Прочитайте онлайн День пламенеет | Глава XX

Читать книгу День пламенеет
3612+1065
  • Автор:
  • Перевёл: А. В. Кривцова
  • Язык: ru
Поделиться

Глава XX

Когда заработали пароходы и время переезда из Сан-Франциско в Окленд сократилось вдвое, громадные расходы Пламенного уменьшились. Вернее, он мог сократить эти расходы, если бы не вступал сейчас же в новые предприятия. Тысячи его участков уже распроданы, строились тысячи домов. Продавались и места для фабрик и деловых контор в центре Окленда. Все это укрепляло ценность огромных владений Пламенного. Но, как и в старые времена, он не мог остановиться. Он уже начал брать ссуды в банках. Колоссальная прибыль, полученная им от продажи земли, пошла на покупку новых земельных участков, на развитие новых планов. Вместо того чтобы выплачивать старые займы, он делал новые. Он возводил пирамиду в Окленде, как делал это раньше в Доусоне, но теперь он знал, что предприятие солидное — не то, что рискованная авантюра в лагере золотоискателей.

Другие шли по его следам, покупая и продавая землю и используя сделанные им усовершенствования, — конечно, их игра была помельче.

Этого следовало ожидать, и его обычно не раздражали их маленькие выигрыши, полученные за его счет. Однако было и одно исключение. Некто Симон Долливер, человек, имевший для начала капитал и не лишенный сметки и смелости, обещал стать сверхмиллионером за счет Пламенного. Не раз Пламенный сталкивался с ним на своем пути, подобно тому, как и он сам попадался на пути Гугенхаммеров, когда те впервые нацелились на Офир.

Работа на доках продвигалась быстро, но это было одним из дел, поглощающих колоссальные деньги. Окупиться оно могло далеко не так скоро, как организация пароходства. Технические трудности были огромны, земляные работы требовали циклопических усилий. Одни сваи стоили немало. Хорошая средняя свая, к тому времени как она была доставлена, стоила двадцать тысяч долларов, а таких свай нужно было десятки тысяч. Были срублены все рощи эвкалиптов, а из Пьюджет-Саунд сплавлялись вниз по реке огромные плоты из сосновых свай.

Не довольствуясь получением электричества для своих городских железных дорог старомодным способом — силовыми станциями, — Пламенный организовал Электрическую компанию Сиерра и Сальвадор. Дело было поставлено в большом масштабе. В сторону от гор, через долину Сан-Хоакин, среди холмов Костра-Коста было разбросано много маленьких городков и даже один крупный город, куда можно было доставлять электрическую энергию и свет, — таким образом, началась разработка проекта по освещению улиц и домов. Как только закончилась покупка мест для силовых станций в горах Сиерры, туда были отправлены инженеры, и начались строительные работы.

Так шло дело. Он лил деньги непрерывным потоком в тысячу пастей. Но все шло так нормально, что Пламенный, природный игрок, со своим широким и ясным кругозором не мог играть мирно и осторожно. Возможности были большие, а размах у него был всегда один и тот же — широкий размах. И единственный его советник — Ларри Хегэн — не удерживал его от риска. Наоборот, сам Пламенный вынужден был накладывать свое veto на слишком фантастические планы этого даровитого гашишиста. Пламенный не только делал огромные займы у банков и трестов, но и должен был акционировать несколько своих предприятий. Однако он делал это с большой неохотой и большую часть самых крупных предприятий оставил целиком в своих руках. Среди обществ и компаний, куда он весьма неохотно пустил вкладчиков, насчитывались: Общество по сооружению доков, Общество по организации увеселительных парков, Объединенная водопроводная компания, Судостроительное общество и Электрическая компания Сиерра и Сальвадор. Однако в каждом из этих предприятий он имел большую часть акций, поделив их с Хегэном.

И только его дело с Диди Мэзон шло как будто вяло. В действительности же его страсть к ней росла, он только откладывал окончательное разрешение вопроса. Следуя своему сравнению, он вывел заключение, что Случай сдал ему самую замечательную карту из всей колоды, а он только сейчас, спустя много лет, разглядел ее. Эта карта была любовь, и она побивала все остальные. Любовь была лучшим козырем, пятым тузом, «джокером» для некоторых игроков в покер. Это была всем картам карта, и он решил на нее сыграть, когда все карты будут открыты — в момент розыгрыша. Но пока такой момент еще не наступал. Игру нужно было раньше довести до розыгрыша.

Однако он не мог отогнать воспоминаний о бронзовых туфельках, облегающем платье и всей женственной мягкости и податливости Диди в ее хорошеньких комнатах в Беркли. И еще раз, в дождливое воскресенье, он протелефонировал ей, что придет. Снова, как случалось всегда, с тех пор как мужчина впервые взглянул на женщину и попал под ее очарование, — снова пустил он в ход слепую силу мужского принуждения против тайной слабости женщины, влекущей ее к уступкам. Но просить и умолять было не в характере Пламенного. Наоборот, он был властен во всем, что делал, но против его приемов — вкрадчиво-ласковых и своеобразных — Диди труднее было устоять, чем против жалоб умоляющего влюбленного. Сцена закончилась неудачно: Диди, терзаемая своим собственным желанием, в отчаянии от своей слабости и в то же время на нее негодуя, воскликнула:

— Вы убеждаете меня попробовать выйти за вас и довериться случаю в надежде, что все обернется хорошо. И вы говорите, жизнь — игра. Отлично, будем играть. Возьмите монету и подбросьте ее. Выйдет решетка — мы поженимся. А если нет — вы оставите меня в покое и никогда не заикнетесь о браке.

В глазах Пламенного вспыхнул огонек, они загорелись любовью и страстью к азарту. Невольно рука его полезла в карман за монетой, затем остановилась, а в глазах его мелькнула тревога.

— Ну что же! — резко окликнула она. — Не мешкайте, а то я могу передумать, и вы упустите удобный случай.

— Малютка! — Его речь по форме была юмористична, но, в сущности, в ней не было ничего смешного: его мысли были так же серьезны, как и голос. — Малютка моя, я мог бы играть на всем пути от дня сотворения мира до дня последнего суда, я поставил бы ставкой золотую арфу против венца святого, я стал бы метать банк в преддверии Нового Иерусалима или расположился бы с «фараоном» у самых Жемчужных Врат… Но пусть я буду навеки проклят, если ставкой поставлю любовь! Любовь — слишком для меня великое дело, чтобы рисковать. И любовь должка быть делом верным, а между вами и мной она есть наверняка. Если бы у меня было сто шансов выиграть против одного — и тут я бы не рискнул…

Весной разразилась великая паника. Первым предостережением явилось требование банками уплаты по необеспеченным ссудам. Пламенный быстро уплатил по нескольким своим личным векселям, какие были ему предъявлены, затем он понял, что эти требования показывают, откуда ветер дует, и вскоре над Соединенными Штатами пронесется одна из тех ужасных финансовых бурь, о которых ему приходилось слышать. Но какие устрашающие размеры примет эта буря, он предвидеть не мог. Тем не менее он принял все предосторожности, какие были в его власти, и был уверен в том, что устоит.

С деньгами становилось туго.

Дело началось с краха нескольких крупнейших восточных банковских контор, недостаток в деньгах распространился повсюду, и, наконец, все банки в стране стали требовать уплаты по векселям.

Пламенный попался, попался потому, что впервые начал вести законную деловую игру. В былые дни такая паника, сопровождающаяся крайним падением всех ценностей, была бы для него временем золотой жатвы. Теперь же он следил за игроками, которые, сорвав уже крупные куши, готовились идти ко дну, чтобы затем выбраться на поверхность и благополучно спрятаться под прикрытием или собирать двойную жатву. Ему оставалось только держаться крепко.

Он ясно представлял себе создавшееся положение. Когда банки потребовали, чтобы он уплатил по векселям, он понял, что они крайне нуждаются в деньгах. Но его нужда была еще острее. Знал и то, что банки не нуждаются в его обеспечении, какое они держали. Оно не могло им помочь. При таком падении ценностей не время было продавать. Обеспечение его было весьма солидным и ценным, однако в данный момент никакой цены оно не имело, ибо отовсюду раздавался один только крик: денег, денег, денег. Наткнувшись на его упорство, банки потребовали еще обеспечения, а по мере того как нужда в деньгах возрастала, они стали требовать вдвое и даже втрое больше того, что первоначально было принято. Иногда Пламенный уступал этим требованиям, но большей частью отказывал, все время яростно сражаясь.

Он сражался так, словно находился за рассыпающейся стеной, а оружием его была глина. Опасность угрожала всем пунктам стены, и он ходил вокруг и укреплял самые ненадежные места глиной. Его глиной были деньги, и он их отдавал пригоршнями, но только тогда, когда требования были особенно настойчивы. Он опирался главным образом на Транспортную контору Иерба Буэна, Объединенные городские железные дороги и Объединенную водопроводную компанию. Хотя никто уже не покупал больше участков для домов, контор и фабрик, но люди все-таки вынуждены были ездить в его вагонах и на пароходах и пользоваться его водой. Когда весь финансовый мир молил о деньгах и погибал из-за недостатка их, первого числа каждого месяца в сундуки Пламенного лились бесконечные тысячи долларов — плата за снабжение водой, — и каждый день поступало десять тысяч долларов — в монетах по десять центов и никеле — от его городских железных дорог и пароходов. Наличные деньги — вот что требовалось, и, имей он возможность использовать весь этот непрерывный поток денег, положение его было бы прекрасно. Но в современных условиях ему приходилось быть очень расчетливым. Работа по усовершенствованию прекратилась, делались только самые необходимые починки. Особенно жестокую борьбу он вел с текущими расходами, и эта борьба не прекращалась. В этих расходах он старался соблюдать строгую экономию. Он проводил ее и в сделках с крупными поставщиками, урезывал жалованье служащим конторы, проводил и сокращение сумм, отпускаемых на почтовые марки. Когда его управляющие и начальники отделений совершали чудеса экономии, он выражал им свое одобрение и требовал еще большего. Когда они в отчаянии опускали руки, он показывал им, что еще можно сделать.

— Вы получаете восемь тысяч долларов в год, — сказал он Мэтьюсону. — Такого жалованья вы еще никогда в своей жизни не получали. Ваше благополучие стоит в тесной связи с моим. Вам придется участвовать в борьбе и риске. Вы пользуетесь кредитом в городе. Используйте его. Берите в долг у мясника, пекаря и всех остальных. Поняли? Вы тратите около шестисот шестидесяти долларов в месяц. Эти деньги мне нужны. С этого дня берите в долг и тратьте сто долларов. Эту сумму я вам выплачу с процентами, когда пронесется буря.

Две недели спустя, просмотрев список служащих с обозначением сумм, причитающихся каждому, он сказал:

— Мэтьюсон, кто этот бухгалтер Роджерс? Ваш племянник? Я так и думал. Он получает восемьдесят пять долларов в месяц. Теперь он будет получать тридцать пять. Пятьдесят я верну ему с процентами.

— Невозможно! — воскликнул Мэтьюсон. — Он и так на свое жалованье не может свести концы с концами, а у него жена и двое детей…

Пламенный на него набросился:

— Не может быть! Невозможно! Чем, черт возьми, я, по-вашему, занимаюсь? Содержу дом для слабоумных? Кормлю, одеваю и вытираю носы идиотам, которые сами о себе не могут позаботиться? Какого дьявола! Не нужны мне такие птицы, которые только в хорошую погоду работают со мной! Сейчас погода скверная, и они должны вариться в ней точь-в-точь, как и я. В Окленде сейчас десять тысяч безработных, а в Сан-Франциско — шестьдесят. Ваш племянник и кто там еще в вашем списке — пусть соглашаются немедленно или — вон! Поняли? А если кому из них придется туго, вы отправитесь сами и поручитесь за них у мясников и бакалейщиков. И урежьте этот список. Я нес на своих плечах несколько тысяч человек, а теперь им придется постоять немного на своих ногах — вот и все!

— Вы говорите, этот фильтр следует заменить, — сказал он своему управляющему водопроводами. — Подумаем. Пусть население Окленда попьет грязной воды для разнообразия. Это научит их ценить хорошую воду. Немедленно приостановить работы. Рассчитайте рабочих. Проверьте все заказы на материал. Поставщики подадут в суд? Пусть подадут, и черт с ними. Мы разоримся в пух и прах или выйдем на ровную дорогу раньше, чем они получат решение суда.

А Уилкинсону он сказал:

— Отмените ночную переправу. Пусть люди поворчат и раньше будут возвращаться домой к своим женам. Последний трамвай связывает лодку, которая приходит в двенадцать сорок пять, с Гастингсом. Отмените его. Я не могу его пускать для двух-трех пассажиров. Пусть переправляются раньше или идут пешком. Сейчас не время заниматься филантропией. И уменьшите также число дневных трамваев. Пусть платят те, кто висит на подножке. Они-то и уберегут нас от краха.

А другому директору, не справившемуся с непомерным урезыванием, он заявил:

— Вы говорите, я не могу сделать того-то и того-то. Сейчас я вам покажу последний образчик, что можно и чего нельзя. Вы вынуждены будете отказаться от должности? Хорошо, если вам угодно. Я еще не встречал человека, за которого бы стал цепляться. А если кто-нибудь думает, что я без него не могу обойтись, я показываю ему пример, что можно и чего нельзя, и возвращаю бумаги.

Так пробивал он себе дорогу, тянул, толкал и даже пускал в ход хитрость. Это была борьба, борьба и борьба, без передышки, с раннего утра и до самой ночи. Через его контору проходили толпы. Самые разнообразные люди шли к нему, многих он вызывал сам. Одного он встречал оптимистической оценкой финансового кризиса, другого — забавным анекдотом, третьего — серьезным деловым разговором, а четвертого — ударом сплеча. И не было никого, кто бы мог его сменить. Нужно было тащить, тащить и тащить, и только он один мог это делать. И так шло изо дня в день, а весь деловой мир шатался вокруг него, и дом за домом рушился на землю.

— Все в порядке, старина, — говорил он Хегэну каждое утро, и то же бодрое слово он повторял целый день за исключением тех случаев, когда попадал в самую гущу борьбы, чтобы подчинить своей воле людей и обстоятельства.

Каждое утро в восемь часов утра он уже сидел за своей конторкой. В девять часов садился в автомобиль и начинал объезд банков. И обычно с ним в автомобиле было тысяч десять долларов, собранных накануне его пароходами и трамваями. Эти деньги предназначались для укрепления самых ненадежных мест в финансовой политике. И с каждым директором банка разыгрывалась одна и та же сцена. Все они были парализованы страхом, а он выступал в роли великого оптимиста. Положение улучшалось. Несомненно, улучшалось. Это чувствовалось в воздухе. Все, что оставалось делать, это сжаться еще на некоторое время и держаться крепко. Вот и все. Уже начинается финансовое оживление на Востоке. Поглядите на торговые операции Уолл-стрит за последние двадцать четыре часа. Вот показатель, откуда ветер дует. Разве Райан не сказал того-то и того-то? И не известно ли, что Морган собирается поступить именно так-то?

А лично у него разве не увеличивались постоянно доходы с городских железных дорог? Несмотря на панику, все больше и больше народу переселялось в Окленд. Начали оживать большие имения. Даже в этот тяжелый момент ему удалось продать свыше тысячи акров земли в пригородах. Конечно, это было сделано в убыток, но, тем не менее, помогло ослабить напряжение и ободрить малодушных. Вот в чем была беда — малодушие. Не будь малодушных, не было бы и паники. Восточный синдикат начал вести с ним переговоры о покупке большей части акций Электрической компании Сиерра и Сальвадор. Это свидетельствовало о том, что лучшие времена не за горами.

Если же беззаботные разговоры сменялись уговорами и просьбами, а банки отвечали отказом и явным вызовом на борьбу, Пламенный платил той же монетой. Если они умели драться, то драться умел и он — и не хуже их. Если ему отказывали в льготе, он начинал требовать. А когда дело доходило до настоящей борьбы, он умел их ошеломить.

Но он знал, как и когда нужно уступить. Когда он замечал, что в одном определенном месте стена безнадежно качается и осыпается, он клал на нее заплаты наличными деньгами, какие доставляли ему три компании. Если банки выдержат, выдержит и он. И они должны были выдержать. В случае краха все его обеспечения, какие они держали, будут выброшены на хаотический рынок, и тогда наступит конец. И часто, по мере того как шло время, его красный автомобиль вез, помимо наличных денег, самое ценное обеспечение, каким он владел, — акции Транспортной, Объединенной водопроводной и Городской железнодорожной компаний.

Представителю купцов Сан-Антонио, прикрывавшемуся тем, что он несет на своих плечах судьбы многих, он заявил:

— Все это мелкая рыбешка. Пусть разоряются. Я здесь — главный гвоздь. От меня вы сможете получить больше денег, чем от них. Конечно, вы слишком многих взвалили на свои плечи, и вам придется выбирать — вот и все. Это разорение или смерть для вас или для них. Я слишком силен, чтобы разориться. Вы могли только поставить меня в затруднительное положение и сами запутались. Чтобы выпутаться, вы должны пустить ко дну мелюзгу, и в этом я вам помогу.

Именно в этот период — во время финансового кризиса — Пламенный занялся Симоном Долливером и довел своего соперника до полного краха. Главной опорой Долливера была компания «Золотые Ворота», и представителю этой компании Пламенный сказал:

— Я вам протянул руку, вы отказались и сейчас сидите накануне краха, а Долливер оседлал вас и меня. Так дело идти не может. Понимаете — не может. Долливер не смог бы выплюнуть и одиннадцати долларов, чтобы вас спасти. Сбросьте его, а я вам скажу, что я сделаю. Я дам вам мелочь, какую приносят в четыре дня городские железные дороги, это составляет сорок тысяч наличными. А шестого числа этого месяца вы можете рассчитывать еще на двадцать тысяч от Водопроводной компании. — Он пожал плечами. — Хотите — берите, не хотите — не надо. Вот мои условия.

— Собаки грызутся, и я не собираюсь упускать мясо, какое мне попадается, — объявил в тот же день Пламенный Хегэну, и Симон Долливер разделил участь тех несчастных, которых великая паника поймала с кучей бумаг и без наличных денег.

Хитрость и уловки Пламенного были поразительны. Ничто — как крупное, так и мелкое — не ускользало от его зоркого глаза. Напряжение, переживаемое им, было ужасно. Он больше уже не завтракал. Дни были слишком коротки, и полуденные часы он проводил за работой. К концу дня он был совершенно без сил и, как никогда раньше, искал отдыха за оградительной стеной из алкоголя. Он немедленно отправлялся в свой отель и прямо в свои комнаты, где ему сейчас же приготовляли коктейль. К обеду мозг его был уже затуманен, и паника забыта. К ночи шотландская с содой завершали дело — это не было бурным опьянением или состоянием дурмана, он просто ощущал действие приятного анестезирующего средства.

На следующее утро он просыпался с пересохшими губами и горлом и с ощущением тяжести в голове, которое быстро рассеивалось. В восемь часов он уже сидел за конторкой, готовый к борьбе, в десять — объезжал банки, а затем, без минуты перерыва, до вечера погружался в промышленную и финансовую путаницу и деловые разговоры с людьми, толпившимися вокруг него. С наступлением ночи возвращался в отель к коктейлю и виски — такова была программа изо дня в день в продолжение многих недель.