Прочитайте онлайн День пламенеет | Глава V

Читать книгу День пламенеет
3612+1158
  • Автор:
  • Перевёл: А. В. Кривцова
  • Язык: ru
Поделиться

Глава V

Вернувшись в Сан-Франциско, Пламенный быстро упрочил свою репутацию. Во многих отношениях эта репутация была незавидная. Его боялись — боялись как человека, не останавливающегося в борьбе ни перед чем. Игра его была дерзкая и решительная, и никто не знал, где и как упадет его удар.

Много значили натиск и быстрота его манеры борьбы — на этом он выезжал. Он только что приехал с дикого Севера, и мысль его шла не по пробитым колеям: у него была необычайно развита способность измышлять новые тактические уловки. А раз завоевав выгодную позицию, он до конца пользовался ее преимуществами. «Неумолим, как краснокожий», — говорили о нем — и это была правда.

Но вместе с тем его считали честным. Слово его имело неменьшее значение, чем договор, заключенный по всем правилам, невзирая на тот факт, что сам он никому на слово не верил. Он упорно избегал предложений, основанных на «соглашении джентльменов»; и человек, упоминавший в деловом разговоре с Пламенным о своей чести джентльмена, переживал неприятные минуты. Пламенный давал свое слово лишь в том случае, когда преимущество было на его стороне. И другой стороне предоставлялось либо поверить этому слову, либо отказаться от сделки.

Пламенный систематически избегал помещать свой капитал в предприятия, не связанные с риском. Именно азартная сторона дела прельщала его, а его манера игры требовала, чтобы деньги были всегда под рукой. Он не мог вкладывать их на долгий срок; целью его было многократно обернуть капитал. Он непрестанно разыскивал все новые и новые предприятия, нажимая всюду, и стал подлинным пиратом финансового мира. Надежное помещение капитала, дающее пять процентов, не привлекало его, но ставить на карту миллионы, рисковать всем или рассчитывать в суровой схватке на пятьдесят — сто процентов барыша — вот что заставляло его жить полной жизнью.

Он играл, согласуясь с правилами игры, но играл безжалостно. Когда он разорял человека или компанию и они начинали вопить, он продолжал наносить удары. Он был глух к мольбам о пощаде. Копье его было свободно, никаких дружеских деловых отношений он не завязывал. Если время от времени он и заключал подобные соглашения, то преследовал исключительно деловые интересы, а своих союзников рассматривал как людей, которые при первом удобном случае подставят ему ножку или разорят его. Но, несмотря на такую точку зрения, он был верен своим союзникам до тех пор, пока они ему были верны — не дольше. Изменить должны были они, но тогда — «берегись Пламенного!»

Дельцы и финансисты тихоокеанского берега не могли забыть урок, полученный Чарльзом Клинкнером и компанией «Калифорния и Альтамонт-Трест». Клинкнер был председателем. В союзе с Пламенным они повели наступление на «Сан-Хосе-Интерербен». Могущественная Озерная Силовая Станция и Электрическое Общество бросились на помощь, и Клинкнер, считая представившийся случай благоприятным, в самый разгар боя неожиданно перешел на сторону врага.

Пламенный потерял три миллиона, прежде чем закончил битву, а битву он закончил лишь после того, как «Калифорния и Альтамонт-Трест» был окончательно разорен и Чарльз Клинкнер покончил с собой в тюрьме. Пламенный не только не выпустил из рук «Сан-Хосе-Интерербен», но, прорвав фронт, нанес тяжелые потери по всем линиям. Лица компетентные допускали, что он мог пойти на компромисс и таким путем многое спасти. Но вместо этого он умышленно прекратил борьбу с «Сан-Хосе-Интерербен» и по всем видимостям потерпел поражение. И вдруг со стремительностью Наполеона он ударил по Клинкнеру. Большей неожиданности Клинкнер не мог себе представить, и Пламенный это знал. Знал он и то, что «Калифорния и Альтамонт-Трест» по существу солидная компания, но как раз в тот момент положение ее пошатнулось вследствие спекуляции Клинкнера с ее капиталами. Знал он также, что через несколько месяцев трест будет стоять прочнее, чем когда-либо, благодаря тем же спекуляциям, а если уж наносить удар, то наносить немедленно.

— Я эти деньги все равно что в карман себе положил и еще целую кучу к ним прибавил, — как говорили, заявил он, понеся большие убытки. — Это просто — страховка на будущее. Отныне всем ведущим со мной дела придется хорошенько подумать, раньше чем подставлять мне ножку.

Жестокость его объяснялась тем, что он презирал людей, с которыми вел игру. Он был убежден, что на сотню не найдется и одного человека, по-настоящему честного, а если таковые имеются, то, принимая участие в игре с шулерами, они, по его мнению, наверняка проиграют и в конце концов будут разорены. Его нью-йоркские испытания открыли ему глаза. Он уже сорвал покров иллюзий с деловой игры и увидел ее во всей наготе. Взгляды его на общество и промышленность были приблизительно таковы:

Организованное общество — крупная шулерская шайка. Было в нем немало людей, от рождения неприспособленных мужчин и женщин, не настолько еще слабоумных, чтобы быть заключенными в сумасшедшие дома, но и не настолько чтобы подняться выше дровосеков и водоносов. Были тут и такие глупцы, которые к организованной шулерской игре относились серьезно, уважали и почитали ее. Они были легкой добычей для тех, кто видел и понимал, что представляет собой шулерская игра.

Труд, законный труд был источником всех богатств. Иными словами, все создавалось только трудом, был ли это мешок с картофелем, большой рояль или семиместный автомобиль. Шулерство выступало на сцену для распределения этих благ, созданных трудом. Ему не случалось видеть сынов труда, с их мозолистыми руками, наслаждающихся звуками рояля или разъезжающих на автомобилях. Такое положение дел объяснялось шулерством. Десятки и сотни людей из тысяч просиживали ночи и измышляли способы, как им оттеснить рабочих от продуктов их производства. Эти люди и были дельцами. Оттеснив рабочего от продукта его производства, они забирали свою долю. При этом никто не руководствовался правилами равенства: размер доли определялся силой и подлостью каждого. Формула была такова: «Все, чем можно торговать, — оплатится с лихвой». Он видел, что в деловой игре все этим руководствовались.

Однажды, будучи в хорошем настроении (вызванном коктейлем и обильным завтраком), он завязал разговор с Джонсом, служащим при лифте. Джонс был тщедушным малым со свирепой физиономией и щетинистой головой. Казалось, он находил удовольствие в том, чтобы оскорблять своих пассажиров. Это заинтересовало Пламенного, и он скоро выяснил, что представляет собою Джонс. Он сам называл себя пролетарием и хотел зарабатывать на жизнь литературным трудом. Не сумев устроиться в журналах, вынужденный искать пищу и кров, он отправился в маленькую долину Петача, милях в ста от Лос-Анджелеса. Здесь он думал днем работать, а ночью писать и учиться. Но железная дорога установила тариф на все, что нуждалось в перевозке. Петача — пустынная долина, и производила она только скот, дрова и уголь. За перевозку в Лос-Анджелес вагона скота железная дорога установила тариф в восемь долларов. Такой тариф Джонс объяснял тем, что у скота были ноги, и за ту же сумму его можно было гнать до Лос-Анджелеса. Но у дров ног не было, и железная дорога взимала двадцать четыре доллара с вагона.

Порядок был недурной: после двенадцатичасовой работы, по вычету стоимости провоза из продажной цены дров в Лос-Анджелесе, дровосек получал один доллар и шестьдесят центов. Джонс вздумал как-нибудь это обойти и решил превращать свои дрова в древесный уголь. Расчет его был правильный. Но и железная дорога не зевала. Она назначила тариф в сорок два доллара за вагон угля. По прошествии трех месяцев Джонс сделал подсчет и обнаружил, что он по-прежнему зарабатывает один доллар шестьдесят центов в день!

— Тогда я бросил это дело, — заключил Джонс. — Целый год я бродяжничал, а потом вернулся на железную дорогу. Летом перешел Сьерру и чиркнул спичкой у железнодорожных построек. Пожар был маленький — всего на тридцать тысяч долларов. Думаю, этим я свел все счеты с Петачей.

— Сынок, а вы не боитесь разглашать такие вещи? — серьезно спросил Пламенный.

— Ничуть не бывало, — заявил Джонс. — Они это не смогут доказать. Вы можете говорить, что я это сказал, а я буду утверждать, что не говорил; с такими уликами присяжные ни черта не смогут сделать.

Пламенный вошел в свою контору и задумался. Вот она, формула. «Все, чем можно торговать». Всюду, сверху донизу, игра велась одна и та же; а не прекращалась она потому, что каждую минуту рождались сосунцы. Если бы ежеминутно рождалось по Джонсу, игра не затянулась бы надолго. Счастье для игроков, что рабочие — не Джонсы.

Но были и другие виды игры, и здесь дело было посерьезнее. Мелкие дельцы, лавочники и прочие людишки вырывали у рабочего все, что могли; но, в конце концов, обрабатывали рабочих крупные дельцы через посредство мелких. В конечном счете последние, подобно Джонсу из долины Петача, получали из своей доли только жалованье. В действительности они нанимали людей для крупных дельцов. А над этими — еще выше — стояли уже крупнейшие воротилы. В их распоряжении был огромный и сложный механизм, приспособленный для того, чтобы оттеснить сотни тысяч рабочих от продуктов их производства. Эти люди были скорее не простыми грабителями, а игроками. И, не довольствуясь своими выигрышами, подстрекаемые азартом игры, они нападали друг на друга. Эту сторону игры они называли «высокой финансовой комбинацией». Все они прежде всего были заняты грабежом рабочих, но одновременно измышляли всевозможные хитроумные комбинации и вырывали друг у друга награбленную добычу. Этим объяснялась и уловка Хольдсуорти, стоившая Пламенному пятьдесят тысяч долларов, и попытка Доусетта, Леттона и Гугенхаммера вырвать у него десять миллионов. И сам он поступал точно так же, в своей операции с Панамской почтой.

— Ну что ж, — заключил он, — грабить грабителей — спорт более приятный, чем грабить бедных рабочих.

Таким образом, совершенно не зная философии, Пламенный предвосхитил идею о положении и призвании сверхчеловека двадцатого века. Он нашел, что, за редкими и баснословными исключениями, среди сверхлюдей делового и финансового мира «nobiesse oblige» не играло никакой роли. Один неглупый путешественник в послеобеденной речи в Альта-Пасифик так прямо и заявил: «У воров есть честь; этим они отличаются от честных людей». Так оно и было. Он попал в самую точку. Эти современные сверхлюди были шайкой подлых бандитов, которые имели наглость с успехом проповедовать кодекс морали своим жертвам. Сами же они кодексом не руководствовались. В их среде слово человека имело значение лишь до тех пор, пока он вынужден был его держать. «Не укради» применялось только к честным рабочим. Они, эти сверхлюди, стояли выше подобных заповедей. Конечно, они воровали, и почет, окружавший их, зависел от размеров украденной добычи.

Чем дольше Пламенный вел игру, тем яснее обрисовывалось положение. Несмотря на тот факт, что каждый грабитель дерзал грабить другого грабителя, банда была прекрасно организована. На деле она контролировала политическую машину общества, начиная от мелкого политикана и кончая Сенатом Соединенных Штатов. Банда проводила законы, дававшие ей привилегию грабить. Эти законы проводились в жизнь с помощью полиции, милиции, регулярных войск и судов. Главная же опасность грозила сверхчеловеку со стороны его же товарища — сверхчеловека. Народ в счет не шел. Он был слеплен из такой второсортной глины, что самая простая плутня могла его одурачить. Сверхлюди держали его на поводу, а когда грабеж рабочих шел слишком медленно или однообразно — они отпускали повод и грабили друг друга.

Пламенный философствовал, но философом не был. Он никогда не читал книг. Он был человеком практической сметки, с большим здравым смыслом, и ему никогда не приходило в голову взяться за книги. Раньше он жил жизнью простой, и ему не нужны были книги, чтобы ее понять; а эта сложная жизнь, какой он жил теперь, казалась ему такой же простой. Он видел ее насквозь с хитростями и обманами и находил такой же элементарной, как на Юконе. Люди сделаны из одной и той же глины. У них те же страсти и те же желания. Деловая игра — тот же покер в большем масштабе. Люди, ведущие игру, ничуть не отличаются от тех, которым повезло на Юконе; а рабочие — это те, кто трудится, добывая на зиму провиант. Он видел, что игра идет согласно вечным нерушимым правилам, и у него самого были карты. Великая тщета человеческих усилий, организация бандитов, грабящих простой люд, — все это едва ли его возмущало. Таков был естественный порядок. На практике все человеческие усилия были тщетны. Слишком часто приходилось ему в этом убеждаться. Его партнеры голодали и умирали на Стюарте. Сотни ветеранов не успели сделать заявок на Бонанзе и Эльдорадо, а шведы и новички явились на оленье пастбище и наугад захватили участки, оцененные затем в миллионы. Такова была жизнь, а жизнь, в лучшем случае, суровая проблема. Цивилизованные люди занимались грабежом, ибо так уж они были созданы. Они грабили, и в этом было столь же мало необычного, сколько в том, что кошки царапают, гложет голод и щиплет мороз.

Итак, Пламенному, как финансисту, повезло. Он не занимался обжуливанием рабочих. Не нравилось ему это и казалось недостойным спорта. С рабочими слишком легко было справиться. Это напоминало избиение жирных ручных фазанов в английских заповедниках, о котором он слыхал. Всю остроту и прелесть игры он ощущал, расставляя сети преуспевающим грабителям и вырывая у них добычу. Вот это его возбуждало, и иногда в него вселялся бес борьбы. Подобно Робину Гуду — герою древних легенд — Пламенный грабил богатых и любил делиться награбленным с нуждающимися. Но благотворительность его носила своеобразный оттенок. Великая нищета человечества не имела в его глазах никакого значения. Таков был извечный порядок. Он не терпел организованных благотворительных обществ и профессионалов-благотворителей. С другой стороны, отнюдь не совесть побуждала его оказывать благодеяние. Он ни перед кем не был в долгу, и мысль о возмещении не могла прийти ему в голову. То, что он давал, было свободным, щедрым, добровольным даром. Он никогда не делал взносов в фонд вспомоществования пострадавшим от землетрясения в Японии или в какой-либо иной фонд. Он давал тем, кто его окружал. Так, он снабдил Джонса, служителя при лифте, деньгами на год, чтобы тот мог написать свою книгу. Когда он узнал, что жена его заболела туберкулезом в Сент-Фрэнсисе, он послал ее в Аризону; ее признали безнадежной, и тогда он отправил в Аризону и мужа, чтобы тот мог быть с ней до конца. Затем он купил несколько уздечек из лошадиного волоса у одного арестанта западной исправительной тюрьмы. Тот рассказал товарищам о своей удаче, и скоро Пламенному стало казаться, что половина заключенных выделывает для него уздечки. Он покупал все, платя за каждую уздечку от двадцати до пятидесяти долларов. Эти вещи ему нравились, и он украсил ими все стены своей спальни.

Суровая и тяжелая жизнь Юкона не ожесточила Пламенного. Но то, чего не добился Юкон, было достигнуто цивилизацией. В суровой, дикой игре, какую он вел теперь, исчезла его былая жизнерадостность, а вместе с ней пропало и его ленивое протяжное произношение. Речь стала отрывистой и нервной, и так же нервно шла работа мозга. Захваченный стремительной игрой, он уже не находил времени веселиться и зубоскалить. Эта перемена отразилась и на его лице. Линии стали суровее. Улыбка реже кривила его губы, реже появлялась в уголках глаз. Даже в глазах, черных и пламенных глазах индейца, все чаще загорались злые огоньки — жестокое сознание власти. Его великая жизненная сила ему не изменила и исходила от всего его существа; но эта жизненная сила была иная, новая, сила человека-победителя, попирающего ногами побежденных. Его борьба с природой носила отчасти характер безличный; его настоящие битвы шли исключительно с самцами его собственной породы, и тяготы пути в мороз и снег отзывались на нем значительно слабее, чем острая горечь борьбы с себе подобными.

К нему еще возвращалась иногда былая веселость, но это бывало редко; большей частью веселое настроение вызывалось коктейлем, выпитым перед обедом. На Севере он пил много и нерегулярно, теперь же он стал пить систематически и упорядоченно. Это развилось совершенно бессознательно, но вызвано было как физической, так и духовной потребностью. Коктейль был чем-то вроде щита, в котором нуждалось его сознание. Пламенный переживал минуты страшного напряжения, вызванного его дерзкими, рискованными операциями, и он бессознательно ощущал необходимость ослабить его или прервать. В течение долгих недель и месяцев он убедился, что коктейль блестяще отвечает этой цели. Казалось, коктейль воздвигал каменную стену. Утром и в часы работы он никогда не пил, но сейчас же по выходе из конторы начинал сооружать эту стену, преграждающую путь напряженной мысли. И контора немедленно стушевывалась. Она переставала существовать. После завтрака она оживала на час или два, а оставляя ее — он снова принимался за постройку своей стены. Конечно, иногда этот порядок нарушался; его власть над собой была так велика, что он удерживался от коктейля в тех случаях, когда должен был присутствовать на обеде или совещании, где встречал своих врагов или союзников и проводил ранее намеченную кампанию. Но, едва покончив с делом, он постоянно требовал коктейль — двойную порцию коктейля, подаваемого ему в высоком бокале, чтобы не вызвать комментариев.