется от них все дальше и дальше. Рассматривая проплывающие мимо берега, вглядываясь вперед, прислушиваясь к звукам, которые доносились с оставшейся позади широкой речной дороги, временами охваченные по-детски острым и непосредственным ощущением счастья, Кент и Маретт чувствовали, что еще остающийся между ними легкий холодок натянутости и скованности быстро исчезает без следа.

Они не говорили ни о Кедсти, ни о трагедии, ни даже о смерти Джона Баркли. Но Кент рассказывал о жизни на Севере, о своем одиночестве, о дикой, неодолимой страсти, заставляющей его скитаться по самым глухим и отдаленным уголкам. От описания своих странствий он возвращался в туманное и далекое прошлое, жившее в его воспоминаниях в виде несколько идеализированной памяти о детстве, которое он провел на ферме. Все эти рассказы Маретт слушала с сияющими глазами, сопровождая их то тихим смехом, то учащенным или затаенным дыханием в зависимости от драматизма событий.

Она рассказывала о школьных годах в Монреале и об их унылой тоске, о детстве, которое прошло в лесах, где она желала бы прожить всю свою дальнейшую жизнь. Но она не касалась ни интимных сторон, ни более частных подробностей своей биографии; она ничего не рассказывала о своем доме в Долине Безмолвных Великанов, о своих родителях, об отце с матерью, о сестрах и братьях. Она обходила эти темы легко, естественно, без какого-либо смущения или замешательства. А Кент не расспрашивал. Он знал, что эти темы относятся к ряду вопросов, на которые она ответит ему в обещанный час — в час, когда он скажет ей, что они наконец достигли безопасности.

Теперь его заполонило растущее нетерпение поскорее покинуть реку и отправиться в леса. Он объяснил Маретт, почему они не могут продолжать плыть до бесконечности. Река представляла собой единую гигантскую артерию, по которой осуществлялось все движение в сторону Дальнего Севера. Естественно, она охранялась. Рано или поздно их обнаружат. В лесах же, с миллионами акров труднодоступных зарослей и с тысячами нехоженых тропинок на выбор, они будут недосягаемы для Закона. У Кента был лишь один, хоть и существенный, повод придерживаться речного русла до самой Пучины Смерти. Он рассчитывал на то, что река перенесет их за пределы обширной болотистой местности на западе, которая в это время года была непроходима. Иначе он хоть сейчас вышел бы на берег. Он любил реку, доверял ей, но он знал, что, пока глухой лес не поглотит их, как безбрежный океан поглощает затонувший корабль, они не могут считать себя свободными от опасности, угрожавшей им со стороны Пристани на Атабаске.

Несколько раз между восходом солнца и полуднем они наблюдали бесспорные признаки присутствия человека на берегу и на воде; однажды они увидели большую лодку, привязанную к дереву, потом лагерь индейцев и дважды — хижины трапперов, построенные на краю небольших лесных опушек. Когда время перевалило за полдень, Кент почувствовал все усиливающееся беспокойство, ничего общего не имеющее с прежним нетерпением. Временами оно походило на предчувствие беды, настораживая его, требуя быть начеку. Кент стал больше пользоваться кормовым веслом, чтобы прибавить скорости баркасу, плывущему по течению, и с педантичной тщательностью начал измерять время и расстояние. Он узнавал многие приметные места, мимо которых они проплывали.

К четырем, в самом крайнем случае — к пяти часам они достигнут начала Пучины Смерти. Десять минут головоломного и стремительного прохода через стремнину, и он заведет баркас в укромное местечко на берегу, которое он уже держал в своей памяти, и больше не будет опасаться длинной руки Закона, протянутой от Пристани. Размышляя и строя планы на будущее, он постоянно прислушивался. С самого полудня он не переставая упорно напрягал слух, ожидая услышать отдаленное «так, так, так», что могло бы за милю предупредить его о приближении патрульного катера.

Кент не держал своих планов в секрете. Маретт почувствовала его растущую тревогу, и он поделился с нею своими мыслями.

— Если мы и услышим полицейский катер до того, как достигнем Пучины, у нас все еще будет время высадиться на берег, — уверял он ее. — И они нас не поймают. Нас будет труднее найти, чем две иголки в стогу сена. Но лучше заранее подготовиться.

Чтобы придать больше убедительности этому утверждению, он вынес из каюты свой заплечный мешок и маленький сверток Маретт и уложил поперек них ружье и кобуру с пистолетом.

Было три часа, когда характер реки начал меняться, и Кент удовлетворенно рассмеялся. Они наконец достигли участка с более быстрым течением. Местами река сужалась, и они проносились мимо высоких берегов так, что дух захватывало. Кент беспрерывно работал кормовым веслом, давая отдых рукам только в местах со спокойной и гладкой водой. При переходе через большинство стремнин на прямых участках реки он даже ускорял веслом движение баркаса. Маретт помогала ему. В нем не угасало особое острое чувство восхищения, когда он глядел на стройную очаровательную фигуру девушки, работающей рядом с ним. Она радостно смеялась, отвечая на его улыбку через разделяющее их толстое бревно весла. Ветер и солнце бесчинствовали в ее волосах. Полураскрытые губы алели, словно пунцовые лепестки роз, щеки пылали, глаза напоминали согретые солнцем горные фиалки. Не один раз, возбужденный этой послеполуденной переправой, глядя на свою прелестную юную помощницу, Кент задавал себе вопрос: может ли это быть чем-нибудь иным, как не сном? И не один раз он весело хохотал, ловя себя на том, что время от времени внезапно перестает работать веслом, чтобы убедиться в реальности и достоверности происходящего.

Маретт говорила ему, что когда-то, давным-давно, ей уже приходилось переправляться через Пучину. Тогда это ее ужасно напугало. Пучина припомнилась ей как некое кошмарное чудовище, смертельно опасное, оглушительно ревущее над своими жертвами. По мере приближения к Пучине Кент рассказал ей о страшных порогах. Случаи гибели в их кипящих водоворотах отмечались теперь довольно редко, пояснил он. У входа в Пучину находится высокая и острая, как нож, скала, похожая на клык дракона, которая разделяет Пучину на два ревущих потока. Если баркас попадет в левый рукав, он спасен. Здесь. правда, постоянно царит адский грохот и громоподобный рев, когда бешеный поток стремительно несется в узкой теснине меж высоких отвесных скал. По этот рев, Заверил он ее, похож на свирепый лай безобидной собаки.

Только в случае, если судно потеряет управление, налетит на Драконов Зуб или свернет в правый рукав вместо левого, дело кончается трагически. Когда Кент рассказал Маретт об этом, она радостно засмеялась, словно в горле у нее зазвенели маленькие колокольчики:

— Значит, Джимс, если нам удастся избежать всего этого, мы проскочим через Пучину без ущерба для нас?

— В нашем случае ни одна из этих причин попросту невозможна, — быстро поправил он ее. — У нас прочный маленький баркас, мы не собираемся налетать на скалу, и мы войдем в левый рукав так гладко, что вы и нс заметите, когда это произойдет. — Он улыбнулся ей с неотразимой самоуверенностью. — Я проходил здесь сотни раз! — сказал он.

Он прислушался, вынул часы. Было четверть четвертого. Ухо Маретт тоже уловило то, что услышал он. Низкий вибрирующий гул нарастал, медленно, но неотвратимо. Кент кивнул в ответ на вопросительный взгляд девушки.

— Пороги у входа в Пучину! — оживленно воскликнул он. — Мы победили! Теперь мы в безопасности!

Баркас скользнул за поворот, и они увидели белое кружево пены над порогами в полумиле расстояния впереди. Течение подхватило судно и понесло со всевозрастающей скоростью. Кент всей тяжестью навалился на весло, чтобы удержать баркас на стрежне потока.

— Мы в безопасности! — повторил он. — Понимаете, Маретт? Мы в безопасности!

Он произносил те слова, которые она ждала, говорил ей, что наступил наконец тот час, когда она сможет сдержать данное ему обещание. Само звучание произносимых им слов приводило его в неописуемый восторг. Ему казалось, будто он громко провозглашает их на весь мир. И тут он внезапно заметил неожиданную перемену в лицо девушки. Ее широко раскрытые глаза смотрели не на него, а назад. Она пристально вглядывалась туда, откуда они только что появились, и чем дольше она глядела, тем бледнее становилось ее лицо.

— Слушайте!

Она была вся напряжена и насторожена. Кент повернул голову. И в тот же миг, перекрывая нарастающий гул реки, до него долетело «так, так, так» — постукивание мотора полицейского патрульного катера из Пристани на Атабаске!

Глубокий вздох вырвался из его полураскрытых губ. Когда Маретт оторвала взгляд от реки и посмотрела па Кента, лицо его было словно высечено из камня. Он снова решительно глядел прямо вперед.

— Мы не успеем пройти через Пучину, — сказал он, и голос его звучал жестко и непривычно для нее. — Если мы попытаемся это сделать, они настигнут нас прежде, чем мы доберемся до противоположного конца порогов. Нужно постараться, чтобы течение прибило нас к берегу сейчас, немедленно!

Приняв такое решение, Кент энергично приступил к действию. Он знал, что нельзя было терять ни сотой доли секунды. Ускоренное течение, стремящееся к порогам, уже подхватило баркас, и Кент сильными гребками кормового весла пытался отвернуть судно в сторону западного берега. Быстро оценив обстановку, Маретт поняла, насколько бесценна сейчас буквально каждая секунда. Если до того, как они достигнут берега, их втянет более мощная струя, направляющаяся к порогам, то им придется пробираться через Пучину; в этом случае катер настигнет их прежде, чем они пройдут всю головоломную трассу стремнины и смогут пристать где-нибудь у ее конца. Девушка метнулась к Кенту, чтобы помочь ему в работе с веслом, встав с ним рядом, бок о бок. Фут за футом, ярд за ярдом баркас отвоевывал у реки сокращающееся расстояние до западного берега, и лицо Кента осветилось торжествующей улыбкой, когда он кивком показал через плечо на лесистый мыс, выдававшийся в реку, словно короткий палец. За этим мысом пороги шумели белой пеной, и уже видны были первые черные стены утесов, отмечавших начало Пучины.

— Справимся! — уверенно улыбнулся он. — Мы пристанем прямо вон к тому лесистому мыску. Не вижу, где бы катер смог причалить здесь ближе, чем в миле от Пучины! А выйдя на берег, мы намного опередим их!

Лицо Маретт больше не было бледным, оно полыхало алым румянцем возбуждения. Кент уловил блеск ослепительно белых зубов между приоткрытыми пунцовыми губами. Глаза ее сверкали, и Кент рассмеялся.

— Вы очаровательный маленький боец! — восторженно воскликнул он. — Вы… вы…

Его слова оборвал резкий сухой треск, похожий на револьверный выстрел, раздавшийся над самым ухом. Кента дернуло вперед, и он рухнул на дно баркаса, увлекая за собой Маретт, за которую ухватился во время падения. В мгновение ока оба вскочили на ноги, молча уставившись на то место, где находилось кормовое весло. Лопасть его исчезла, треснув у самой шейки. Кент услыхал сдавленный крик испуга, раздавшийся рядом с ним, и затем рука девушки цепко ухватила его за большой палец. Никем и ничем нс управляемый баркас рыскнул в сторону. Он пронесся мимо лесистого мыска. Белая клокочущая пена верхних порогов сомкнулась вокруг него. И Кент, глядя вперед в черную мрачную утробу смертельной ловушки, ожидающей их. судорожно прижал к себе Маретт, с трудом сохраняя равновесие на качающейся палубе обреченного ни гибель суденышка.