Прочитайте онлайн Дневник кислородного вора. Как я причинял женщинам боль | 1. Раненые люди ранят других

Читать книгу Дневник кислородного вора. Как я причинял женщинам боль
6312+752
  • Автор:
  • Перевёл: Элеонора И. Мельник

1. Раненые люди ранят других

Мне нравилось причинять боль девушкам.

Психологическую, не физическую – за всю жизнь я ни одной девушки не ударил. Ладно, один раз. Но это вышло случайно. Я расскажу о том случае… попозже. Короче, я прямо-таки кончал от этого дела.

Получал истинное удовольствие.

Ну, типа как серийные убийцы говорят, что не испытывают ни сожалений, ни угрызений совести из-за смертей всех тех, кого они убили. Вот и я был такой: обожал это дело. Мне плевать было, сколько на это уйдет времени, ведь я никуда не спешил. Я выжидал, пока они не втрескаются в меня по уши. Пока не станут смотреть на меня большими, точно блюдца, глазами. Я тащился от выражения шока на их лицах. А потом стеклянный блеск в глазах, когда они пытались скрыть, как сильно я их обидел. И все в рамках закона. Думаю, нескольких я таки убил. Их души, я имею в виду. Я ведь охотился за душами. Знаю, пару раз я подходил к этому совсем близко.

Но не беспокойтесь, возмездие меня настигло. Потому-то я вам об этом и рассказываю. Справедливость восторжествовала. Равновесие было восстановлено. Со мной случилось то же самое, только хуже. Хуже – потому что это случилось со мной. Я теперь чувствую себя очистившимся, знаете ли. Отмытым. Я наказан, так что – почему бы не рассказать об этом? По крайней мере, так это представляется мне.

Я повсюду таскал с собой груз виновности в своих преступлениях – еще не один год после того, как бросил пить. Я не мог даже взглянуть на девушку, не то что поверить, будто заслуживаю разговора с ней. Или, может быть, просто боялся, что она увидит меня насквозь. Что так, что сяк – результат один: после вступления в Общество анонимных алкоголиков я целых пять лет даже не целовался с девушками. Серьезно. Даже за ручку не держался.

Я был настроен серьезно.

Наверное, в глубине души я всегда знал, что у меня есть проблема с алкоголем. Просто ни разу не отваживался ее принять. Я пил чисто ради внешнего эффекта. Но, с другой стороны, как я погляжу, разве не все так делают? До меня начало доходить, что дело плохо, когда я стал нарываться на побои. Конечно, это мой язык доводил меня до беды. Я подгребал к самому здоровенному бугаю в компании, заглядывал ему снизу в ноздри и обзывал педрилой. А когда он с размаху бил меня в лицо лбом, я говорил:

– Да у тебя жопа вместо лица.

Тогда бугай повторял свой прием – на сей раз мощнее. После второго раза мое красноречие шло на спад. Одна из моих «жертв» приложила меня головой об электрическую конфорку. В Лимерике. В Столице Поножовщины. Мне повезло, что удалось убраться из того дома живым. Однако сделал он это, потому что я насмехался над его пришепетыванием. Может, потому-то я и перешел на девушек. Это как-то лучше отвечает тонкому вкусу, неужто вы не знали? И девушки не принимались меня избивать. Они просто смотрели на меня – потрясенно и неверяще.

Их глаза, сами понимаете…

Все притворство и «правила» мигом рассасывались. Оставались только мы двое и боль. Все эти интимные моменты, все тихие вздохи, нежные прикосновения, занятия любовью, признания, удавшиеся оргазмы, неудавшиеся оргазмы – все это было просто топливо. Чем глубже они увязали, тем прекраснее было зрелище, когда наставал тот самый момент. И я жил ради этого момента.

Весь этот период я работал в Лондоне, фрилансером в рекламе. Арт-директором. Явное противоречие, но уж как есть. Тем же занимаюсь и сегодня. Как ни странно, деньги я всегда умел зарабатывать. Еще в художественной школе получил грант, потому что мой папаша только что вышел на пенсию, и я внезапно стал «удовлетворять критериям». А после этого без особых проблем находил одно рабочее место за другим.

Я никогда не был похож на пьяницу, я просто был им, да и вообще, в те дни рекламное дело намного сильнее располагало к пьянству, чем сегодня. Будучи фрилансером, я, так сказать, был сам себе хозяин и не давал себе скучать, заводя одновременно по нескольку подружек. Ни одной девушке не полагалось об этом знать. Идея состояла в создании впечатляющего списка ожидания, чтобы, когда одна девушка приблизится к стадии дозревания – обычно после трех-четырех свиданий с парой телефонных разговоров в промежутке, – в очередь уже встала другая. Тогда, после того как одна отправится в утиль, новая сможет занять ее место. В моем методе не было ничего необычного, все так делали. Но как же я от этого кайфовал! Не от секса и даже не от самого завоевания, а от причинения боли.

Это после безумного вечера с Пен – подробности будут через минуту – до меня дошло, что я нашел свою нишу в жизни. Я каким-то образом умудрялся заманивать этих созданий в свое логово. В половине случаев я пытался их оттолкнуть, но это давало лишь противоположный эффект. И тот факт, что их влекло к куску дерьма вроде меня, заставлял меня ненавидеть их еще сильнее, чем если бы они расхохотались мне в лицо и пошли своей дорогой. Моя внешность? Да ничего особенного, хотя мне говорят, что у меня красивые глаза. Глаза, не способные изливать ничего иного, кроме правды.

Говорят, что море на самом деле черное и что оно просто отражает голубое небо над собой. Так было и со мной. Я позволял им любоваться собой в моих глазах. Я обеспечивал определенную услугу. Я слушал, и слушал, и слушал. Они откармливали меня собой.

Ничто никогда не казалось мне более правильным. Если говорить честно, то даже сегодня мне не хватает этого – чужой боли. Я не исцелился, но уже не настроен систематически срывать покровы, как когда-то. По выпивке я и вполовину так не скучаю. О, снова причинять боль!.. Уже после тех бурных денечков я услышал одну поговорку, которая, кажется, весьма к месту. Раненые люди ранят других.

Теперь я понимаю, что мне было больно, и я хотел, чтобы другие тоже ощутили боль. Это был мой способ коммуникации. Я знакомился с женщинами, в первый вечер получал непременный номер телефона, потом, спустя пару дней, заставив их немного попотеть, звонил – весь такой нервный. Они это обожали. Я приглашал их на свидание, притворяясь, что почти никогда не делаю этого, и приговаривая, что не так часто хожу по барам в Лондоне, поскольку не знаю по-настоящему, что тут и как. Это, кстати, была правда, потому что единственное, чем я занимался, – надирался до отключки в местных барах вокруг Камберуэлла.

Мы договаривались где-нибудь встретиться. Мне нравился Гринвич с его рекой и лодками, и, разумеется, пабами. И еще в нем была прекрасная атмосфера типа «мальчик девочку любил». Милая и респектабельная. Я был наполовину пьян еще до того, как мы встречались, но оставался остроумным, очаровательным, и этаким мальчишечкой, и весь дрожал. Она улыбалась и отпускала замечания по поводу моей трясучки, думая, что я нервничаю, стараясь произвести на нее хорошее впечатление. Пыталась меня успокоить. Поскольку мне не удавалось залить в себя достаточное количество спиртного, само мое существо содрогалось. Мне приходилось заказывать по два больших «джеймисона» у стойки на каждую полупинту лагера для нее. Я опрокидывал свои «джимми» втайне от нее, а потом продолжал ломать комедию.

Чудесно.

Мне на самом деле было все равно, уложу я ее в койку или нет. Мне просто нужна была компания до тех пор, пока меня все не достанет, пока во мне не накопится кураж, чтобы сделать больно. И она казалась довольной, потому что я не пытался ее лапать. Иногда – да. Но по большей части я вел себя вполне благовоспитанно. Так продолжалось еще пару свиданий. И все это время я поощрял ее рассказывать о себе.

Это очень важно для того, чтобы потом добиться полного успеха. Чем больше они откровенничают и вкладывают в тебя, тем глубже шок, и тем больше удовлетворения приносит тот самый момент в конце. Так что мне рассказывали о повадках собак, об именах плюшевых мишек, о перепадах настроения отцов, о страхах матерей. Люблю ли я детей? Сколько у меня братьев и сестер? Ситком, который мне приходилось высидеть от начала до конца. Но я был не против, потому что знал, что скоро вычеркну ее из титров сериала.

Она говорила, и говорила, и говорила, а я кивал. В стратегических местах поднимал бровь. При необходимости гримасничал. Глупо ухмылялся или имитировал потрясение – в общем, что требовалось по ситуации. Я часто наблюдал за людьми, занятыми разговором, и фиксировал выражения их лиц. Интерес: чуточку поднять одну бровь… опустить или вздернуть другую, в зависимости от содержания разговора. Влечение: постараться покраснеть. Это не так-то просто (помогали мысли о том, что я сделаю с ней позднее). А румянец порождает румянец. В смысле, если мне удавалось покраснеть, она почти наверняка краснела в ответ. Сочувствие: наморщить лоб и мягко кивать. Очарованность: голову вверх и чуть вбок, и смущенно улыбаться.

Я выставлял эти заранее заготовленные маски «по свистку». Это было легко. Это было приятно. Парни всегда это делали, чтобы перепихнуться. Я делал это, чтобы поквитаться. Отомстить всему Женскому Роду. Такова была моя миссия. Примерно в это время я открыл для себя значение слова «мизогин» – женоненавистник. Помню, думал: как забавно, что в этом слове есть модное ныне обращение «миз».

Единственное, что не вызывало сомнений, – это то, что мне становилось легче, когда я видел, что больно кому-то другому. Но, разумеется, она часто пыталась скрыть, как сильно я ее ранил. Да, это само по себе было нелегко – помочь ей выплеснуть чувства наружу; но какое же настигало дьявольское разочарование, когда я лез из кожи вон, а потом не мог насладиться драматической отдачей! Вот почему возникла необходимость сгущать все в этот единственный демонстративный момент.

Софи была из Южного Лондона. Она когда-то накладывала макияж Энгусу Брейди из комедийного сериала «Разве вы не рады меня видеть?». Я познакомился с ней на вечеринке художественной школы Камберуэлл, которую сорвал. После нее была та девушка-дизайнер (чье имя, вот вам крест, не могу вспомнить), которую, уверен, я ранил очень глубоко, поскольку она мне больше ни разу не позвонила. Забавно. Хоть я больше никогда с ней не виделся и вообще ничего о ней не слышал, было ясно: она очень тяжело это восприняла. Откуда я это знаю?

Я знаю.

Потом была Дженни. Это та, которая выплеснула пиво мне в лицо. Я был в восторге от того, что приложил руку к такому взрыву бешенства.

Потом была Эмили. Но она не считается, потому что она была так же хороша в этом… как его… как и я, если не лучше. Я типа как влюбился даже.

Где-то там еще между ними была Лора. Бывший менеджер рок-группы с великолепной задницей и малолетним сынком. Однажды утром я проснулся и обнаружил, что восьмилетний пацан наблюдает, как я пытаюсь выпутаться из веснушчатых щупальцев его мамаши-коматозницы. А потом, когда он наложил на меня повинность отконвоировать его в школу, у меня возникло ощущение, что маменька и сынок по полной юзали мужчин, проходивших через их жизнь. Типа коренной американец и буйвол, эскимос и морской котик, мамаша на пособии и я.

И еще была та, с которой все началось.

Пенелопа Арлингтон. Я встречался с ней четыре с половиной года. Это длительный срок. Она была добра ко мне. Добрее, чем любая другая девушка в моей жизни. Когда я говорил, Пенелопа поворачивалась ко мне, и казалось: единственное, что сейчас имеет значение, – это смысл моих слов. Мне это нравилось. Лишь намного позднее я выяснил, что она никакая в постели. А в то время она казалась мне распутницей. На самом деле она ею не была. Но именно о причиненной ей боли я больше всего сожалею. Почему? Потому что она этого не заслужила. Не то чтобы этого заслуживали другие, но она не бросила бы меня, если бы я не разодрал ей душу в клочья. А мне нужно было, чтобы она меня бросила, потому что она встала между мной и моим пьянством.

И однажды вечером я просто сломался. Накипало уже целую вечность. Тепло, горячо, пузырилось, булькало… и вот взбурлило. Я надрался до головокружения, и с громыханием начала разворачиваться вся эта цепь событий. С чего вдруг человек задается целью разбить сердце того, кого любит? С чего вдруг ему хочется намеренно причинить такую боль? Почему люди убивают друг друга?

Потому что это доставляет им удовольствие. Действительно ли все так просто?

Если стоит задача добиться, чтобы душа разлетелась вдребезги, лучше, чтобы исполнитель прошел через такое же переживание. Раненые ранят других искуснее. Эксперт по разбиванию сердец по опыту знает воздействие каждого удара. Острие проскальзывает внутрь едва заметно, боль и извинения приходят почти одновременно.

Я устал от девушки, с которой встречался четыре с половиной года. Я любил ее. Это и было самое ужасное в том, о чем я собираюсь вам рассказать. Существует возможность, что она где-то там в эту самую минуту читает эти строки. Вы, прочие, отвернитесь-ка, следующие слова предназначены только для нее.

Пен, мне так жаль! Мне необходимо было сделать тебе больно. Я знал, что все близится к финалу. Я знал, что ты начала презирать меня. Ты пыталась скрывать свои чувства, но они пробегали рябью по твоему лицу. Отвращение. Я стал ненавидеть тебя за это. За то, что у тебя не хватало духу сказать о том, что́ ты на самом деле обо мне думаешь. Так что пришлось собраться с духом и сделать это за тебя.

Остальные, теперь можете повернуться.

Был пятничный вечер, я сидел в каком-то пабе в парке Виктории. В очередной раз я ушел с работы. Еще одно рекламное агентство, где еще один ворох концепций подвергся массовому уничтожению от рук еще одного креативного директора с кулаками, похожими на свиные окорока. Я был уверен в одном: мне нужно напиться до потери сознания. Так что я опрокидывал пинты пива одну за другой с пугающей скоростью.

У потрепанного жизнью, сморщенного бармена был обеспокоенный вид.

Потом виски.

К половине восьмого вечера я уже спотыкался. Мы должны были встретиться с Пенелопой в восемь. Мне пришлось идти к месту нашей встречи пешком, ведя велосипед «в поводу». Естественно, еще один паб.

Гнев. Скука. Опьянение. Скверная комбинация.

Я начал с чего-то такого:

– Как мне похерить эти четыре года?

Ее вопросительный взгляд, потом попытка уйти в сторону:

– Тебе нравится моя блузка?

– Похожа. На. Столовую. Скатерть.

Обиженный взгляд, за которым следует:

– Может, еще одну?

Еще пива. Это, как правило, помогало.

– Подружку? Да, будь любезна.

Теперь уже взгляд не столько обиженный, сколько скучающий. Обвела глазами паб. Молчание.

Потом она предложила:

– Пойдем куда-нибудь еще.

Это обычно тоже срабатывало. Но я решил, что сегодня не сработает. Не сегодня. Сегодня мы пройдем весь путь до конца. Это был всего лишь периметр, первая линия обороны. Моя стройная эмоциональная террористка злостно пропускала мимо эти оскорбления.

– Конечно. Пойдем куда-нибудь еще.

Я решил не говорить ни слова между этим пабом и следующим. И мне это удалось. Теперь она дрожала. От неуверенности. Я тоже дрожал. От возбуждения. Она заказала у стойки выпивку. Будь я проклят, если соберусь за нее платить, – и я занял место за круглым столиком, намеренно в наглую пожирая взглядом других девушек. Она это видела. Она и должна была видеть. И все равно никакой реакции. На кону стояли четыре с половиной года. В основном хороших. Так почему бы ей не дать мне на один вечер выходной? Но именно это было таким возбуждающим фактором для меня. Я все решил. А она не могла понять, что у меня в голове. Картинка, как я занимаюсь сексом с той белокожей, с проступающими голубыми венами проституткой, у которой была только одна грудь. Я знал, что мог бы искалечить Пен. Она, вероятно, тоже могла бы меня искалечить, но не успела, потому что я собирался сделать это первым.

Но почему? Я понимал, что в этом нет никакого смысла. Я действительно любил ее… по-своему. Очень любил. Она была красивой, веселой и заботливой, но мне было скучно… так скучно! Мне приходилось думать о других девицах, чтобы добиться эрекции. У меня не было никакого желания начинать длинный и трудный путь к ее оргазму, не говоря уже о моем. Я боялся случайно коснуться ее, чтобы по ошибке это не было принято за приглашение к сексу. И чтобы хоть что-то почувствовать сквозь это отупение, я решил совершить с душами – ее и своей – то, что было бы эквивалентом тушения сигарет о парализованные конечности. Я надеялся, что если смогу ощутить боль, то она будет воспринята с радостью – как признак жизни.

А может, я просто был пьян.

В любом случае, моя решимость достигла каменной твердости, и я сказал следующее:

– Вот как я выгляжу, когда притворяюсь, что слушаю твой скучный треп.

И изобразил застывшую маску – милейшее выражение невинных голубых глаз, округлившихся от наигранной заинтересованности, – ту же маску, которую нацеплял в школе, общаясь с учителями.

Пен с подозрением вглядывалась в меня. Это было что-то новенькое. Я отвернулся в сторону, словно мим, готовящийся к изображению следующего характерного персонажа.

– Вот как я выгляжу, когда притворяюсь, что влюблен в тебя.

Я воззрился на нее влюбленно, но уважительно, как делал прежде много раз – и притом вполне искренне. Я делал это искренне даже сейчас, но лишь потому, что хотел, чтобы это выглядело убедительно.

– Погоди-ка… Что еще? Ах, да! Вот как я выгляжу, когда делаю вид, что ты остроумна… Чтобы потом с тобой переспать.

И я заржал во все горло, откинув голову назад и чуть вбок и временами поглядывая на нее краем глаза. Извините, девушки! Парни тоже все это знают и умеют. До нее начало доходить. Глаза потускнели. Я мог ей в этом помочь.

– А вот это я.

Это доставило мне особое наслаждение. Это была коронная фраза Теда Карвуда, очень популярного британского комика-мима, который заканчивал каждое из своих шоу этим откровением, перед тем как пожелать всем спокойной ночи. Это был единственный момент, когда он играл самого себя. Я добавил свою вариацию. Выражение, сопровождавшее эти слова, было чистой провокацией. Смесь «дай мне в морду» и «да пошла ты», которую я в норме приберегал для барных потасовок с мужиками куда крупнее меня. Это всегда срабатывало. Я открыто намекал, что она будет трусихой, если не ударит меня. Она, разумеется, этого не сделала. Только смотрела на меня. Невинно. Это оказалось забавнее, чем я рассчитывал. Разве ей не следовало хотя бы заплакать? Если хотите знать правду, она произвела на меня впечатление. Но вплоть до того момента это была всего лишь разминка.

– Ты думаешь, я шучу. Думаешь ведь, да? – спросил я.

Никакой реакции.

– Я собираюсь сегодня похерить «нас». И ты ничего не сможешь с этим сделать. Тебе придется сидеть и слушать, пока я буду отдирать Н от А и С. Ты усомнишься в собственной способности к суждению. Может быть, ты больше никогда не будешь себе доверять. Надеюсь, что не будешь. Потому что, коль скоро я не хочу тебя – а поверь мне, я тебя не хочу, – я не хочу и чтобы ты была счастлива с кем-то другим, если есть хоть малейшее сомнение в том, что я смогу заполучить другую девушку.

Я тогда еще не сознавал, как вы понимаете, что мне суждено стать тем адским горнилом для душ, которое вы видите перед собой. Но та прямота моих слов – как мне казалось, заслуженная – несколько подрастерялась, поэтому я добавил:

– И п**да у тебя дряблая.

Она это услышала, но не вполне поняла, как реагировать. Я и с этим мог ей помочь.

– Давай-ка я выражусь иначе. У тебя влагалище широкое… словно слишком долго было в употреблении.

Вот теперь до нее начало доходить! Ее глаза округлились. Я видел, как она старается сдержать ярость. Но было слишком поздно, я уже проник туда. Я почти что видел ее глазами. Она не могла спрятаться. Только не от меня. Я был тем самым копом под прикрытием. Я знал все ее уловки. Я помогал ей создавать их. Это было слишком просто.

– Сиськи у тебя обвисли – это я сказал, как ударил кулаком. Отклонился на спинку стула, чтобы лучше видеть эффект. – Они слишком большие и свисают слишком низко.

Это было сказано на случай, если остались еще хоть какие-то сомнения. Шок способен защищать психику, смягчая быстродействие. Лучше убедиться, что попал в точку. Кстати говоря, некоторая растерянность порой забавна, поскольку создает замечательные выражения лица. Часто женщина продолжает улыбаться тебе, уже получив посылку с подлостью, но еще не осознав ее содержимое.

– Чтобы у меня встал, приходится думать о какой-нибудь девице из автобуса.

Я подождал, пока это до нее дойдет. Поднес руку к подбородку, как бы обдумывая следующую реплику. Сделал лицо как можно приятнее. Я становлюсь чертовски привлекательным, когда мне что-то доставляет удовольствие, – так, по крайней мере, мне говорили.

– Кстати, я занимался сексом с другой девушкой – кроме той, про которую тебе рассказал.

Теперь я был на пути к победе. Поэтому улыбался сочувственно. Победителю нет нужды злорадствовать. Ему нужно лишь победить. Она выглядела иначе: другой, новый человек. Я больше ничего не мог извлечь из ситуации. Я не был уверен, что хочу слышать, что еще может из меня вырваться. Как бы хорошо ни были подобраны слова, голосу не всегда можно доверить нести их. Откашляться – вот в чем была проблема. Прочистить горло, не дав ей понять, как это подействовало на меня. Зачем я это делал? Да не важно зачем, главное – это происходило.

– С тебя хватит? – поинтересовался я.

Никакого колебания. Лишь один ее кивок. Вниз подбородок, вверх подбородок. Должно быть, она ощутила дуновение милосердия. Она ощутила неправильно. Все, что она сделала, дало мне понять, что я добился желаемого эффекта. Что внутри она всхлипывает.

– Да, хорошо, но все равно… Я сделал кое-что похуже, чем просто секс с другой девушкой. Это очень плохо, даже по моим стандартам. На самом деле, так плохо, что я, пожалуй, тебя пощажу. Может, скажу попозже. Может, нет. Но ты скатилась бы в истерику, если бы я тебе сказал, а я пока не уверен, что хочу, чтобы ты это сделала.

Она была в таком шоке, что не было смысла продолжать. Ощущал ли я угрызения совести? Ни в малейшей степени. Чтобы продолжить пытку, я принялся расспрашивать ее о работе, о блузке, о жизни. Я не преминул использовать некоторые выражения лица, которые уже запечатлелись в ее сознании, чтобы распалить ее еще сильнее. Кажется, не забыл выпросить у нее денег, чтобы купить еще выпивки.

Но погодите-ка, есть кое-что еще. Вот, самое странное. Поскольку теперь она получила отличный повод отомстить мне, я предложил ей кое-какие варианты. Ключи, так сказать, ко мне. Думаю, в этом-то я и просчитался.

Моя логика была следующей: если кто-то делает тебе больно, ты автоматически хочешь отомстить. Не важно, сколько времени на это потребуется, ты хочешь отомстить. Мне казалось, если я достаточно сильно раню ее, она возжаждет мести. Следовательно, мне не придется переживать из-за того, что я никогда больше с ней не увижусь. Потому что именно этого я боялся больше всего. Того факта, что теряю ее. Вопрос был в том, как не потерять ее навсегда. Я дал ей некоторые намеки насчет того, как успешно причинить мне ответную боль.

Этакая замаскированная любовь.

Ни в коем случае не дать ей понять, как сильно ты ее любишь, иначе она этим тебя и убьет. Однако, как ни печально, в этом и по сей день есть для меня некоторая истина. Но не важно, что мы говорим о… Иисусе, это что, правда было десять лет назад?! Да, полагаю, что так…

– Звони мне в течение пары недель каждый вечер в восемь, и когда я буду отвечать, ничего не говори. Убедись, что на заднем плане не звучит музыка. Кстати говоря, я всегда хотел трахнуть твою сестру… Думаю, что и она была бы не против. Я хочу, чтобы ты запомнила то, что я прошу тебя сделать. Я знаю, что какой-то парень обхаживает тебя на работе. Я хочу, чтобы ты уехала с ним на уик-энд. Почему бы и нет? Ты это заслужила. Просто поезжай. Не предупреждай меня. Я даже не вспомню, что сейчас тебе говорю. Вероятно, у меня будет провал в памяти… позже я перейду на бренди. У меня от него всегда провалы в памяти. Так ты это сделаешь? Умница. А еще преследуй меня по городу на своей машине. Может быть, даже смени машину. Можешь использовать в качестве посланца Пола. Ты ведь хочешь быть свободной, верно? Особенно после сегодняшнего. Да, конечно, хочешь. Что ж, тогда сделай все это – или я буду травить тебя вечно. Я серьезно. Может быть, ты сделаешь только часть из этого. Ничего страшного! И, может быть, ты придумаешь что-то свое – и это тоже нормально, но я хочу, чтобы ты мне отомстила. Я хочу, чтобы ты меня возненавидела… я помогаю тебе возненавидеть меня. Я делаю тебе одолжение, освобождая тебя, и требую, чтобы ты сделала то же самое для меня. Ладно?

Я произнес этот монолог со всей возможной искренностью. Я был честен. Я хотел, чтобы она причинила мне ответную боль. Это были бы новые МЫ.

Она смотрела на меня. Внутрь меня. Эти прекрасные глаза, остекленевшие и сияющие, как маленькие голубые кровоподтеки. И все же она выглядела более сильной, чем я когда-либо ее видел. Непривязанной. Одинокой. Недостижимой.

Для меня.

Дело было сделано. Четыре с половиной года. Я должен был позаботиться о том, что она продолжит со мной знаться. И в то же время мне было наплевать. Мне нужно было что-то – что угодно, – что подтолкнуло бы меня вперед. Через край, если понадобится. Я хотел винить ее в том, что могло случиться. Я хотел мифологизировать ее. Ту, Кто Стала Мстить Тому, Кто Посмел Взбунтоваться.

Любовь убила больше людей, чем рак. Ладно-ладно, может, и не физически, зато она омрачила больше жизней. Лишила большего числа надежд, помогла продать больше лекарств, вызвала больше слез.

Если смотреть в ретроспективе, вот что это было – мои пробы на роль Хитклиффа из Хакни. Я подбросил еще парочку отборных оскорблений, как то: твой папаша – придурок, твой брат – дебил, ты для меня недостаточно умна, а я – гений, и мне надоело притворяться глупее, чем я есть… и пошел к стойке за бренди. Как видите, я все же припомнил бо́льшую часть подробностей, но вполне могли быть и какие-то еще, которые я забыл.

Ради нее надеюсь, что нет.

В тот вечер, пытаясь съесть кебаб, я таки навернулся со своего здоровенного черного велосипеда где-то в районе парка Виктории. Мне было все равно, сумею ли я подняться с асфальта. Я хохотал и пел «Рожденный свободным» и каким-то образом позже ночью добрался-таки до ее квартиры. Как обычно, она оставила для меня дверь открытой. Помню, я еще подумал: «Вот сука… она не восприняла меня всерьез».

Но, завалившись к ней в постель, почувствовал вибрации: она плакала, пока не уснула. Помню, как она одевалась на следующее утро. Извиваясь, натягивала комплект белого нижнего белья. Стоящая перед зеркалом, она была ошеломительна. Выражение, которое было у нее на лице, когда она решала, нравится ли ей, как она выглядит, резко контрастировало с тем, которое появилось, когда она поймала меня за подглядыванием. На моем месте вполне мог бы быть какой-нибудь бездомный, выглядывающий из-под одеяла.

Она уехала с тем парнем со своей работы. Я не был готов к тому, насколько это будет больно. Я чувствовал то, что, должно быть, чувствовала она, когда я ранил ее. Содрогание.

Разве не были мы на самом деле одним целым? Могли бы с тем же успехом ссориться с зеркалом, как и друг с другом. В любом случае, я должен сказать вот что. После того как Пен уехала, кто-то действительно одно время звонил мне каждый вечер в восемь, примерно недели две. Это по-настоящему изводило меня. Я отвечал и… ничего. Кто бы это ни делал, он после этого мягко клал трубку. И это «мягко» пугало меня сильнее, чем все прочее. Бесстрастность. Эта интрига вписывалась в мои параноидные иллюзии, и мое пьянство к тому времени прогрессировало, превратившись из «хобби» в «работу с полной занятостью». Оно должно было прикончить меня, и я с радостью приветствовал эту перспективу.

Я относил свои несчастья на счет коварства и хитрости этой серенькой мышки из Стратфорда-на-Эйвоне, которую звали Пенелопой. И хотя я тешил себя мыслью, что она стремится отомстить, я не осознавал, что оставить меня вариться в моем собственном параноидном соку было уже достаточной местью. Я сделал себе хуже, чем она могла представить в самых диких своих мечтах. Когда меня едва не расплющило между машиной и мотоциклом, я сумел вообразить, что это все подстроила она. Мои потери состояли из смятого в лепешку велосипеда и сломанной кисти. Какой восторг у меня вызывала мысль о том, что она взяла себе за труд подстроить мне такую романтическую месть! Должно быть, она по-настоящему меня любит!

Я не мог пойти сам поссать, поскольку моя левая рука не функционировала, а правая была зверски ободрана об асфальт. С раздутым мочевым пузырем, с обеими руками, выставленными перед собой, я точно выпрашивал милостыню у других пациентов отделения неотложной помощи. И улыбался, потому что Пенелопа достаточно любила меня, чтобы задумать покушение на ту смехотворную нелепость, которая называлась моей жизнью. Я фантазировал о том, что она в любую секунду объявится здесь, переодетая медсестрой, и устроит мне долгую, медленную, роскошную мастурбацию… но только после того, как поможет мне долго, медленно и роскошно помочиться.

Позднее я убедил себя в том, что это она заявилась в мою дрянную квартирку в цокольном этаже в качестве вероятной будущей соседки-соарендаторши. Я отказывался принимать эту «кандидатку» всерьез. К примеру, когда она спросила, где здесь туалет, я едва удержался от соблазна поаплодировать. Меня веселило то, что она, побывав в этой квартире сотни раз, взяла себе за труд так убедительно расспрашивать о ней. Она знала ее лучше, чем я сам, поскольку я очень часто пребывал в бессознательном состоянии. Но я не собирался портить ее маленькую шутку. Я встречал каждый ее вопрос ободряющей улыбкой и ироническим ответом. Улыбаясь чересчур радушно и понимающе кивая, я проводил ту молодую женщину за дверь. Она не стала снимать соседнюю комнату.

Итак, вот он я, моя крошка бросила меня ради другого парня, у которого была своя квартира, пальто и машина. Я вступал в мир боли… и не вся она была моей.

Звуки музыки в стиле кантри.