Прочитайте онлайн День пламенеет | Глава XXVI

Читать книгу День пламенеет
3612+1163
  • Автор:
  • Перевёл: А. В. Кривцова
  • Язык: ru
Поделиться

Глава XXVI

Пламенный не зарекался пить, хотя уже много месяцев не прикасался к спиртному — с того самого дня, когда решил обанкротиться. Вскоре он доказал, что у него хватает воли выпить один стаканчик и не потребовать второго. С другой стороны, с переездом в деревню исчезла и тяга к вину, он даже забыл о его существовании. Однако он и не страшился его, и когда случайно бывал в городе и получал приглашение трактирщика, отвечал:

— Ладно, сынок. Выпью стаканчик, если это вам доставит удовольствие. Дайте мне виски.

Но все-таки выпивка не порождала стремления ее повторить. Она не производила никакого впечатления. Он был слишком крепок и силен, чтобы поддаться действию одной рюмки. Как некогда он Предсказывал Диди — Пламенный-финансист скоропостижно скончался на ранчо, а его место занял его младший брат — Пламенный с Аляски. Ожирение исчезло, и к нему вернулась прежняя индейская сухощавость и гибкость мускулов. Так же точно появились и былые впадины на щеках, а для него они были показателем великолепного физического состояния. Он стал признанным силачом в долине Сонома, среди дюжих фермеров, был совершенно неутомим и бил каждого по поднятию тяжестей. И каждый год он праздновал свое рождение по старомодному обычаю пограничников, приглашая все население долины к себе на ранчо, где он боролся с ними и каждого клал на лопатки. И добрая часть местных жителей отзывалась на его приглашение, приводила жен и детей и пировала весь день.

Вначале, когда была нужда в наличных деньгах, он следовал примеру Фергюсона и нанимался на поденную работу; но вскоре он нашел вид работы, который больше удовлетворял и возбуждал его и оставлял больше свободного времени для Диди, ранчо и постоянных прогулок по холмам. Вызванный в шутку кузнецом, он попробовал объездить неисправимого жеребчика и добился такого успеха, что завоевал себе блестящую репутацию. И скоро он мог зарабатывать сколько угодно денег, занимаясь этой приятной для него работой.

Один сахарный король, у которого был в Калиенте, на расстоянии трех миль от ранчо, конский завод и конюшни, присылал за ним всякий раз, когда была нужда, а к концу года предложил ему заведование конюшнями. Но Пламенный улыбнулся и покачал головой.

Он даже отказывался объезжать всех приводимых к нему лошадей. «Я не собираюсь умирать от переутомления», — уверял он Диди и только тогда принимал работу, когда нуждался в деньгах. Затем он отгородил на пастбище маленький участок, куда время от времени принимал для выучки некоторых неисправимых.

— У меня — ты и ранчо, — говорил он жене, — я охотнее поеду с тобой на гору Худ, чем заработаю сорок долларов. Человек не может купить за сорок долларов заход солнца, любящую жену и холодную ключевую воду; сорок миллионов не могут вернуть мне того дня, когда я не ездил с тобой на гору Худ.

Жизнь он вел здоровую и простую. Рано укладываясь в постель, он спал как младенец и поднимался на рассвете. Всегда у него была работа, но он не переутомлялся. Тем не менее бывали дни, когда он и Диди, ложась спать, признавались друг другу, что устали, проехав верхом семьдесят-восемьдесят миль. Иногда, если ему удавалось отложить маленькую сумму денег и погода благоприятствовала, они седлали своих лошадей, навьючивали на них сзади мешки и, поднявшись на холмистый склон, спускались в другую долину. С наступлением ночи они останавливались на первой подходящей ферме или в деревне, а наутро отправлялись дальше, без всякого определенного плана, просто ехали вперед, день за днем, пока деньги не подходили к концу и они не бывали вынуждены возвращаться. Такие поездки они растягивали на неделю и на две, а один раз пропутешествовали целых три недели. Они даже строили грандиозные планы поехать как-нибудь верхом, когда их дела будут особенно хороши, в Восточный Орегон, где жил мальчиком Пламенный, а по дороге остановиться в Сискайю, где прошло детство Диди. И они не переставали предвкушать ту радость, какую даст им это грандиозное путешествие.

Однажды, когда они остановились у почтовой конторы Глен Эллен, чтобы отправить письмо, их окликнул кузнец:

— Послушайте, Пламенный, — сказал он, — молодой человек, по имени Слоссон, посылает вам поклон. Он проехал здесь на автомобиле по дороге в Санта Роса. Он хотел узнать, не живете ли вы здесь поблизости, но его компания спешила. Он послал вам поклон и просил передать, что послушался вашего совета и по-прежнему побивает все рекорды.

Пламенный уж давно рассказал Диди об этом инциденте.

— Слоссон? — размышлял он. — Слоссон? Должно быть, это тот самый метатель диска. Этот молодой бездельник два раза опустил мою руку. — Он неожиданно повернулся к Диди. — Послушай, до Санта Роса только двенадцать миль, а лошади не устали…

Она угадала, что было у него на уме, — блестящие глаза и сконфуженная мальчишеская улыбка говорили достаточно ясно. Засмеялась и кивнула в знак согласия.

— Мы поедем через долину Беннет, — сказал он. — Это ближайший путь.

В Санта Роса уже нетрудно было найти Слоссона. Он и его компания остановились в отеле Оберлин. Пламенный встретил молодого человека в конторе.

— Послушайте, сынок, — объявил Пламенный, представив ему Диди. — Я приехал проделать еще раз пробу с руками. Здесь самое подходящее место.

Слоссон улыбнулся и принял вызов. Оба стали друг против друга, опершись локтями о прилавок и сцепив руки. Рука Слоссона быстро подалась назад и опустилась.

— Вы — первый человек, которому удалось это сделать, — сказал он. — Попробуем еще.

— Ладно, — ответил Пламенный. — И не забывайте, сынок, что и вы — первый, кто опустил мою руку. Вот почему я гнался за вами сегодня.

Снова их руки сцепились, и снова рука Слоссона была опущена. Это был широкоплечий, мускулистый юный гигант, по крайней мере на полголовы выше Пламенного; он был искренне огорчен и еще раз попросил реванша. На этот раз он напряг все силы, секунду исход казался сомнительным. С покрасневшим лицом и стиснутыми зубами он встретил натиск противника, потом напрягшиеся мускулы изменили ему. Он выдохнул воздух, сдался, рука вяло упала вниз.

— Вы слишком сильны для меня, — признался он. — Я только надеюсь, что вы не станете заниматься метанием диска.

Пламенный засмеялся и покачал головой.

— Мы можем пойти на компромисс. Пусть каждый держится своей линии. Вы — метайте диск, а я стану всех одолевать в этой борьбе.

Но Слоссон не хотел признать своего поражения.

— Послушайте! — крикнул он, когда Пламенный и Диди уже вскочили на лошадей и собирались уезжать. — Послушайте… вы ничего не имеете против, если я загляну к вам в будущем году? Мне бы хотелось еще раз схватиться с вами.

— Ладно, сынок. Буду рад вас видеть в любое время. Только я должен вас предупредить, что вам придется потрудиться. Вам нужно упражняться, потому что я теперь пашу землю, колю дрова и объезжаю жеребцов.

По дороге домой Диди несколько раз слышала, как ее большой мальчик-муж радостно усмехался. Когда они остановили лошадей на вершине хребта, отделявшего долину Беннет, чтобы полюбоваться заходом солнца, он подъехал к ней и обвил рукой ее талию.

— Малютка, — сказал он, — тебе я обязан всем этим. И я предоставляю тебе судить, стоят ли деньги на свете одной такой руки, если она может обнимать такую славную малютку, как ты.

Ибо из всех прелестей его новой жизни Диди была для него самой дорогой. Как он не раз ей объяснял, всю жизнь он боялся любви, чтобы в конце концов убедиться, что это — величайшее благо в мире. Они не только прекрасно подходили друг к другу, но, поселившись на ранчо, выбрали благодатную почву, на которой могла процветать их любовь. Несмотря на свои книги и музыку, она любила здоровую и простую жизнь, а Пламенный всеми фибрами своего существа тянулся к природе.

Никогда не переставали восхищать Пламенного ловкие руки Диди — руки, которые он впервые заметил, когда они записывали стенографические знаки и стучали на машинке; руки, умевшие справляться с таким великолепным животным, как Боб, и легко летавшие по клавишам рояля, руки, безукоризненно исполнявшие все домашние работы, — два чудесных близнеца, ласкавших и пробегавших пальцами по его волосам. Но Пламенный не был слепо влюблен в жену. Он жил своей мужской жизнью, так же, как она жила своей жизнью женщины. У них было правильное разделение труда, выполняемого каждым. Но все было переплетено и спаяно обоюдным интересом и вниманием. Он так же сильно интересовался ее стряпней и музыкой, как она его работами на огороде. И он, решительно отказывавшийся умирать от переутомления, следил за тем, чтобы и она избегала такой серьезной опасности.

Ввиду этого, использовав свое мужское право решающего голоса и продиктовав свою мужскую волю, он запретил ей переобременять себя работой, связанной с приемом гостей. А гости к ним приезжали главным образом летом. Большею частью это были ее друзья из города; они размещались в палатках, которые с собой привозили, и, как истые бродяги, сами же готовили себе еду. Пожалуй, только в Калифорнии, где каждый знаком с лагерной жизнью, возможна была такая программа. Но Пламенный упорно стремился к тому, чтобы его жена не превращалась в кухарку и горничную, не имея возможности держать прислугу. С другой стороны, они часто устраивали ужины в их большой жилой комнате, причем Пламенный распределял работу между всеми и следил за ее выполнением. Для тех, кто останавливался только на одну ночь, делалось исключение. Так же точно особое положение занял и ее брат. Он вернулся из Германии и снова мог ездить верхом. Во время каникул он был третьим членом семьи, и ему была поручена растопка печи, обметание пыли и мытье посуды.

Пламенный всеми силами старался облегчить работу Диди, а ее брат посоветовал ему использовать гидравлическую силу, растрачиваемую зря. Пламенному пришлось объездить несколько лишних лошадей, чтобы заплатить за материалы, а ее брат посвятил три недели каникул, помогая ему, и вместе они установили колесо Пельтона. Пламенный использовал гидравлическую силу для пилки дров, для работы токарного станка, точильного камня и для маслобойки; но подлинным триумфом был для него момент, когда он обнял Диди за талию и повел смотреть машину для стирки белья, приводимую в движение колесом Пельтона; она работала и в самом деле стирала белье.

Диди и Фергюсон, долго и терпеливо потрудившись, все же приобщили Пламенного к красотам поэзии; с тех пор часто можно было видеть, как он, развалясь в седле, спускался по горной тропинке через густой лес и громко распевал «Томлинсона» Киплинга или точил свой топор на вращающемся точильном камне и пел «Песню Меча» Гэнлея. Но из него так и не вышло любителя книг, какими были его учителя. Кроме «Фра Липпо Липпи» и «Калибан и Сетебос», он ничего не находил в Броунинге, а Джордж Мередит вечно приводил его в отчаяние. Зато, по своей инициативе, он обзавелся скрипкой и практиковался так прилежно, что впоследствии он и Диди провели немало счастливых часов, играя вместе по вечерам.

Итак, дела шли хорошо у этой дружной пары. Время никогда не тянулось медленно. Для них всегда были новы чудесные утренние часы и тихие, прохладные сумерки в конце дня. Глубже, чем сам сознавал, он понял относительность и условность всего на свете. В этой новой игре, какую он вел, он находил всю ту напряженность азарта и борьбы, какую видел прежде в безумной игре, когда своими яростными ударами сотрясал полконтинента. Ему казалось не меньшим достижением объездить дикого жеребца, рискуя собственной жизнью, и принудить его служить человеку. И этот новый стол, за которым он вел игру, совсем не походил на прежний. Здесь не было ни лжи, ни шулерства, ни лицемерия. Та, другая игра вела к падению и смерти, а эта — новая — к честной и здоровой жизни. Он вместе с Диди с наслаждением следил из домика фермы, расположенной над каньоном, за сменой дней и времен года; ездил верхом в морозное утро или под палящим летним солнцем; укрывался в большой комнате, где пылали дрова в камине, сложенном его руками, когда снаружи весь мир содрогался в бурной схватке с юго-восточным ветром.

Только один раз Диди его спросила, раскаивался ли он когда-нибудь, а в ответ он сжал ее в своих объятиях и закрыл ей рот поцелуем. Через минуту его ответ облекся в слова:

— Слушай, малютка, даже если ты стоила тридцать миллионов, ты — самая дешевая и самая необходимая вещь, какую я когда-либо в жизни себе позволил. — А потом он прибавил: — Да, об одном я жалею, и жалею здорово. Мне бы хотелось еще раз заново завоевать тебя. Мне бы хотелось пробираться по Пиедмонтским холмам, разыскивая тебя, в первый раз войти в твою комнату в Беркли. О чем говорить! Мне ужасно жаль, что я не могу обнять тебя снова, как в тот раз, когда ты опустила голову на мою грудь и плакала под дождем и ветром.