Прочитайте онлайн Долина Безмолвных Великанов | Глава 11

Читать книгу Долина Безмолвных Великанов
3112+1293
  • Автор:
  • Перевёл: Н. Тихонов
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 11

Там, где участок огромной реки загибается внутрь наподобие языка добродушной собаки, лижущей берег у Пристани на Атабаске, все еще сохранялся так называемый «Квартал Фингерса» — девять старых, разваленных, дряхлых, потрепанных непогодой и Бог знает из чего и как построенных лачуг, которые поставил здесь эксцентричный гений, предвидевший резкий подъем деловой активности в здешних местах за десять лет до того, как это действительно случилось. Пятой лачуге — считая с какого угодно конца — ее владелец, сам Дерти Фингерс, присвоил неожиданно громкое имя: Добрая Старая Королева Бесс. Лачуга была покрыта черным толем и имела два окна, которые выходили на реку и, словно два квадратных глаза, что-то постоянно настороженно высматривали в ней. К фасаду лачуги Дерти Фингерс пристроил навес, чтобы защитить себя от дождя в весеннее время, от солнца летом и от снега зимой. Ибо здесь Дерти Фингерс просиживал всю ту часть своей жизни, которую не тратил па сон.

Дерти Фингерса знали все, от мала до велика, на всем двухтысячемильном протяжении Долины Трех Рек, причем наиболее суеверные полагали, что всевозможные боги и черти различных рангов и мастей частенько собираются у него, чтобы посидеть с ним под навесом перед лачугой с толевой крышей и покалякать о том о сем. На всей реке не было никого, кто мог бы сравняться с ним мудростью, не было никого, кто не согласился бы многое отдать ради обладания лишь малой толикой того, что таилось под черепной коробкой Дерти Фингерса. Глядя на него, сидящего под навесом у своей Доброй Старой Королевы Бесс, трудно было заподозрить выдающиеся способности его недюжинного мозга. Дерти Фингерс представлял собой огромную дряблую тушу, гигантскую груду мяса и жира, принявшую человеческий облик. Сидя в старом, вытертом до блеска деревянном кресле, он казался какой-то расплывшейся, почти бесформенной глыбой. При огромной голове с длинными редкими и давно не стриженными волосами, лицо его было гладким, как у ребенка, толстым, как у херувима, и так же лишенным всякого выражения, как спелое яблоко. Его сложенные руки всегда покоились на исполинском животе, бросающиеся в глаза размеры которого еще более подчеркивались колоссальной цепочкой для часов, сделанной из расплющенных самородков клондайкского золота. Большой и указательный пальцы Дерти Фингерса постоянно перебирали эту цепочку. При каких обстоятельствах он получил свое прозвище, когда его настоящее имя было Топпет, никто ничего определенного сказать не мог, разве что только виною этому был его постоянный довольно неопрятный вид немытого и нечесаного толстяка.

Но что бы ни представляли собой двести сорок с небольшим фунтов жирного мяса, составлявшие тело Дерти Фингерса, люди относились к нему с чувством благоговейного почтения из-за качества его мозгов. Ибо Дерти Фингерс был адвокатом — адвокатом диких необитаемых уголков, лесным судьей, юрисконсультом звериных троп, лесных просторов и речных перекатов.

Собранные и рассортированные по порядку, в его мозгу хранились все правила и законы справедливости и обычного права Великой Северной страны. Он изучил все законы, существовавшие здесь в течение двух сотен лет. Он знал, что закон сам по себе не умирает от возраста, и из заплесневелого прошлого он откапывал и тщательно сохранял каждую уловку и каждый трюк своей профессии. У него не было юридической литературы, справочников и толстых сводов законов. Вся его библиотека размещалась у него в голове, и все факты хранились в штабелях, исписанных убористым почерком и покрытых пылью бумаг в его жилище. Он не ездил но судам, как прочие адвокаты, и в Эдмонтоне многие его коллеги были ему за это благодарны.

Ветхая лачуга Дерти Фингерса была истинным храмом правосудия. Он восседал здесь, сложив руки на животе, и изрекал свои суждения, свои советы, свои решения. Он мог сидеть здесь так долго, что любой другой сошел бы с ума. С утра до ночи, вставая лишь затем, чтобы перекусить или спастись от жары или непогоды, он представлял собой неотделимую принадлежность навеса подле своей Доброй Старой Королевы Бесс. Целыми часами он мог сидеть, уставясь на реку и, кажется, даже не мигая веками своих бесцветных глаз. Целыми часами мог он сидеть без движения, не произнося ни единого слова. У него был только один постоянный компаньон — пес, жирный, безразличный, ленивый, как и его хозяин. Пес этот постоянно спал у его ног или устало плелся за ним, когда Дерти Фингерс выбирал время, чтобы совершить путешествие в местную лавчонку, где он закупал продукты и прочие необходимые мелочи.

Первым, кто пришел утром навестить Кента Б его камере после неудавшейся попытки побега, был отец Лайон. Ровно через час тот же отец Лайон шествовал по протоптанной тропе к двери жилища Дерти Фингерса. Если выражение удовольствия когда-либо и появлялось на лице толстяка, то это обычно случалось, когда его время от времени навещал маленький миссионер. Вот тогда у Фингерса развязывался язык, и они могли до поздней ночи беседовать о многих вещах и явлениях, о которых прочим людям не дано было знать. Сегодня утром отец Лайон зашел не случайно, но с непреклонной решимостью обсудить одно важное дело. Когда Дерти Фингерс узнал, в чем это дело заключалось, он печально покачал головой, теснее сложил руки на животе и констатировал полнейшую несостоятельность идеи о том, чтобы он пошел навестить Кента. Такое было не в его обычаях. Люди должны приходить к нему. И он не любит ходить пешком. Ведь от его лачуги до казармы целая треть, а может, даже целых полмили! И дорога все время идет в гору. Вот если бы Кента можно было доставить к нему, сюда…

Кент ждал в своей тюремной клетке. Он без труда различал голоса в помещении полицейского участка, если дверь в него не была закрыта, и поэтому знал, что инспектор Кедсти не появлялся в казарме до того, как коротышка миссионер отправился со своей миссией к Дерти Фингерсу. Обычно Кедсти приходил часом раньше. Кент не строил догадок о причинах его запоздания, но заметил, что после прибытия инспектора между его служебным кабинетом и территорией, окружавшей казарму, возникло более оживленное движение, чем обычно. Один раз он с уверенностью мог сказать, что различил голос доктора Кардигана, затем с такой же степенью уверенности распознал голос Мерсера. При звуках этого голоса он усмехнулся. Несомненно, он ошибался, ибо Мерсер едва ли будет в состоянии разговаривать в течение еще нескольких дней. Кент был доволен, что угол стены в коридоре загораживал дверь в контору полицейского участка, благодаря чему все три камеры размещались в глубине своеобразной ниши, что избавляло его от любопытных взглядов досужих зевак. Он также был рад тому, что у него не было товарища по камере. В его положении предпочтительнее было оставаться в одиночестве. Для плана, который складывался в его мозгу, одиночество было так же необходимо, как и сотрудничество с Александром Топпетом Фингерсом.

Проблема, стоявшая перед ним сейчас, как раз и заключалась в том, в какой мере он мог рассчитывать на это сотрудничество, и Кент с нетерпением ожидал возвращения отца Лайона, стараясь распознать звук его шагов во внешнем коридоре. В конце концов, если та вдохновляющая идея, что возникла у него прошлой ночью, ни к чему не приведет, если Фингерс не оправдает его надежд…

Кент пожал плечами. Если это случится, то другого шанса у него не будет. Ему придется подчиниться и сполна принять лекарство из рук правосудия. Но если Фингерс согласится ему подыграть…

Он снова взглянул из окошка на реку, и опять ему показалось, будто река ему ответила. Если Фингерс согласится сыграть на его стороне, они побьют Кедсти и весь Н-ский дивизион! И в качестве выигрыша он добьется успешного завершения величайшего психологического опыта, который он когда-либо посмел поставить. Величие этой философской проблемы, когда он задумывался над ней, немного пугало его, но и вера его в идею была настолько же велика. Он вовсе не считал свою философию основанной на чем-то сверхъестественном, непостижимом человеческому уму. Он старался приблизить ее к уровню обычного, рядового интеллекта. Он считал, что в каждом мужчине и женщине таятся подсознательные факторы, влияющие на их поведение и образ мышления. И факторы эти можно развить до невероятных размеров, стоит только подобрать правильный психологический ключ к каждому отдельному замочку. Кент полагал, что у него имеется такой ключик, который подойдет к глубоко зарытому и далеко запрятанному замочку к незаурядным умственным способностям Дерти Фингерса. Он верил в подобного рода метафизику, почерпнутую не из Аристотеля, и поэтому был убежден, что Фингерс подтвердит его выводы о реальности спасения. Кент ощущал в себе необычное приподнятое настроение. Он чувствовал себя значительно лучше физически, чем прошлой ночью. Несколько минут напряженных усилий, в результате которых он едва не прикончил Мерсера, были для него отличной проверкой, — сказал он себе. Они не оставили после себя никаких вредных последствий и осложнений, так что ему больше нечего было бояться, что рана его снова откроется.

Раз двенадцать до него доносился скрип открываемой и запираемой наружной двери. Вот она отворилась снова, и спустя несколько мгновений послышался специфический звук, который вызвал у Кента приглушенный возглас удовлетворения. Дерти Фингерс из-за своей чрезмерной тучности и отсутствия физических упражнений страдал, как он говорил, «астматической дыхалкой», и напряженная работа его легких заблаговременно дала Кенту знать о его приближении. Пес Фингерса страдал тем же и по таким же причинам, так что, когда они вместе брели по дороге, между ними возникало своеобразное состязание в музыкальных свистах и хрипах.

— Слава Богу, у нас обоих чертовски мало осталось от дыхалки, — говаривал иногда Дерти Фингерс. — И это хорошо; иначе, если бы у нас было ее больше, мы бы прогуливались вместе, а мы чертовски не любим гулять пешком!

Пес и на сей раз неотступно плелся позади Фингерса, которого сопровождали также отец Лайон и Пелли. Пелли отворил дверную решетку камеры, затем запер ее снова после того, как Фингерс с собакой вошли внутрь. С ободряющим кивком и надеждой во взгляде миссионер последовал за Пелли в дежурное помещение. Фингерс вытер багровое лицо огромным носовым платком, с трудом ловя ртом воздух в попытках отдышаться. Тогс, достойный пес своего хозяина, тоже дышал так, словно только что закончил отчаянную гонку, ставкой в которой была его жизнь.

— Ну и подъем! — прохрипел Фингерс. — Чертовски трудный подъем!

Он уселся на единственном стуле в камере, расплывшись наподобие гигантского мешка со студнем, и принялся обмахиваться шляпой вместо веера. Кент уже успел оценить ситуацию. В выражении пылающего всеми оттенками красного цвета лица Фингерса и в его почти бесцветных глазках он заметил легкое любопытство и заинтересованность, которые толстяк изо всех сил пытался скрыть. Кент догадался, в чем тут дело. Отец Лайон счел необходимым сыграть ва-банк. Чтобы выманить Фингерса из хижины и заставить подняться на холм, он намекнул ему о наличии у Кента кое-каких сведений, способных его заинтересовать. Психологический ключик уже начал действовать.

Кент сел на нарах и сочувственно улыбнулся.

— Не всегда так было, верно, Фингерс? — произнес он, немного наклонившись вперед и внезапно понизив голос, что придало его словам неожиданную значительность и серьезность. — Было время, лет двадцать тому назад, когда вы не пыхтели, поднимаясь в гору. Да, двадцать лет иногда здорово меняют человека!

— Верно, иногда, — соглашаясь, хриплым голосом произнес Фингерс, со свистом вдыхая и выдыхая воздух.

— Двадцать лет тому назад вы были бойцом!

Кенту показалось, что за те несколько секунд, которые последовали за его словами, в тусклых глазах Фингерса возник более глубокий оттенок.

— Да, бойцом, — повторил Кент. — Большинство мужчин были бойцами в те дни золотой лихорадки, не так ли, Фингерс? Мне в моих странствиях доводилось слышать о них немало всякого; от некоторых воспоминаний меня порой просто в дрожь бросало. Смерть не страшила этих людей. И среди них много было честных и порядочных, когда дело доходило до развязки. Таким были и вы, Фингерс. Однажды зимой, далеко на Севере, мне рассказали вашу историю. Я держал ее при себе, так как мне почему-то казалось, будто вы против того, чтобы о ней распространялись; иначе все узнали бы ее от. вас самих. Из-за этого я и просил вас прийти ко мне, Фингерс. Ситуация вам ясна. Либо петля, либо тюрьма — вот и весь выбор для меня. Естественно, каждый в моем положении старался бы найти помощь и поддержку среди тех, кто считался его друзьями. Но только не я; простая дружба вряд ли сможет меня спасти, во всяком случае, не теперешняя дружба. Разумеется, я не имею в виду отца Лайона. Вот почему я и послал за вами. Не подумайте, будто я сую нос в ваши секреты, в святая святых вашей души, Фингерс. Видит Бог, у меня этого и в мыслях нет. Но прежде чем вы сможете меня понять, я должен рассказать; вам одну историю, которая случилась давным-давно. Ведь вы не забыли… — да вы никогда не забудете! — Бена Татмэна?

Когда Кент произнес это имя — имя, которое Дерти Фингерс ни разу за двадцать пять лет не слышал из чьих-либо уст, кроме своих собственных, — странная и могучая сила внезапно овладела толстым и обрюзгшим лесным законником. Она словно электрическим током пронзила его рыхлое и дряблое тело, делая его упругим, превращая то, что казалось жиром, в твердые мускулы, медленно сжимая его пальцы в могучие кулаки. Свистящие звуки исчезли из его дыхания, и голос, которым он обратился к Кенту, был голосом совершенно другого человека:

— Вы… вы слышали о Бене Татмэне?

— Да. Я слышал о нем далеко на Севере, в местности под названием «Страна Дикобразов». Говорят, случилась эта история лет двадцать или больше тому назад. Татмэн, как мне рассказывали, был молодой, зеленый новичок из Сан-Франциско — банковский клерк, кажется, — который прибыл в страну золота и притащил с собой свою жену. Они оба были по уши полны надежд и отваги, и, говорят, каждый боготворил землю, по которой ступала нога другого. Маленькая храбрая женщина настояла на том, чтобы разделить с мужем поровну все его трудности и приключения. Разумеется, никто из них даже не представлял себе, что ожидает их впереди.

Потом пришла та знаменитая смертоносная зима в Затерянном Городе. Вам лучше меня известно, что за законы были в те дни, Фингерс. Продовольствие не поступало. Снег выпал слишком рано, температура за целых три месяца ни разу не поднялась выше пятидесяти градусов ниже нуля, и Затерянный Город превратился в сплошной ад, где царили голод и смерть. В ту пору можно было просто убить человека, и скорее всего это сошло бы с рук. Но если бы вы стащили корку хлеба или одну-единственную фасолину, вас бы привели к границе лагеря и просто выгнали вон. А это означало верную смерть — смерть от голода и холода, более мучительную, чем смерть от пули или веревки, — и именно поэтому такова была расплата за воровство.

Татмэн не был вором. Но ежедневно и ежечасно видеть, как медленно умирает от голода его молодая жена, сходить с ума от ужаса при мысли о том, что она станет жертвой цинги, которая поразила ужо многих вокруг, было выше его сил. Глухой, темной ночью он проник в одну из хижин и украл две банки консервированных бобов и сковородку картошки — в тысячу раз более ценные сокровища, чем равное им по весу количество золота. И его поймали. Конечна, все понимали, что речь шла о его жене. Но то были дни, когда женщина не могла спасти мужчину, будь она хоть самой что ни на есть раскрасавицей. Татмэна привели к границе лагеря, дали ему ружье и заплечный мешок, но ни грамма еды. И женщина, готовая в путь, закутанная в меха и обутая, тоже была рядом с ним, потому что решила умереть вместе с мужем. Ради нее Татмэн лгал до последней минуты, отрицая свою виновность.

Но бобы и картофель обнаружили в их хижине, и этого было достаточно для приговора. И вот тут-то, когда они совсем уже было собрались уйти в мрачную круговерть снежного бурана, что означало бы неизбежную смерть в течение нескольких часов, тут-то и…

Кент поднялся с нар и подошел к маленькому окошку, глядя на открывавшийся за ним кусочек свободного мира.

— Фингерс, на земле время от времени рождается сверхчеловек. И сверхчеловек как раз и оказался в той толпе погибающих от голода, озлобленных и раздраженных людей. В последние мгновения он выступил вперед и громко заявил, что Татмэн невиновен, а кражу совершил он сам. Без тени страха и сомнения он признался в высшей степени удивительном и необычном поступке. Оказывается, он украл бобы и картофель и подсунул их в хижину Татмэнов, когда те спали. Зачем? Потому что хотел спасти женщину от голода. Да, конечно, он лгал, Фингерс. Он лгал, потому что любил жену другого, — лгал, потому что в нем билось самое верное и прекрасное сердце из всех, какие Господь когда-либо создавал на Земле! Он лгал! И его ложь была великим подвигом. Он ушел в тот снежный буран, поддерживаемый любовью, которая была сильнее страха смерти, и больше в лагере никто ничего о нем не слышал. Татмэн и его жена вернулись к себе домой и остались жить. Фингерс… — Кент внезапно резким движением обернулся от окошка. — Фингерс…

Фингерс, подобно сфинксу, сидел, молча уставясь на Кента.

— Вы были тем человеком, — продолжал Кент, приближаясь к нему. — Вы солгали, потому что любили ту женщину, и вы шагнули прямо в пасть смерти из-за нее. Люди в Затерянном Городе не знали этого, Фингерс. Муж не имел об этом ни малейшего понятия. А жене его — той женщине, которую вы втайне боготворили и обожали, — это даже в голову не приходило! Но такова правда, и вы знаете ее, скрывая от всех в глубине души. Вы пробились сквозь бурю, мрак, холод и голод. Вы выжили! И все эти годы, вон там, под вашим навесом, вы мечтаете о женщине, ради которой когда-то, давным-давно, вы пошли на смерть. Разве я не прав, Фингерс? И если я прав, вы позволите мне пожать вашу руку?

Фингерс медленно поднялся со стула. Глаза его больше не были тусклыми и безжизненными, но светились пламенем, которое Кент снова зажег в них спустя много лет. Он протянул руку и схватил ладонь Кента, продолжая глядеть на него, словно к нему внезапно вернулось нечто давным-давно умершее и похороненное.

— Я благодарен вам, Кент, за ваше мнение об этом человеке, — сказал он. — Сам не знаю почему, но вы не заставили меня… покраснеть. Видите ли, от того человека, который заменил собою Татмэна, осталась лишь одна оболочка. Что-то произошло. Я не знаю, что именно. Но… вы видите меня теперь. Я больше ни разу не возвращался к старательству. Я переродился. Я стал тем, кем стал.

— Вы и сегодня тот, кем были, когда пошли на смерть ради Мэри Татмэн! — воскликнул Кент. — То же сердце и та же душа остались с вами. Разве сегодня вы не стали бы снова бороться за нее?

Сдавленный возглас сорвался с губ Фингерса:

— Боже мой, Кент, конечно, да!

— И вот поэтому я не захотел никого видеть у себя, кроме вас, Фингерс, — подхватил Кент — Именно вам, единственному из всех живущих на земле, я решил рассказать мою историю. Захотите ли вы выслушать се? Простите ли меня за то, что я всколыхнул в вас память о самом дорогом и невозвратном? Я поступил так только затем, чтобы вы полнее смогли понять то, о чем я собираюсь вам рассказать. Я нс хочу, чтобы вы приняли это за словесную увертку или отговорку. Все намного серьезнее, Фингерс… Кто знает, может быть, это наитие? Послушайте, и сами потом скажете мне.

И Кент приступил к рассказу. Он говорил долго, и Фингерс слушал. Душа его корчилась и тянулась назад, в ту прежнюю жестокую и свирепую жизнь; он впервые за много лет тосковал»о том, чем никогда не обладал, по что безвозвратно утратил. В камере перед Кентом стоял сейчас уже не ленивый, загадочный, молчаливый Дерти Фингерс. Дух прошлого восстал наконец из долгой дремы, наполнив трепетным жаром воспоминаний его застывшую кровь. Сейчас перед Кентом стоял именно тот, прежний Фингерс — Могучий Боец, как его называли в те далекие времена. Дважды отец Лайон подходил к углу ниши, где располагались камеры и возвращался назад, услышав приглушенное и ровное звучание голоса Кента. Кент ничего не скрывал, и, когда он закончил, нечто подобное отблеску глубокого взаимопонимания и сочувствия озарило лицо Фингерса.

— Боже мой! — взволнованно воскликнул он. — Кент, я долгое время сидел там, у себя под навесом, и множество удивительных вещей проходило передо мной, но никогда я не слыхивал ничего подобного! О, если бы не моя проклятая толщина!

Он ловко спрыгнул со стула — за последние десять лет такой прыти за ним не замечали — и захохотал, как уже давно не смеялся. Он протянул толстую руку и согнул ее в локте, словно тяжелоатлет, пробующий свои мышцы.

— Старый? Никакой я не старый! Мне было всего двадцать восемь, когда случилась та история, там, в Затерянном Городе, а теперь мне только сорок восемь! Разве может быть старость в сорок восемь лет? Постарело то, что сидело, внутри меня. Клянусь, я сделаю все как надо, Кент! Я сделаю, и пусть меня даже потом повесят!

Кент едва не заключил толстяка в объятия.

— Бог да благословит вас! — хрипло воскликнул он. — Бог да благословит вас, Фингерс! Смотрите! Взгляните на это!

Он притянул Фингерса к крошечному окошку, и они вместе взглянули на реку, величественно сверкавшую под залитой солнцем яркой голубизной небес.

— Две тысячи миль, — прошептал Кент — Две тысячи миль гладкой и ровной дороги, бегущей прямо через сердце того мира, который мы с вами хорошо знаем! Нет, вы не старик, Фингерс! То, что вы узнали и пережили, призывает вас опять, точно так же, как взывает и ко мне, ибо где-то далеко существуют еще призраки Затерянного Города — призраки… и реальность.

— Призраки… и надежда, — вставил Фингерс.

— Из надежд строится жизнь, — тихо, прошептал Кент словно про себя. И затем, не отворачиваясь от окна, он нащупал рукой ладонь Фингерса и крепко сжал ее. — Возможно, мои надежды, как и ваши, никогда не сбудутся. Но как приятно думать о них, Фингерс! Смешно, не правда ли, что их имена так странно похожи: Мэри и Маретт? Послушайте, Фингерс…

В коридоре раздались тяжелые шаги. Оба отвернулись от окна, когда констебль Пелли подошел к двери камеры. Намек был довольно прозрачен: время их свидания истекло, и Фингерс ногой растолкал своего спящего пса.

Тот Фингерс, что пять минут спустя шел обратно к реке, был уже другим Фингерсом. Следом за ним торопился бесформенный и ожиревший Тогс, удивленный и приведенный в замешательство, потому что время от времени ему приходилось даже пробегать трусцой несколько шагов, чтобы не отстать от хозяина. И Фингерс не уселся в кресло под дряхлым навесом, когда добрался до своей лачуги. Он сбросил пиджак и жилетку, засучил рукава и на долгие часы погрузился в накопленные залежи покрытых пылью юридических сокровищ, хранившихся в дальних скрытых уголках Доброй Старой Королевы Бесс.