Прочитайте онлайн Долина Безмолвных Великанов | Глава 18

Читать книгу Долина Безмолвных Великанов
3112+1296
  • Автор:
  • Перевёл: Н. Тихонов
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 18

Кент не шевелился. Все чувства его словно парализовало. Он физически не мог ощущать ничего, кроме невероятного потрясения и ужаса. Он неотрывно смотрел на серовато-белое искаженное лицо Кедсти, когда сверху до него донесся звук захлопнувшейся двери в комнату Маретт. С его губ сорвался непроизвольный крик отчаяния, которого он не расслышал, — он даже не сознавал, что издает какие-то звуки. Тело его потрясла внезапная дрожь. Не поверить было невозможно, ибо улики были бесспорны. Маретт ударила инспектора полиции сзади каким-то тупым предметом, когда тот дремал, сидя в своем кресле. Удар оглушил его. После этого…

Кент провел рукой по глазам, словно пытаясь прояснить затуманившийся взор. То, что он видел, не укладывалось в его сознании. Улики были невероятны. Будучи оскорбленной, подвергаясь смертельной опасности, защищая собственную честь или любовь, Маретт Рэдиссон могла бы совершить убийство. Но подкрасться к своей жертве сзади, исподтишка, — это было немыслимо! Тем не менее ничто не свидетельствовало о происходившей борьбе. Даже кольт, валявшийся на полу, не указывал на нее. Кент поднял пистолет. Он тщательно осмотрел его, и снова бессознательный возглас отчаяния сорвался с его губ, словно глухой стон. Потому что на рукоятке кольта виднелось пятнышко крови и несколько седых волос. Кедсти был оглушен рукоятью своего собственного пистолета!

Кладя пистолет на стол, Кент краем глаза заметил, как что-то сверкнуло стальным блеском под газетной страницей, лежавшей на столе. Кент поднял газету и извлек из-под нее ножницы с длинными браншами, которыми Кедсти пользовался для подготовки газетных вырезок. к официальным докладам. Ножницы явились последним звеном в наборе смертельных улик, — пистолет со злополучным кровавым пятном, ножницы, прядь волос и… Маретт Рэдиссон! Кент ощутил внезапную тошноту и головокружение. Случившееся потрясло его до глубины души, и когда он немного оправился, он был весь покрыт липким холодным потом.

Реакция пришла мгновенно. Все это ложь, сказал он себе. Улики фальшивые. Маретт не могла совершить такое убийство, как он его себе представлял в своем воображении. Очевидно, было что-то такое, чего он не заметил, что-то, чего он не мог видеть, что-то, скрытое от него. За неуловимый отрезок времени он снова стал прежним Джимом Кентом. В нем проснулся инстинкт детектива. Он представил себе Маретт, вспомнил, как она посмотрела на него, когда он вошел в комнату. В ее широко раскрытых глазах не было жажды убийства. Не было ненависти. Не было безумия. А была трепещущая, кровоточащая душа, взывающая к нему, преисполненная таких неимоверных страданий, каких ни один человеческий взор еще не раскрывал перед ним до сих пор. И неожиданно могучий голос прогремел в его сознании, заглушая все прочие мысли и представления; голос разъяснил ему, насколько презренна любовь, если, в этой любви нет веры!

С неистово колотящимся сердцем Кент снова вернулся к Кедсти. Тщетность попыток убедить себя в том, что все увиденное — неправда, явная несостоятельность доводов и предположений, которым он пытался поверить, вновь болезненно отразились в его сознании; однако он продолжал бороться за эту веру, хоть глаза его и были устремлены на жуткую, мучительную гримасу, застывшую кошмарной маской на лице Кедсти.

Кент немного успокоился. Он коснулся щеки мертвеца и обнаружил, что тепло давно оставило ее. Трагедия должна была произойти не менее часа тому назад. Кент более внимательно осмотрел ссадину на лбу Кедсти. Она была неглубокой, и удар, очевидно, лишь на короткое время оглушил инспектора полиции. За этот промежуток случилось еще кое-что. Вопреки почти сверхчеловеческим стараниям отогнать от себя кошмарную картину, Кент живо представлял себе, как все произошло: быстрый взгляд на стол, идея, подсказанная ножницами, и длинная прядь волос, отрезанная от общей массы и затянутая сзади на шее Кедсти, когда тот начал приходить в сознание. Вновь и вновь пытался он убедить себя в невозможности, в абсурдности, в нереальности всего того, что случилось здесь. Только безумцу мог прийти в голову такой чудовищный способ убийства Кедсти. А Маретт не была безумной. Она была в своем уме более, чем кто-либо другой!

Глаза Кента, как у преследуемого хорька, заметались по сторонам, оглядывая комнату. На всех четырех окнах свисали вниз длинные шнуры от штор. Стены украшало множество разнообразного трофейного оружия. На одном конце письменного стола лежал каменный томагавк, который Кедсти использовал вместо пресса для бумаг. А еще ближе, на расстоянии вытянутых рук мертвеца, Кент заметил не прикрытый бумагами длинный узкий кожаный шнурок для сапог. Тут же, на столе, чернел автоматический пистолет; Кент сам поднял его с пола, где тот лежал рядом с безвольно повисшей правой рукой инспектора. Почему же убийца не воспользовался этими смертоносными предметами, находившимися буквально под руками, готовыми к использованию без труда или потери времени, а предпочел прядь женских волос?

Сапожный шнурок привлек внимание Кента. Не заметить его было просто невозможно: полоска сыромятной оленьей кожи сорока восьми дюймов в длину и около четверти дюйма в ширину. Кент принялся искать его пару и обнаружил второй шнурок на полу, там, где стояла Маретт Рэдиссон. И снова безответный вопрос пульсирующей болью застучал в висках Кента: почему убийца Кедсти воспользовался прядью волос, а не кожаным шнурком или одним из шнуров от штор, висящих на окнах у всех на виду?

Кент подошел к каждому из окон и обнаружил, что все они прочно закрыты. Затем он в последний раз наклонился над Кедсти. Он убедился, что в последние мгновения жизни инспектор испытывал медленную и мучительную агонию. Об этом свидетельствовало его искаженное лицо. А ведь инспектор полиции был сильным мужчиной. Он сопротивлялся, хотя нанесенный удар частично и оглушил его. Но чтобы справиться с ним даже при таких обстоятельствах, чтобы удержать его голову запрокинутой и чтобы медленно удушить его волосяной петлей, нужна была немалая сила. Только теперь смысл и значение того, что он увидел, начали понемногу проясняться, и Кент ощутил огромную торжественную радость, переполнявшую его душу. Было совершенно невероятно, чтобы Маретт Рэдиссон сама, своими руками убила Кедсти. Сила, значительно превышавшая ее собственную, удерживала в кресле и лишила жизни инспектора полиции!

Кент вышел из комнаты и бесшумно затворил за собой дверь. Он заметил, что наружная дверь была не заперта; очевидно, так ее оставил Кедсти, входя в дом. Кент некоторое время постоял у этой двери, затаив дыхание. Он прислушивался, но ни один звук не долетал к нему сверху со стороны тускло освещенной лестницы.

Новая забота чудовищной тяжестью обрушилась на пего. Она затмила собой страшное потрясение от свершившейся трагедии, подавила инстинкты полицейского сыщика, ошеломила его ужасным сознанием неотвратимости предстоящей катастрофы. Она угнетала его еще более, чем само убийство Кедсти. Мысли его были о Маретт и о той судьбе, которую принесут ей с собой рассвет и раскрытие насильственной смерти инспектора полиции. Кент сжал кулаки и стиснул зубы так, что челюсти его словно окаменели. Весь мир был против него, а завтра он будет и против нее. Только он один перед лицом всех этих проклятых улик в комнате Кедсти не поверит в ее причастность к смерти инспектора. А ведь он, Джим Кент, сам уже является убийцей в глазах закона!

Кент чувствовал, как постепенно, но неуклонно крепнут и растут в его душе новые могучие силы. Несколько часов тому назад он чувствовал себя отщепенцем. Он был осужден и приговорен. В жизни своей он был лишен последней надежды. И в эти часы самого мрачного отчаяния к нему явилась Маретт Рэдиссон. Борясь с грозой, сотрясавшей землю под ногами и воспламенявшей огненными вспышками непроглядную черноту неба над головой, она пробиралась к нему. Она не считалась ни с чем. Она не сопоставляла шансов «за»и «против». Она просто пришла — потому что верила ему. А теперь она там, наверху, — жертва ужасной цены, которая послужила первой платой за его свободу. Эта мысль поразила его, словно удар кинжала, ибо теперь он не сомневался, что именно так все и было. Ее вмешательство в его освобождение привело к финальному исходу, в результате чего Кедсти оказался убитым.

Кент подошел к лестнице. Бесшумно, в одних носках, он начал подниматься по ступенькам. Ему хотелось окликнуть Маретт еще до того, как он поднимется наверх. Ему хотелось прийти к ней с раскрытыми объятиями. Но вместо этого он тихо подошел к ее двери и заглянул в комнату.

Девушка лежала на кровати, сжавшись в маленький жалкий комочек. Лица ее не было видно, а разметавшиеся в беспорядке волосы окутывали всю ее фигуру. Она лежала так неподвижно, как лежат только мертвые.

Кент неслышными шагами подошел к девушке. Он опустился подле нее на колени, протянул руки и обнял ее.

— Маретт! — воскликнул он сдавленным от волнения голосом.

Он ощутил внезапную дрожь, словно озноб пробежавшую по ее телу. Он уронил голову на постель и зарылся лицом в волосы девушки, все еще влажные от непогоды. Он прижал ее к себе, сжимая руки вокруг ее нежного тела, и с ее губ сорвался тихий стон — сломанный, сокрушенный и унылый, как рыдания без слез.

— Маретт!

Больше он ничего не сказал. Он больше ничего не мог сказать в этот момент, когда сердце его билось в груди, словно боевой индейский барабан. И тут он почувствовал. как руки девушки слабо отталкивают его, увидел в нескольких дюймах от себя ее бледное лицо, ее широко раскрытые неподвижные глаза. Девушка отшатнулась от него к стене, опять свернувшись на постели калачиком, как ребенок, не отрывая от него глаз, выражение которых ужаснуло Кента. В них не было слез. Она не плакала. Но лицо ее было таким же мертвенно-бледным, каким он видел его внизу, в комнате Кедсти. Ужас и потрясение частично исчезли с ее лица, но в глазах ее Кент прочитал другое. В них было выражение сомнения, подозрительности, постепенно исчезающее под влиянием чудесного неожиданного прозрения. И Кент понял истинную причину ее отчаяния.

Маретт не ожидала, что он вот так придет к ней. Она не сомневалась, что он убежит в ночной мрак, спасаясь от нее, как от чумы. Она подняла руки, привычным жестом прижимая их к шее, и с губ ее готово было сорваться слово, которое она не имела сил произнести.

К своему собственному изумлению, Кент улыбался, все еще стоя на коленях. Он поднялся на ноги и выпрямился, глядя на девушку сверху вниз с той же странной успокаивающей и понимающей улыбкой. Взгляд этот, казалось, наполнил трепетом все ее существо. Легкий румянец начал постепенно сгонять смертельную бледность с ее лица. Губы полураскрылись, дыхание участилось и стало слегка возбужденным.

— Я думала… вы уйдете, — проговорила она.

— Без вас — никуда, — сказал он. — Я пришел забрать вас с собой.

Кент достал часы. Было два часа ночи. Он показал девушке циферблат.

— Если гроза будет продолжаться, до рассвета останется часа три, — — сказал он. — Сколько времени вам понадобится, чтобы приготовиться, Маретт?

Он изо всех сил старался, чтобы голос его звучал спокойно и невозмутимо. Это было неимоверно трудно. И Маретт не могла не заметить его усилий. Она вскочила с кровати и встала перед ним, продолжая сжимать руками дрожащее горло.

— Вы думаете… что я убила Кедсти, — с трудом произнося слова непослушными губами, невнятно проговорила она. — И вернулись, чтобы помочь мне… Отблагодарить за то, что я пыталась сделать для вас… Это так… Джимс?

— Отблагодарить? — воскликнул он. — Да я не смог бы расплатиться с вами и за миллион лет! С того дня, когда вы впервые появились у Кардигана, вы подарили мне жизнь! Вы пришли, когда во мне погасла последняя искорка надежды. Я всегда буду помнить, что наверняка умер бы в ту ночь, — а вы спасли меня! Я полюбил вас, как только увидел, и знаю, что любовь и удержала меня на этом свете. А потом вы пришли ко мне снова, ночью, в жуткую грозу, сквозь кромешный мрак… Отблагодарить вас! Да разве я могу? И не смогу никогда в жизни. Потому что, даже видя во мне убийцу, вы не изменили своего отношения ко мне. Вы все равно пришли. И пришли с твердой решимостью любым способом — вплоть до убийства! — устранить любое препятствие ради меня. Я не пытаюсь объяснить себе почему. Я просто констатирую факт. Вы готовы были на убийство ради моего спасения. И я готов на убийство — сегодня! — ради вас. У меня нет времени на размышления относительно Кедсти. Я думаю о вас. Если вы его убили, значит, для этого имелись достаточно веские причины. Только я не верю в то, что убили его вы. Вы просто не смогли бы справиться с ним — такими вот руками!

Неожиданно он схватил ее за руки, сжав их у запястий так, что в его больших и грубых пальцах оказались ее маленькие раскрытые ладони — мягкие, с изящными пальчиками, прелестные и беспомощные.

— Они не могли! — закричал он, едва владея собой. — Богом клянусь, не могли!

Глаза и лицо девушки вспыхнули одновременно в ответ на его слова.

— Вы верите в это, Джим?

— Да, точно так же, как вы верите в то, что я не убивал Джона Баркли. Но весь мир против нас. Теперь уже против нас обоих. И нам предстоит искать вашу таинственную долину вместе. Понятно, Маретт? И я… пожалуй, даже рад этому!

Он повернулся к двери.

— Десяти минут вам достаточно? — спросил он.

Девушка кивнула.

— Да, через десять минут я буду готова.

Кент выбежал в коридор и спустился по лестнице, чтобы запереть входную дверь. Затем он вернулся в свое укромное убежище под крышей. Он понимал, что в его крови бушует какое-то странное безумие, ибо перед лицом трагедии, случившейся сегодня ночью, только безумие могло вызвать экстатический и восторженный трепет в его теле. Смерть Кедсти отодвинулась далеко на задний план перед куда более важным событием — перед фактом, что с этого часа Маретт принадлежит ему, зависит от него, вынуждена бежать вместе с ним. Он любил ее. Несмотря ни на что. Пройдет немного времени, и она расскажет, что произошло в комнате внизу, и все станет ясно.

Оставался лишь крохотный закоулок в мозгу Кента, который не давал ему покоя. Назойливая мыслишка, словно попугай, не переставая напоминала ему, что вокруг шеи Кедсти была обернута прядь волос Маретт и что именно эта прядь задушила его. И тем не менее Кент был уверен, что Маретт сможет все объяснить. Конечно, перед лицом неоспоримых фактов, обнаруженных им внизу, в гостиной, он поступал нелогично и непоследовательно. Он отлично понимал абсурдность своего поведения. Но любовь к девушке, таинственно и трагично вошедшей в его жизнь, была подобна ядовитому зелью. И вера его была безгранична. Она не убивала Кедсти, вот и все. Рассудок его постоянно твердил это снова и снова, даже когда Кент вспомнил о том, как всего два часа назад она совершенно невозмутимо заявила о своем намерении убить инспектора полиции, — если возникнут определенные обстоятельства.

Руки Кента двигались так же быстро, как и мысли. Натянув и зашнуровав свои армейские сапоги, он всю еду на столе завернул в аккуратный сверток и уложил в заплечный мешок, который вместе с ружьем вынес в коридор. Затем он вернулся к комнате Маретт. Дверь была заперта. На его стук девушка ответила, что еще не готова.

Кент подождал. Ему было слышно, как она поспешно двигалась в комнате за дверью. Затем наступила пауза. Тишина длилась пять… десять… пятнадцать минут. Кент снова постучал. На сей раз дверь отворилась.

Кент остановился в изумлении, пораженный переменами в Маретт. Девушка шагнула в сторону, пропуская его, и встала посреди комнаты, ярко освещенная лампой. Ее стройную фигуру плотно облегал костюм из бархатистого синего вельвета. Мужского покроя жакет отлично сидел на ней; юбка опускалась чуть ниже колен, на ногах красовались сапоги из кожи карибу с высокими голенищами. На поясе висела кобура с маленьким черным револьвером. Волосы были причесаны и тщательно уложены под аккуратную круглую шапочку. Девушка выглядела чрезвычайно эффектно и мило, стоя перед Кентом в ожидании его одобрения, и в этой прелестной картинке Кент не заметил ни одной детали, которая была бы не к месту. Вельвет, шапочка, короткая юбка, высокие шнурованные сапоги были сделаны для дремучих дебрей, лесов и болот. Девушка была не белоручкой и беспомощной маменькиной дочкой, но жителем лесов и путешественником — вся, с головы до ног! Радость и удовлетворение осветили лицо Кента. Но не только перемена в костюме Маретт поразила его. Она изменилась и в другом. Щеки ее пылали румянцем. Глаза светились странным и чудесным блеском, когда она открыто и прямо смотрела на него. Губы ее были алыми, как тогда, при первой их встрече в больнице у Кардигана. Ее бледность, испуг, ужас исчезли; их вытеснили сдержанное возбуждение, азарт и ожидание новых и необычных приключений.

На полу стоял заплечный мешок, вполовину меньший, чем у Кента, и, подняв его, он обнаружил, что мешок почти ничего не весит. Недолго думая, Кент прикрепил его к своему мешку, пока Маретт надевала плащ и первой спускалась вниз по лестнице. Внизу она подождала, пока он спустится; в руках у нее был широкий прорезиненный дождевик Кедсти.

— Вам надо надеть это, — заявила она.

Девушка слегка дрожала, протягивая Кенту плащ инспектора полиции. Румянец почти сбежал с ее щек, когда она обернулась к двери, за которой оставался мертвец. Девушка помогла Кенту надеть дождевик и приспособить заплечный мешок. Затем она постояла некоторое время, прижав руки к груди и безмолвно шевеля губами, словно читая про себя молитву, которую не смела высказать вслух.

В нескольких шагах от них гремела и бушевала гроза. Казалось, она набрасывалась на дом с новой яростью и силой, громыхая в дверь, грохоча над головой оглушительными громовыми раскатами, словно предупреждая, чтобы они не смели выходить наружу. Кент потянулся и погасил лампу в коридоре.

В полной темноте он распахнул дверь. Дождь и ветер сразу же ворвались внутрь. Свободной рукой Кент отыскал Маретт, притянул ее поближе к себе и снова захлопнул дверь, но уже снаружи. Выйти из освещенного коридора в кромешный мрак бури было подобно тому, как если бы они провалились в черную гудящую и свистящую бездну. Она поглотила и растворила их в себе, так что они перестали различать друг друга. Затем внезапно вспыхнула молния, и Кент увидел лицо Маретт, бледное и мокрое, но обращенное к нему с непостижимым, удивительным блеском в глазах. Даже во мраке можно было разглядеть этот блеск. Он появился в глазах девушки с тех пор, как Кент вернулся к ней от Кедсти и опустился на колени перед ее кроватью.

Лишь тут, в грохоте бури, он разгадал тайну странного сияния ее глаз. Девушка верила в него. Даже смерть и ужас не могли погасить искрящийся блеск ее глаз. Кенту захотелось во всю мочь закричать от радости, вызванной этим открытием, издать дикий вопль счастья прямо наперекор ливню и ветру. Он ощутил прилив гигантской силы, переполнившей его, более могущественной, чем силы бури и ночной грозы. Руки девушки лежали на его плече, словно она боялась потерять его в кромешной тьме; легкое прикосновение их было подобно электрическому контакту, через который Кенту передавалась теплая живительная энергия. Он протянул руку и обнял девушку, так что его лицо на мгновение прикоснулось к ее мокрой маленькой шапочке.

И тут он услышал ее голос.

— В заливе стоит баркас, Джимс, — проговорила она, стараясь перекричать рев бури. — Совсем рядом, возле тропинки. Мсье Фингерс держит его там на всякий случай, снабдив всем необходимым…

А Кент только что думал об усадьбе Кроссена и о его открытой лодке! В который раз благословив Дерти Фингерса, он взял Маретт за руку и зашагал по тропинке, которая вела через тополиную рощу.

Ноги их сразу глубоко погрузились в мокрую грязь; ветер с ливнем буквально забивал дыхание. На расстоянии вытянутой руки невозможно было различить даже древесный ствол, и Кенту оставалось лишь надеяться, что молнии будут вспыхивать достаточно часто, чтобы помочь им не потерять дорогу в темноте. При первой же вспышке он внимательно присмотрелся к склону, спускавшемуся к реке. Проворные ручейки во множестве стекали вниз. Камни и пеньки повсюду попадались им на пути, сапоги скользили по размытой глине. Пальцы Маретт снова цепко держались за его руку, как и во время их поспешного бегства к дому Кедсти из полицейского участка. Тогда Кент весь дрожал от восторга, который вызывало их прикосновение, но теперь его пронизывало другое трепетное чувство — всеохватывающее чувство обладания, безграничная радость сознания, что Маретт принадлежит ему. Эта ночь с ее грозой и кромешным мраком была самой чудесной из всех его ночей!

Кент вовсе не ощущал неудобств ненастной грозовой ночи. Все ее неприятные стороны не могли остановить радостное, стремительное движение крови в его жилах. Солнце и звезды, день и ночь, свет и мгла стали теперь для него банальными и незначительными явлениями, потому что рядом с ним, борясь вместе с ним, пробиваясь сквозь ночь вместе с ним, веря в него, завися от него, была живая душа, существо, которое он любил больше собственной жизни. Много лет, сам не зная того, он ждал этой ночи, и теперь, когда она настала, она захлестнула и смела в сторону всю его прежнюю жизнь. Кент больше не был охотником, он стал дичью. Он больше не был одинок, но у него было бесценное сокровище, которое он должен был защищать, — бесценное и беспомощное сокровище, уцепившееся в темноте за его руку. Кент чувствовал себя не беглецом, но победителем, достигшим величайшего триумфа. Он не ощущал ни неуверенности, ни сомнений.

Впереди лежала река, ставшая для него душой и надеждой всей его жизни. Это была река Маретт, и это была его река, и через совсем короткое время они достигнут ее. И Маретт все расскажет ему о Кедсти. Кента ни на минуту не покидала уверенность в том, что все будет именно так. Она расскажет, что произошло, пока он дремал. Он верил в это беспредельно.

Они подошли к пропитанному влагой откосу крутого обрыва у подножия холма, и молния выхватила из мрака край тополиной рощи, где О'Коннор впервые увидел Маретт много недель тому назад. Тропинка вилась меж черных стволов могучих деревьев, и Кент на ощупь отправился по ней в темноте. Он не пытался разговаривать, но, выйдя на открытое место, освободил руку и обнял свою спутницу, защищая ее от порывов ветра и грозы. Затем высокий кустарник стал хлестать ветками по лицам беглецов, вынудив их остановиться и подождать очередной молнии. Кент не слишком нетерпеливо ожидал ее. Он теснее обнял девушку, и в сплошной бездне мрака, под проливным дождем, под беспрерывными раскатами грома над головой она прижалась к его груди, ожидая, всматриваясь во мрак вместе с ним, и трепет ее тела передавался ему, заставляя его сердце биться в унисон с сердцем девушки. Нежная и хрупкая фигурка, доверчиво прильнувшая к нему, наполняла его острым чувством восторга и ликования. Сейчас он не думал о Маретт как о великолепной бесстрашной амазонке, направляющей револьвер на троих мужчин в полицейском участке. Она не была больше таинственной, дерзкой, невозмутимой и строгой гордячкой, которая держала его в каком-то подобии молчаливого благоговения в первые часы их пребывания в доме Кедсти. Потому что сейчас она прижалась к нему, ища в нем спасения и защиты, абсолютно беспомощная и испуганная. Какое-то чувство подсказывало Кенту в невообразимой сумятице бури и грозы, что нервы ее не выдержали, что без него она расплакалась бы от страха и попросту пропала бы. И Кент был рад этому! Он прижал ее теснее; он склонил голову, пока лицо его не коснулось мокрых, растрепанных волос, выбившихся из-под ее круглой шапочки. Но тут молния снова разорвала мрак, и Кент разглядел перед собой тропу, ведущую к дороге.

Даже в темноте было нетрудно следовать хорошо наезженной дорожной колее, прорезанной в мягкой почве колесами телег и фургонов. Над их головами метались и скрипели раскачивающиеся вершины тополей. Под ногами дорога местами превращалась в струящийся поток или так была залита водой, что становилась настоящим озером. В чернильной темноте они натолкнулись на одно такое озеро, и, несмотря на неудобства, причиняемые заплечным мешком и ружьем, Кент остановился, поднял Маретт на руки и перенес ее на твердый грунт. Он не спрашивал разрешения. И Маретт в течение двух-трех минут лежала, сжавшись в его объятиях, и на какие-то волнующие мгновения его лицо коснулось ее мокрой, залитой дождем щеки.

Самым удивительным во всем происходившем было то, что они оба молчали. Для Кента молчание, воцарившееся между ними, было настолько дорого, что ему казалось святотатством нарушать его. В этом молчании, извиняемом и оправданном сумятицей грозы, он ощущал, как некая чудесная сила притягивает их все ближе и ближе друг к другу и слова могут испортить неописуемое очарование переживаемых ими волшебных минут. Когда Кент опустил Маретт снова на землю, ее рука случайно коснулась его руки, и ее пальцы на мгновение сомкнулись в легком пожатии, которое означало для него больше, чем тысяча приветливых голосов.

Через четверть мили за тополиной рощей начиналась граница елового и кедрового леса, и вскоре плотная стена деревьев поглотила их, укрывая от ветра; но мрак здесь еще более походил на черную бездонную яму. Кент заметил, что гроза постепенно откатывается на восток, и теперь отдельные вспышки молний едва освещали дорогу перед ними. Дождь уже не бил в лицо с такой неистовой силой. Сквозь его монотонный плеск они уже могли расслышать скрип верхушек елей и кедров и шлепанье своих сапог по жидкой грязи. Когда густые кроны деревьев сомкнулись у них над головами, настала минута почти полной тишины. Тут Кент глубоко и облегченно вздохнул и рассмеялся, весело и радостно:

— Ну что, промокли, маленькая Дикая Гусыня?

— Только снаружи, Большой Бобер. Мои перья предохраняют меня от воды!

В голосе девушки слышались дрожащие нотки не то сдавленных рыданий, не то нервного смеха. Голос ее не был похож на голос человека, который недавно убил другого. В нем ощущалось страдание, и Кент хорошо чувствовал, как она пытается скрыть его за бодрым тоном своих слов. Пальцы девушки даже сейчас, когда они стояли рядом, судорожно цеплялись за рукав его плаща, словно она боялась, как бы что-нибудь не оторвало их друг от друга в царившей вокруг предательской тьме. Кент, порывшись во внутреннем кармане, достал сухой носовой платок. Затем он ощупью нашел ее лицо, поднял слегка за подбородок и осторожно вытер его досуха. Он мог бы поступить так и с плачущим ребенком. После этого он вытер лицо и себе, и они двинулись дальше, придерживая друг друга за руки, по скользкой, неверной дороге.

До залива от окраины леса было полмили, и, преодолевая это расстояние, Кент несколько раз брал девушку на руки и переносил через глубокие лужи, где вода чуть ли не переливалась через голенища его сапог. Молнии больше не помогали им, освещая путь. Дождь продолжал идти, но ветер утих вместе с удалившейся на восток грозой. Залив был неразличим во мраке; лес стеной подступал к нему с трех сторон. Теперь Маретт вела Кента, хоть он и шел впереди, крепко держа ее за руку. Если Фингерс не изменил своих планов, баркас следовало искать где-то в сорока или пятидесяти шагах от конца дороги. Он представлял собой небольшое суденышко, рассчитанное на двоих, с тесной маленькой каюткой в крохотной надстройке посреди палубы. Баркас должен был стоять у самого берега. Маретт сообщила об этом Кенту, пока они пробирались сквозь прибрежные заросли и кусты. Неожиданно Кент запнулся о толстую веревку, натянутую на высоте колена, и понял, что это был швартовный канат.

Оставив Маретт у дерева, игравшего роль причальной тумбы, Кент ступил на борт. На дне баркаса набралось на три или четыре дюйма воды, но каютка была оборудована на помосте, слегка приподнятом над днищем, и можно было надеяться, что в ней будет достаточно сухо. Кент на ощупь нашел скрученную проволоку, служившую дверным замком. Раскрутив проволоку, он отворил дверь и, пригнув голову, шагнул внутрь. Крохотная каютка была не более четырех футов в высоту, так что для удобства Кенту пришлось опуститься на колени, пока он искал у себя под плащом водонепроницаемую коробку со спичками. Это позволило ему обнаружить, что вода, во всяком случае, сюда не доходила.

Первая спичка, которую он зажег, осветила внутренность каютки. Она представляла собой крохотную комнатку, едва ли большую, чем отдельные кабинки в дешевых ресторанах, где ему доводилось бывать. Примерно восьми футов в длину и шести в ширину и с таким низким потолком, что, даже стоя на коленях, Кент касался его затылком. Спичка догорела, и он зажег другую. На сей раз он заметил свечку, прикрепленную к расщепленной деревяшке, торчащей из стены. Кент на коленях подполз к свече и зажег ее. Несколько мгновений он оглядывался вокруг и опять не мог удержаться, чтобы не благословить Фингерса. Маленький баркас был подготовлен к путешествию. У дальней стенки каютки две узкие койки были пристроены так тесно одна над другой, что Кент невольно усмехнулся, представив себе, как он будет протискиваться между ними. Тут же лежали одеяла. На расстоянии протянутой руки находилась миниатюрная печурка, и рядом с ней — растопка и сухие дрова. Вся обстановка напоминала ему детский игрушечный домик. Тем не менее здесь все же нашлось место для широкого удобного кресла с плетеным тростниковым сиденьем, табурета и гладко выструганной доски, укрепленной под окном и выполняющей функции стола. Этот стол был завален множеством свертков и пакетов.

Кент оставил в каюте свою ношу и вернулся за Маретт. Она подошла к самому борту суденышка и тихонько окликнула его, услышав, как он шлепает сапогами по воде. В темноте она протянула руки навстречу ему, и Кент перенес ее через мелководье на неустойчивое дно баркаса. Тихо и радостно смеясь, он опустил ее на край помоста у двери каютки. Свеча, потрескивая, бросала тусклый желтый свет на их мокрые лица. Кент в полумраке с трудом различал черты девушки, но глаза ее продолжали сиять прежним блеском.

— Ваше гнездышко, маленькая Дикая Гусыня, — вежливо провозгласил он.

Девушка протянула ему руку и коснулась его лица.

— Вы были добры ко мне, Джимс, — произнесла она слегка дрожащим голосом. — Можете… поцеловать меня…

Под неумолчный аккомпанемент дождя сердце Кента переполнилось ликующей песней. Душа его расширилась до невероятных размеров от желания пропеть торжественный гимн радости и счастья на весь мир, который он этой ночью покидает навсегда. Трепет мягких губ Маретт наделил его сверхчеловеческой силой, и он, прыгнув во мраке на берег и одним ударом ножа перерезав швартов, вынужден был дать волю рвущимся из груди чувствам, подобно тому, как речники от радостного ощущения свободы поют в тот день, когда их бригады отправляются на север. И он запел, задыхаясь от счастья и глотая слезы. Могучим усилием он оттолкнул баркас от берега и принялся энергично грести длинным кормовым веслом, направляя судно в сторону реки. Он греб, словно у него было две пары рук вместо одной. За закрытой дверью крохотной каютки сейчас находилось все, ради чего стоило жить и бороться. Повернув голову, он мог видеть окно, освещенное тусклым светом свечи. Свет… каюта… Маретт!

Кент хохотал бессмысленным, глупым смехом, как мальчишка. Он начал различать монотонный заунывный гул, который с каждым взмахом весла становился все отчетливее, словно отдаленный рев водопада. Это шумела река. Вздувшаяся от дождя, она издавала глухой угрожающий звук. Но Кент не боялся его. Это была его река; они с ней были друзьями. Она как бы олицетворяла теперь для него пульс и биение самой жизни. Растущее ее ворчание было не угрозой, но радостным гомоном множества голосов, окликающих его, радующихся ему. Голоса реки постоянно нарастали в его ушах. Черное небо над головой Кента снова прорвалось, и ливень хлынул прямо на него. Но гул реки, перекрывая шум дождя, становился все ближе и ближе. Кент ощутил лопастью весла ее первый маленький водоворот, и казалось, будто могучие руки, протянувшись из тьмы, ухватились за баркас. Кент понял, что петля потока подхватила судно и выносит его на середину. Он закрепил весло и выпрямился, вглядываясь в кромешный мрак. Под собой он ощущал ровное и мощное биение пульса великой реки, несущей свои воды к Невольничьей, Маккензи и дальше, к Ледовитому океану. И под нескончаемыми потоками дождя из его груди вырвался радостный и восторженный клич надежды, которая торжествует над всеми человеческими законами. Потом он повернулся и шагнул к маленькой каютке, где в сырой тьме дождливой ночи тускло светилось оконце, озаренное желтым пламенем свечи.