Прочитайте онлайн Долина Безмолвных Великанов | Глава 9

Читать книгу Долина Безмолвных Великанов
3112+1300
  • Автор:
  • Перевёл: Н. Тихонов
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 9

В это утро Кент проглотил завтрак, который поверг бы в изумление доктора Кардигана и возбудил бы серьезную настороженность у инспектора Кедсти, если бы слухи о нем дошли до них. Во время еды Кент постарался укрепить связи, уже возникшие между ним и Мерсером. Он притворился чрезвычайно озабоченным состоянием здоровья Муи — состоянием, кстати, вовсе не вызывающим особых опасений, поскольку, по словам самого Мерсера, у старого индейца не было обнаружено даже переломов. Но в случае смерти индейца, сказал он Мерсеру, они могут попасть в чертовски скверную историю, если станет известно об их участии в этом деле. Что касается его, Кента, то ему безразлично, как на нем отразится подобный финал, ибо ему, в принципе, ничто уже повредить не сможет. Но он не потерпит, чтобы хороший друг попал в беду по его вине!

Мерсер был тронут. Он был ужасно напуган и чувствовал себя чуть ли не пособником в убийстве. Даже в случае благоприятного исхода, продолжал убеждать его Кент, они ведь брали и давали взятки, а это может обернуться крупными неприятностями, если Муи не станет держать язык за зубами. И если индейцу известно что-нибудь о Кедсти, чрезвычайно важно, чтобы он, Мерсер, разузнал об этом все, до мельчайших подробностей, потому что подобные сведения могут оказаться для них козырной картой в случае конфликта с инспектором полиции. Для соблюдения формальностей Мерсер измерил Кенту температуру. Она была совершенно нормальной, но Кенту ничего не стоило убедить юного помощника доктора Кардигана сделать отметку в температурном графике на градус выше.

— Пусть лучше они продолжают думать, будто я все еще очень болен и слаб, — убеждал он Мерсера. — Тогда ни у кого не возникнет подозрений, что между нами что-то есть.

Мерсер так сочувственно отнесся к данной идее, что предложил добавить еще полградуса.

День выдался просто великолепным. Кент с каждым часом ощущал прилив новых сил. Тем не менее за целый день он ни разу не встал с постели, боясь разоблачения. Кардиган навестил его дважды, и температурная карта Мерсера не вызвала в нем никаких подозрений. Он перевязал рапу Кента, найдя состояние ее вполне удовлетворительным. Его немного смущала и тревожила лихорадка. Должно быть, предположил он, в организме имеются какие-то внутренние нарушения, которые вскоре пройдут сами собой. За исключением «повышенной температуры», никакой другой особой причины, препятствовавшей Кенту вставать с постели, доктор не обнаружил. Он виновато улыбнулся.

— Странно говорить такое, когда еще совсем недавно я уверял вас в неизбежной близости смерти, — сказал он на прощание.

После десяти часов вечера Кент приступил к тренировкам и в течение ночи четырежды повторил все свои установленные упражнения. Быстрота, с которой силы возвращались к нему, поразила его даже больше, чем в предыдущую ночь. Не раз маленькие нетерпеливые бесенята будоражили его, искушая немедленно, не откладывая, выбраться из окна.

В течение последующих трех дней и ночей Кент тщательно хранил свою тайну и накапливал силы. В промежутках доктор Кардиган периодически осматривал его. Регулярно каждый день Кента навещал и отец Лайон. Наиболее частым посетителем был Мерсер. На третий день произошли два события, вызвавшие у Кента легкую тревогу. Доктор Кардиган на четыре дня уехал в поселок в пятидесяти милях к югу, оставив Мерсера своим заместителем, и тут неожиданно Муи очнулся от лихорадки и снова пришел в себя. Первое событие наполнило Кента радостью. В отсутствие Кардигана угроза разоблачения симуляции его болезни сводилась к минимуму. Но исцеление Муи, оправившегося от полученного им удара по голове, весьма обрадовало Мерсера. Он торжествовал. С присущей ему быстротой реакции на угрозу он злорадно сообщил Кенту, что причины для страхов у него больше нет, поскольку Муи находится вне опасности. С этого момента поведение юного англичанина стало таким, что Кенту не раз с огромным трудом приходилось сдерживаться, чтобы не вышвырнуть его из комнаты. И вдобавок с того дня, как Мерсер стал замещать доктора Кардигана, его начало буквально распирать от сознания собственной важности и значимости. Кент сразу заметил новую опасность и попытался ее устранить, всячески обхаживая Мерсера. Он льстил ему. Он уверял его, что Кардиган недооценивает молодого помощника лекаря и должен стыдиться, раз до сих пор не предложил ему партнерство во врачебной практике. Ведь Мерсер давно заслужил это. И по чистой справедливости Мерсеру следует потребовать партнерства от Кардигана, когда тот вернется. Он, Кент, переговорит с отцом Лайоном, и миссионер, конечно же, согласится с ним и прочтет соответствующую проповедь среди влиятельных прихожан Пристани на Атабаске. В течение двух дней Кент играл с Мерсером, как удильщик играет с хитрой и изворотливой рыбой. Он пытался заставить Мерсера узнать у Муи побольше о том, что тому известно о Кедсти, но старый индеец замкнулся в себе, точно устрица.

— Когда я сказал ему, что слышал, как он что-то болтал об инспекторе, — докладывал Мерсер, — он страшно перепугался и сейчас все отрицает. Он только и делает, что качает головой: нет, нет и нет! Не видел он Кедсти. Ничего о нем не знает. И я ничего не могу с ним поделать, Кент.

Он оставил свои прежние постоянные «сэр»и лакейскую услужливость. Он курил сигары своего подопечного с бесцеремонностью законного владельца и с оскорбительной вольностью называл его Кентом. Инспектора он величал не иначе, как Кедсти, а об отце Лайоне говорил исключительно как о «маленьком миссионере». Спесь переполняла его через край, и Кент понимал, что с каждым часом растущее зазнайство Мерсера усугубляло его и без того угрожающее положение.

Кент подозревал, что Мерсер не умеет держать язык за зубами. Несколько раз в день ему приходилось слышать, как тот беседует в коридоре с охраной. К тому же Мерсер частенько стал пропадать в поселке, куда отправлялся, с важным видом поигрывая франтоватой тросточкой, которой он не смел пользоваться раньше. У него вошло в привычку небрежно высказывать свои мнения и замечания и нехотя, с видом превосходства, снабжать Кента скудной информацией. На четвертый день пришло известие, что доктор Кардиган задержится еще на сорок восемь часов, и Мерсер, не краснея, беззастенчиво намекнул, что, когда доктор вернется, он найдет здесь немало важных перемен. Затем глупое самодовольство заставило его проговориться:

— Кедсти стал очень доверять мне, Кент. Он вообще-то толковый старикан, если его правильно поймешь. Затащил меня к себе сегодня после обеда, и мы с ним выкурили по сигаре. Когда я сказал ему, что прошлой ночью заглянул к вам в окно и увидел, как вы проделываете целую кучу физических упражнений, он так и подскочил, словно в него воткнули булавку. «Как! — закричал он. — А я думал, что он болен; серьезно болен!»Я дал ему понять, что существуют куда лучшие способы, чтобы поставить больного человека, на ноги, чем методы доктора Кардигана. «Давайте ему много еды, — говорю я. — Обеспечьте ему нормальную жизнь, — доказываю я. — Взгляните на Кета, например, — толкую я ему. — Он целую неделю ест, как медведь, и зато может в любой момент крутить сальто через голову!» Тут ему уже и крыть было нечем. Конечно, Кент, я предвидел, что он немного удивится, когда узнает, что я могу сделать то, чего не сумел Кардиган. Он принялся ходить взад и вперед, черный, как шляпа, — размышляя о Кардигане, я полагаю. Затем он вызвал тамошнего парня Пелли и передал ему что-то, написанное на клочке бумаги. После этого он пожал мне руку, хлопнул меня по плечу, — весьма фамильярно, должен заметить, — и дал мне еще одну сигару. О, он тонкий и проницательный старый хитрец! Ему достаточно одной пары глаз, чтобы увидеть, какого прогресса мне удалось достичь с тех пор, как уехал Кардиган!

Если когда-нибудь Кент испытывал зуд в руках от желания схватить за глотку представителя человеческого рода, то сейчас пальцы его просто конвульсивно сжимались, не в силах совладать с обуревавшей его яростью. В тот самый момент, когда он уже готов действовать, Мерсер предает его Кедсти! Кент даже отвернулся, чтобы Мерсер не заметил выражения его глаз. Руки, сжатые в кулаки, он спрятал под собой, чтобы их не было видно. Он пытался перебороть в себе бешеное стремление, яростно пылавшее в его крови, — стремление броситься на Мерсера и убить его. Если бы Кардиган докладывал Кедсти о состоянии его здоровья, то этим он выполнял бы свой профессиональный долг и обязанности врача. Кент и воспринимал бы подобные доклады совершенно иначе. Но Мерсер — козел надутый, ничтожество, законченный подонок, готовый продать собственного друга, напыщенный дурак, осел проклятый…

Несколько минут Кент сидел, отвернувшись от Мерсера, еле сдерживая себя, неподвижный и жесткий, как каменный истукан. Наконец здравый смысл победил. Кент понимал, что сейчас последний его шанс зависит от его хладнокровия. И Мерсер невольно помог ему побороть необузданную ярость, так как вскоре покинул комнату, прикарманив тайком по пути пару его сигар. Целые две или три минуты затем Кент слышал, как он болтает с часовым за дверью.

Кент сел на кровати. Было пять часов пополудни. Как давно Мерсер виделся с Кедсти? Что содержалось в приказе, который инспектор написал на листе бумаги для констебля Пелли? Просто предупреждение, чтобы за Кентом тщательнее наблюдали, или распоряжение перевести его в одну из тюремных камер в здании полиции? Если последнее, то все его планы и надежды рухнули. Кент мысленно представил себе эти камеры.

В поселке Пристань на Атабаске не было ни тюрьмы, ни даже гауптвахты, хотя полицейские чиновники иногда называли так отдельные камеры, отгороженные железной решеткой от коридора, расположенного позади служебного кабинета инспектора Кедсти. Камеры были сооружены из бетона, и Кент сам помогал их планировать. Однако в данную минуту его заботила не столько ирония судьбы, сколько мысль о том, что ни одному из узников еще не удавалось бежать из этих бетонных клетушек. Если до шести часов никаких действий по отношению к нему не будет предпринято, то можно считать, что его оставили в покое до следующего утра. Возможно, приказ Кедсти заключал в себе просто распоряжение приготовить для Кента одну из клеток. В глубине души Кент горячо молился, чтобы это было именно так. Если бы они дали ему еще ночь — только одну ночь!

Часы его прозвонили половину шестого. Потом без четверти. Потом шесть. Кровь Кента кипела, как в лихорадке, невзирая на то, что он обладал репутацией самого хладнокровного человека в Н-ском дивизионе. Он взял последнюю сигару и курил ее не спеша, чтобы не выдать какому-нибудь случайному посетителю то тревожное напряжение, которое было написано на его лице. Ужин ему приносили в семь часов. В восемь начинало смеркаться. Луна всходила с каждой ночью все позже, и, значит, она не появится над лесом раньше одиннадцати. Он выберется из окна в десять. Мысль Кента энергично и четко работала над деталями его ночного побега. Возле дома Кроссенов всегда находилось несколько лодок. Он отправится вниз по реке на одной из них, и к тому времени, когда Мерсер обнаружит его исчезновение, он уже будет далеко, милях в сорока, па пути к свободе. Затем он либо бросит лодку, пустив ее по течению, либо спрячет ее, а сам отправится в лесную глушь, пока его следы окончательно не затеряются в чаще. Где-нибудь и каким-нибудь способом он раздобудет себе оружие и пищу. Ему повезло, что он не отдал Мерсеру вторую бумажку в пятьдесят долларов, хранящуюся под подушкой.

В семь часов явился Мерсер и принес ужин. Легкое разочарование и досада промелькнули в его бесцветных глазах, когда он обнаружил, что последняя сигара в коробке исчезла. Кент заметил его выражение и попытался добродушно усмехнуться.

— Я собираюсь попросить отца Лайона принести. мне утром еще одну коробку, Мерсер, — сказал он. — То есть, конечно, если я сумею с ним повидаться!

— Сумеете, сумеете! — отрезал Мерсер. — Он живет недалеко от казарменных бараков, а вас именно туда и переводят. Я получил распоряжение приготовить вас к переезду завтра утром.

Кровь Кента, казалось, превратилась на мгновение в живое пламя. Он отпил добрую половину кофе из чашки и лишь после этого заметил, пожав плечами:

— Слава Богу! Я рад этому, Мерсер. Мне уже надоела канитель, которую они развели тут вокруг моего дела. Чем скорее меня переведут, тем скорее начнется разбирательство. И я ничуть не тревожусь относительно его исхода. Я обязательно выиграю, вот увидишь! У них нет и одного шанса на сотню, чтобы засудить меня!

Выждав немного, он добавил:

— И я собираюсь прислать тебе коробку сигар, Мерсер. Я очень тебе благодарен за великолепный уход и лечение, которые ты мне обеспечил!

Не успел Мерсер выйти, унося с собой посуду, как Кент яростно погрозил кулаком ему вслед.

— Господи, как я хотел бы встретиться с тобой в лесу… наедине… всего на часок! — произнес он.

Пробило восемь часов, потом девять. Дважды или трижды Кент слышал голоса в коридоре; возможно, Мерсер беседовал с охранником. Один раз ему показалось, будто он слышит отдаленные раскаты грома, и его сердце радостно забилось. Никогда еще он так не приветствовал бы грозу, как сегодня ночью. Но небо оставалось безоблачным. Не только небо, но и звезды, начинавшие появляться в вышине, казались ему более блестящими, чем когда-либо. И было очень тихо. Позвякивание лодочных цепей у причала слышалось так отчетливо, будто река находилась не далее сотни ярдов от раскрытого окна больничной палаты. Издалека донесся собачий вой, и Кент сразу определил, что это воет за лесопилкой одна из собак индейца Муи. Ночные совы, пролетая мимо окна, казалось, издавали клювами более громкий треск, чем обычно. Несколько раз Кенту чудилось, будто он слышит журчащий голос реки, которая скоро понесет его навстречу свободе.

Река! Все его мечты и стремления отразились в этом слове. Вниз по реке к северу отправилась Маретт Рэдиссон. И где-то на этой реке, или на второй, или на третьей, последующей за той второй, он обязательно сыщет ее. Во время долгого, напряженного ожидания между девятью и десятью часами он снова мысленно представил себе, как девушка стояла тогда перед ним здесь, в больничной палате. Он припомнил каждый жест, каждое движение, каждое слово, произнесенное ею. Он ощущал на лбу трепет ее ладони, ее поцелуй, и в памяти его вновь и вновь звучал ее нежный голос:

— Мне кажется, если бы вы прожили долгую жизнь, я бы полюбила вас…

А ведь, произнося эти слова, она знала, что он не умрет!

Зачем же тогда она уехала отсюда? Зная, что он будет жить, почему она не осталась, чтобы помочь ему выкарабкаться из западни? Либо сказанное было произнесено в шутку, либо…

Новая мысль сверкнула у него в мозгу. Кент с трудом удержался, чтобы не закричать во весь голос. Мысль эта сорвала его с постели, заставив замереть с сильно бьющимся сердцем. Действительно ли она уехала? Разве не могла она тоже вести свою игру, притворяясь, будто отбывает к низовьям реки на спрятанном баркасе? Разве нельзя предположить, что она затевает какую-то интригу против Кедсти? Картина, четкая, словно звезды на ясном небе, начала вырисовываться перед умственным взором Кента. Теперь было ясно, что означало бормотание индейца Муи о Кедсти. Кедсти провожал Маретт до лодки. Муи видел его и проговорился об этом в бреду. Потом, правда, он прикусил язык, побаиваясь «Большого белого отца», распоряжающегося Законом. Но почему его там чуть не убили? Старик Муи — абсолютно безобидное существо. У него не было врагов.

В поселке Пристань на Атабаске не было никого, кто бы мог обидеть старого проводника и следопыта, чьи волосы побелели, как снега на вершинах гор. Никого, кроме самого Кедсти — Кедсти, загнанного в тупик, Кедсти, приведенного в ярость. Даже в это трудно было поверить. Однако, каковы бы ни были мотивы нападения и кто бы его ни совершил, Муи, несомненно, видел инспектора полиции, сопровождавшего Маретт Рэдиссон к речному заливу. И вопрос, на который Кент не нашел ответа, со всей остротой встал перед ним: действительно ли Маретт Рэдиссон уплыла с баркасом к низовьям реки?

С чувством, похожим на разочарование, он пришел к выводу, что она могла и остаться. Ему хотелось, чтобы она плыла по реке. Ему хотелось, чтобы она удалялась все дальше и дальше па север. Мысль о том, что девушка замешана в какую-то аферу с Кедсти, была ему неприятна. Если она все еще находилась в поселке или неподалеку от него, то это уже не могло быть связано с делом Сэнди Мак-Триггера, человека, которого он спас своими показаниями. В глубине души Кент надеялся, что девушка уже спустилась далеко вниз по Атабаске, ибо только там, и больше нигде, он сможет увидеть ее снова. И самым большим его желанием, почти таким же, как жажда свободы, было отыскать ее. Тут не было смысла лукавить перед самим собой. Более того: он знал, что не пройдет ни дня, ни ночи, когда бы он не думал или не мечтал о Маретт Рэдиссон. Необъяснимое чудо, связанное с ней, росло и становилось более живым с каждым прожитым днем, и он очень пожалел, что не посмел коснуться ее волос. Она бы не обиделась, ибо она даже поцеловала его…

И тут маленький колокольчик в его часах прозвонил десять. Вздрогнув, Кент сел на кровати. В коридоре за стеной не было слышно ни звука. Дюйм за дюймом он осторожно поднимался с кровати, пока не встал на ноги. Его одежда висела на крюке, вбитом в стену, и он ощупью пробрался к ней в темноте так тихо, что если бы даже кто-нибудь и подслушивал за дверью, то не услыхал бы его шагов. Кент торопливо оделся. Затем он прокрался к окну, выглянул наружу и прислушался.

В ярком мерцании звезд он не увидел ничего, кроме двух белых пней от разбитых молнией деревьев, в дуплах которых жили совы. Кругом царила безмятежная тишина. Свежий ветерок нежно касался его лица. В легком дуновении ветра Кент ощутил слабый запах далеких кедров и пихт. Мир, чудесный в своем ночном безмолвии, ожидал его. Просто невозможно было представить себе неудачу или гибель надежд и стремлений. Нереальной и пустой затеей казались попытки Правосудия удержать его здесь, когда роскошный мир раскрывал перед ним свои объятия и звал к себе.

Удостоверившись, что настала пора действовать, Кент поспешно приступил к выполнению своего плана. В следующие десять секунд он уже был за окном, ощутив под ногами упругую податливость почвы. Некоторое время он стоял в полный рост, залитый светом звезд. Затем он торопливо метнулся к углу дома и укрылся в тени. Быстрота движений не вызывала у него никаких неприятных последствий или болезненных реакций, и он готов был плясать от ощущения земли под ногами и от сознания того, что рана, очевидно, зажила даже более надежно, чем он предполагал. Дикое ликование охватило его. Он свободен! Теперь ему видна была река, искрящаяся, сверкающая и переговаривающаяся с ним при свете звезд, торопящая его, нашептывающая ему, что совсем недавно еще один человек отправился на Север по широкому лону ее вод, и если он поторопится, то она поможет ему настичь этого человека. Кент ощутил во всем теле пульсацию новой жизни. Его глаза странно блестели в полумраке светом ожидания и надежды.

Ему казалось, что Маретт уехала только вчера. И даже сейчас она не могла еще уплыть слишком далеко. В эти мгновения, опьяненный дыханием свободы, он ощущал торжественное и ликующее начало новой жизни, и девушка представлялась ему совсем не такой, какою он увидел ее впервые. Теперь он воспринимал ее как часть себя самого. Он не мог думать о побеге, не думая одновременно о ней. В эти драгоценные моменты она стала живой душой его любимых диких и непроходимых чащоб. Им овладела уверенность в том, что где-то в низовьях реки девушка думает о нем, ожидает его, надеется увидеться с ним. Он тут же твердо решил, что не станет избавляться от лодки; днем он будет скрываться, а ночью плыть по течению, пока в конце концов не отыщет Маретт Рэдиссон. Тогда он объяснит ей, почему он прибыл к ней. А потом…

Кент посмотрел в сторону дома Кроссенов. Он направился прямо туда, открыто, как человек, идущий с каким-то серьезным поручением и которому нечего прятаться. Если повезет и Кроссен будет уже в постели, Кент окажется на реке через пятнадцать минут. Кровь энергичнее заструилась по его кровеносным сосудам, когда он сделал первый шаг в залитое звездным светом открытое пространство. В пятидесяти ярдах перед ним темнело строение. которое Кардиган использовал как дровяной сарай. Зайдя за этот сарай, Кент мог быть уверен в том, что ни одна душа не увидит его из окон больницы. Он быстро направился в сторону сарая. Двадцать шагов, тридцать, сорок, — и тут он вдруг замер, как и тогда, несколько недель назад, когда его остановила пуля метиса-полукровки. Из-за угла дровяного сарая Кардигана появилась темная фигура. Это был Мерсер. Он небрежно вращал свою тросточку и двигался совершенно бесшумно, словно кот. Хотя их разделяло не более десяти футов, Кент не расслышал его шагов.

Мерсер замер. Тросточка выпала из его руки. Даже при свете звезд Кент заметил, как побледнело его лицо.

— Ни звука, Мерсер, — понизив голос, предупредил его Кент. — Я решил немного прогуляться по свежему воздуху. Только пискни, и я убью тебя!

Он продолжал идти медленно, стараясь говорить негромко, чтобы его не могли услышать из окон больницы, расположенной за его спиной. И тут произошло то, что буквально заставило кровь застыть в его жилах. Кенту знакомы были разнообразные дикие крики и визги различных животных, населяющих Великие Леса, но такого вопля, который сорвался с губ Мерсера, он не слышал никогда. Это не был крик человека. Это не был призыв о помощи. Для Кента это был голос дьявола, олицетворения зла. И пока ужасный, дикий вопль вылетал изо рта Мерсера, Кент видел, как, аккомпанируя его крику, раздувалась от напряжения шея и едва не вылезали на лоб ничего не видящие выпученные глаза. Все вместе напомнило ему кобру, очковую змею.

Холод в крови сменился у Кента жгучим, неистовым пламенем смертельной злобы. Он забыл обо всем, кроме того, что на его пути опять появился проклятый гнусный змееныш. Уже дважды он переползал ему дорогу. И Кент возненавидел его так. яростно, что в своей ненависти был способен на все. Ни тяга к свободе, ни угроза тюрьмы не могли сейчас удержать Кента.

Без звука он схватил Мерсера за горло, и апокалиптический вопль англичанина оборвался в сдавленном хрипе. Пальцы Кента впивались в податливую плоть, и крепко стиснутый кулак снова и снова с силой опускался на лицо Мерсера.

Они оба свалились на землю, и Кент давил и ломал под собой всей тяжестью своего тела этого двуногого гада. Он продолжал бить и душить его, как никогда еще никого не бил и не душил до сих пор. Все остальные мысли и чувства его были подвластны единственному бешеному и страстному желанию разорвать на куски, уничтожить проклятую змею в облике человека, слишком гнусную и мерзкую, чтобы существовать на земле.

Он продолжал бить — даже после того, как путь между ним и рекой снова стал свободным.