Прочитайте онлайн Дело взято из архива | Человек познает себя до конца

Читать книгу Дело взято из архива
2012+994
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Человек познает себя до конца

…Он шагал крупным размашистым шагом. Снег, выпавший прошлой ночью, прикрыл желтый покров из листьев. Ночь была довольно светлой, и Баров легко ориентировался на местности. Четыре часа назад, едва стемнело, Алексей добрался до деревни Любяны. Он осторожно прошел мимо избы Даши Комаровой: в окнах было темно, траурно висели на окнах черные занавески, которые, наверно, не снимались с похорон Даши. Возле избы старосты Волчка он остановился и прислушался. Где-то на краю деревни тявкнула собака и сразу же смолкла, видимо догадавшись, что она одна осталась на всю деревню. Алексей вошел во двор и поднялся на крыльцо, чуть помедлив, толкнул дверь ногой. Она оказалась запертой. Он громко забарабанил в нее кулаком.

— Кто это? — испуганно спросил сиплый голос.

— Гестапо! Открывай, живо!

За дверью завозились, зашаркали. Загремел засов. Баров толкнул дверь и автоматом уперся в грудь Волчка.

— Иди в комнату, паразит.

Волчок затрясся и замычал что-то нечленораздельное. Алексей подтолкнул его и вошел следом. Там, посреди комнаты, в белой ночной рубахе глыбой стояла Волчиха.

— Время пришло рассчитаться за предательство! — сурово сказал Баров. — Такую душу загубил, гнида поганая! Кто убил Дашу Комарову?

— Я-я-я… — тянул, заикаясь, староста, — не уббивал!

— Кто? Я тебя спрашиваю! Говори! — крикнул Баров и тряхнул Волчка за воротник рубахи.

— Офицер из гестапо. — Ноги Волчка подкосились, и он сел на пол. — Лапин его фамилия. А второй — Фунт. Иосиф Фунт.

— Ты вызвал гестаповцев? Ну! — зло пнул он сапогом Волчка.

— Она лошадь отняла у меня! — запричитал староста. — Лошадь моя!

Алексей поднял автомат.

— Это тебе за Дашу, гад ползучий! — и нажал на спусковой крючок. Автомат рыкнул, блеснуло синеватое пламя. Волчок ткнулся головой в ноги. Краем глаза Баров заметил, как белая глыба качнулась ему за спину и взмахнула чем-то блестящим. Алексей выстрелил, и Волчиха с глухим вздохом опустилась на пол, звякнул о доски нож.

— Звери, звери, вот зверюги! — зло сплюнул Баров, перешагивая через порог.

Алексей нарушил приказ Русакова, но совсем не испытывал угрызений совести. Наоборот, в душе его поселилось спокойствие: он отомстил за Дашу! Командир дал ему задание побывать в городе и встретиться с Афанасием Ивановичем, который нащупал еще одну подпольную группу и хотел с нею связаться.

— Идешь прямо в город, никаких других дел! — приказал Геннадии Иванович, словно угадывая, что Баров замыслил что-то свое.

Накануне Алексей разговаривал с Васей Комаровым и пообещал ему при первом же удобном случае разделаться с Волчком. Вася бы и сам рассчитался с предателем, но он лежал в партизанском госпитале с перебитыми ногами.

От командира Баров вышел с мыслью, что в Любяны он завернет на обратном пути, но возле землянки-госпиталя увидел Васю. Тот стоял, опираясь на костыли, и глядел на Барова тоскливыми глазами. Алексей не выдержал, он почувствовал себя чем-то виноватым перед Васей.

— Сегодня свершится суд! — вдруг жестко сказал он, понимая, что уже нарушил приказ Русакова.

— К маме зайдешь?

— Нет! Времени в обрез. Но в Любяны заскочу.

Теперь Алексей спешил наверстать потерянное время. Он торопливо шагал, подминая огромными сапогами снег. Сегодня он надел их в первый раз, но они удобно облегали ногу. Это Сергей Черкез в одной из вылазок снял сапожищи с убитого немецкого офицера.

— Еле нашел на твою лапищу. Жидкие немчики пошли, что бабы, малюсенькую обувку носят. Мы их на мосту прихватили, дай-то бог каждый раз так! Я всех гансиков перещупал в потемках, хотел тебе подарочек сделать, — со смехом и шутками рассказывал разведчик. — Носи на здоровье, они почти новые.

К городу Баров подошел точно в намеченном месте. Перемахнул забор крайнего дома и через открытую калитку вышел на улицу, где жил дядя Афанасий. Здесь он постоял минуту, прислушиваясь, и осторожно двинулся дальше.

В окне у дяди Афанасия, несмотря на поздний час, горел свет. Шторка висела прямым квадратом. Это был условный сигнал: «Все спокойно». Если бы она была собрана внизу треугольником, Алексей тут же бы повернул обратно — значит, сигнал тревоги. Но на окне белел квадрат — все спокойно! Баров вошел в калитку, осторожно прикрыл ее, задвинул деревянную щеколду, подошел к окну и прислушался. Легкий стук молоточка доносился из комнаты — Афанасий Иванович сапожничал.

«Работает старик!» — с радостью подумал Баров. Он тихонько стукнул в окно два раза и после паузы еще раз, как было условлено. Стук молотка прекратился.

— Дядя Афанасий! — позвал Алексей, прижав лоб к окну.

И вдруг сильный удар изнутри вышиб стекло. Оно разлетелось на мелкие кусочки, обдав лицо Барова стеклянными брызгами.

— Беги, Ленька! — отчаянным голосом крикнул дядя Афанасий. — Беги! Немцы…

Автоматная очередь докончила фразу. Алексей рванулся в глубь двора и завилял между раскидистыми, голыми яблонями — гордости Афанасия Ивановича, которые он сам вырастил. Баров перемахнул через низкую изгородь и очутился в соседнем дворе, встал, прижавшись к углу сарая. Сзади неслись крики, выстрелы, пули попискивали над головой. Баров хотел выскочить на улицу, оттуда до леса — рукой подать, как вдруг страшный удар по голове свалил его с ног. Алексей потерял сознание.

Пришел Баров в себя в каком-то незнакомом месте. Над ним стояли два полицая.

— Ну что, напартизанил, поганое племя! — прошипел один из них. Баров попытался подняться и дернул связанными ногами.

— Лежи, лежи, теперь уж недолго осталось. Не простынешь, на том свете чахоткой не хворают, — засмеялся полицай и отошел в сторону.

«Что же произошло в комнате?» — пытался сообразить Алексей. Ему вспомнились автоматная очередь и последние слова дяди Афанасия. Старик пошел на смерть, чтобы предупредить его, а он… эх!

Смерти Алексей не боялся, но ему сделалось страшно при мысли о том, что на явку может пойти Гриша Муравьев и тоже попадет в засаду. Баров простонал от злости и досады. И тут же над ним склонился полицай. С хитровато-скорбным выражением лица он поглядел на Барова.

— Эй ты, большевичок! Лежи смирна, не то долбану разок — и богу душу отдашь! — Полицай погрозил Алексею винтовкой. — Степан, идем греться, — позвал он второго. — Никуды не денется… Тут полежит, не околеет.

Но они не успели уйти, возле ворот послышались голоса. К Барову подошел белобрысый в эсэсовской форме и, резко толкнув сапогом в бок, приказал кому-то:

— Доставить в гестапо, будем беседовать.

Барова бросили в кузов машины, и вскоре она остановилась у ворот гестапо. Ему развязали ноги и руки и ввели в кабинет, где за столом важно восседал Мишка-палач. Он встал, подошел к Алексею, заглянул ему в лицо и спросил:

— У кого был в отряде?

— А я не был в отряде, — ответил Баров, наслаждаясь идущим от печки теплом.

— Чем же тебя кормили, что такой вырос? — с завистью потрогал Лапин свинцовые мускулы Барова. — Тебя на две части можно разрезать — таких, как я, будет два. — Он отошел к столу. — Значит, говорить не будешь, да? — задал он вопрос.

— О чем?

— Про твои бандитские дела! Как ты людей убивал!

— Чепуха это, господин начальник, никакой я не бандит.

— А это чье? — положил перед собой Лапин автомат Алексея.

— Наверно, мой. Зверья боялся, вот и имел.

— Ваньку валяешь! — разозлился Лапин. — Я тебе покажу, что такое зверье, тошно будет.

Вошел начальник оперативной группы, оберштурмфюрер СС Карл Зук. Он с любопытством, словно перед ним был не человек, а диковинное животное, осмотрел Барова и сказал Фунту, стоявшему у двери:

— Переведите ему: если хочет жить, то пусть забудет слово «не знаю». Здесь гестапо, а не балаган, и отсюда не уходят живыми.

— Не старайтесь меня запугать, я знаю, с кем имею дело. Больше того, что вам уже известно, мне нечего сказать.

— Коммунист? — спросил оберштурмфюрер.

— Для вас это не имеет значения, — ответил Баров.

— Хорошо, Михель, приступайте. Я зайду позже. Примените к нему метод 2С и 5С, иногда с такими он помогает. — Зук кивнул Лапину и вышел вместе с Фунтом.

Вошли два солдата. Они положили на пол железные прутья и пластины. Алексей догадался, для чего эти инструменты.

— Сегодня ты ответишь только на два вопроса, — сказал Лапин деловым тоном.

— Не старайся!

— Хорошо же! — Он грязно ругнулся и сделал знак солдатам. Те подскочили к Алексею, сорвали с него ватник, пиджак и связали кисти рук за спиной. С потолка спустили веревку, пропущенную через блок, и привязали ее к рукам Алексея. Они так сильно рванули веревку, что Алексей вскрикнул от резкой боли. Его подтянули к потолку, а конец веревки привязали к крюку. Лапин отослал солдат.

— Будешь висеть так до тех пор, пока не ответишь на мои вопросы, — предупредил он Барова.

Алексей молчал, он старался не шевелиться, чтобы как-то обмануть боль. Лапин закурил сигарету и, обойдя Алексея, прижал к его ноге окурок. Сначала задымили брюки, потом огненные иголки вонзились в тело. Боль становилась нестерпимой.

— Ну, как теперь? — тихо спросил Лапин. — Зачем себя мучаешь? Ты же умный человек. Скажи все, что знаешь, — останешься жить. Мы тебя куда-нибудь перекинем, и никто знать ничего не будет. Уж это будь спокоен!

Алексей молчал, перед его глазами медленно плыли оранжевые круги. Неожиданно он дернулся, и резкая боль рванула суставы. Мишка тянул его за ногу, заглядывая снизу вверх в сухие, поблескивающие глаза разведчика.

— Ты, голубчик, меня не знаешь? Нет! Я из тебя жилки повытягиваю. Метод 2С, метод 5С, ты у меня запоешь… — Он не договорил: Баров нанес ему страшный удар сапогом в подбородок. Мишка надрывно охнул и отлетел к столу. Там он пролежал без движения несколько минут, потом, тряхнув головой, поднялся на четвереньки и пополз к креслу. Придерживаясь за стену, уселся в кресло и провел рукой по подбородку. Кровь, которая капала с разбитой физиономии, привела его в бешенство.

— Молись богу! — зашипел он. — Сейчас я тебе задам!

Лапин соскочил с кресла и загремел инструментами в углу. Выбрав железные клещи, он подскочил к Барову. Мишка тыкал ими в лицо Алексея, рвал его кожу, бил ими со всего размаха по ногам. Наконец, устав, он бросил щипцы и выбежал из комнаты.

…Баров висел долго, он потерял счет времени и перестал ощущать остроту боли. Явились два солдата. Они отвязали веревку и сбросили на пол Алексея. День клонился к вечеру, небо проглядывало голубыми окнами в белых облаках. Его посадили в крытую машину, там уже сидели старик и совсем юная девушка, похожая на подростка.

Баров сел на пол и прислонился спиной к холодным доскам кузова. Боль в суставах не прекращалась, ему казалось, что плечи у него вспухли и едва умещаются в нательной рубахе. Алексей облизнул пересохшие губы и взглянул на девушку. Худенькое личико и две толстые косы сразу бросились в глаза. Она беззвучно плакала, и слезинки сбегали по ее щекам на подбородок. Алексей протянул руку и погладил ее по голове.

— Ничего, девочка, надо держаться, — тихо сказал он и удивился спокойствию, с каким он это говорил.

— Страшно! — прошептала она, глядя на Алексея полными слез глазами.

— Конечно, страшно, — согласился Баров. — Ты думаешь, их тронут наши слезы? Нет… Поэтому давай будем сильными до конца!

— Давайте! — пыталась улыбнуться она, но улыбки так и не получилось.

— Послушай, сынок, — обратился к нему старик. — Моя фамилия Сизов. Запомни, Сизов. Если доведется, расскажи, что я остался человеком! Все расскажи…

— Боюсь, папаша, уже не доведется… — прошептал Алексей. — Нас-то ведь неспроста в эту машину посадили. — Больше он ничего не успел сказать: к машине подошли полицаи.

— Гляди на него! Очухался. — Мишка-палач загоготал. — Ну давай, давай! Я добрый, перед смертью можно. — Подбородок у Мишки был заклеен пластырем, и от него сильно разило самогоном. — Я не злопамятный… Жизнь дается один раз.

Алексей сделал движение к нему, и Лапин испуганно отшатнулся.

— Гад! Таким, как ты, и одного раза многовато! — Баров отвернулся от Лапина и с жалостью посмотрел на девушку. Почему-то в этот момент ему до боли стало жалко ее, он не мог себе представить, что скоро придет конец этой юной жизни.

— Ты у меня брось разводить свою красную агитацию! Хамло проклятое! — Мишка замахнулся на Барова кулаком, но ударить не решился. — Я еще буду жить и жить, а тебя скоро черви сожрут!

Машина вышла за ворота и на большой скорости помчалась на окраину города. Возле противотанкового рва, у самого угла леса, она остановилась. Из кабины вышел унтерштурмфюрер СС Альбрехт. Он поправил на шее автомат и сунул в рот сигарету. Покачиваясь на носках, эсэсовец принялся разглядывать огромную фигуру Барова. Тот легко снял с борта девушку и помог сойти старику. Альбрехт удивился, что в глазах русского гиганта совсем не было страха. Он смотрел спокойно, и от этого спокойствия в душе Альбрехта родилось непонятное ему чувство неуверенности в себе — так с ним бывало раньше в присутствии эрудированного человека. Эсэсовец привык, что осужденные перед смертью судорожно цеплялись за жизнь, плакали, умоляли, в их глазах стоял ужас. Альбрехт их понимал. Этот был не такой, немец угадал в нем не только физически, но и морально сильного человека. «Фанатик… Он чувствует свое превосходство над всеми этими людьми, — подумал он, — даже надо мной…»

Полицаи, покрикивая на арестованных, подтолкнули их к краю противотанкового рва. Альбрехт с жадным вниманием наблюдал за гигантом, ему казалось, что вот сейчас, в эту критическую минуту, когда до конца жизни оставались считанные мгновения, в его лице появится страх. Но он ждал напрасно, и, поняв это, Альбрехт отвернулся: ему не хотелось видеть чужое мужество.

«Вот и пришел твой черед, Ленька!» — подумал Баров и остановился на краю рва лицом к палачам. Девушка стала рядом с Алексеем. У нее задергался подбородок, она покачнулась, прошептала «мама» и ухватилась за руку Барова.

— Держись, девочка! — проговорил Алексей. — Еще несколько секунд… Держись!..

Альбрехт вскинул автомат и неожиданно опустил его, что-то сказал Мишке-палачу, тот взглянул на ноги Барова и кивнул.

— Стаскивай сапоги. Тебе они уже ни к чему, а господину Альбрехту нравятся. Офицерские, небось сам снял с немецкого офицера, — полувопросительно-полуутвердительно добавил Лапин.

— Ничего, с мертвого снимешь. Тебе не привыкать, — усмехнулся Алексей. Потом, ухватившись за еще не осознанную мысль, вдруг решился: — Ладно уж, сделаю тебе, гаду, одолжение.

Он присел на край рва и принялся медленно разуваться. Снял один сапог и кинул Мишке. Тот поймал его и застыл в ожидании второго. Полицейские топтались на снегу, закинув за плечи винтовки. Баров неторопливо размотал портянку, положил ее рядом с собой и принялся за второй сапог. Какую-то долю секунды он держал его в правой руке. Мишка нетерпеливо протянул руку, ожидая, что Баров бросит ему и этот. Но Алексей вдруг со всей силы швырнул сапог в лицо Альбрехту. Удар пришелся каблуком в переносицу, и эсэсовец, жалобно ойкнув, опрокинулся навзничь. В следующее мгновение Баров спрыгнул в ров и, согнувшись, побежал. Что делалось сзади, Алексей уже не видел, да он и не оглядывался, сосредоточив все свои мысли на спасительном повороте рва, за которым начинался лес. Баров бежал, а выстрелов все не было.

Альбрехт пришел в себя через несколько секунд.

Мишка растерянно метался, не зная, что ему делать в первую очередь: то ли помогать эсэсовцу, то ли преследовать арестованного. Полицейские поспешно стаскивали с плеч винтовки. Мишка все же решил, что для него важнее помочь унтерштурмфюреру, чем гнаться за партизаном. Он бросился к Альбрехту, помогая ему подняться на ноги.

— Михель, шиссен, шиссен! — заорал, наконец, эсэсовец. — Шиссен, доннер веттер!

Мишка выхватил парабеллум и торопливо принялся стрелять вслед Барову. В тот момент, когда хлестнул первый пистолетный выстрел и гулко защелкали винтовки, Алексей уже нырнул за спасительный выступ рва. Пули дзинькали над головой, рассекая воздух. Стреляли все, кроме Альбрехта.

Мишка спрыгнул в ров и бросился догонять дерзкого беглеца. Когда он достиг угла рва, то еще раз увидел Алексея, но уже у самой кромки леса. В наступающих сумерках Лапин попытался прицелиться в белую рубаху, отлично понимая, что с такого расстояния из пистолета не попадешь в беглеца.

…В лесу снег лежал тонким ровным слоем. Сюда не достигал острый пронизывающий ветер, от которого так страдал Баров в открытом поле. Огромными прыжками он бежал, все глубже забираясь в чащу. Уже давно не стало слышно выстрелов, стихли крики полицаев. Спасительная ночь неторопливо опустилась на лес. Наконец Алексей не выдержал и остановился. Обеими руками он обхватил холодный шершавый ствол старого дуба и, захлебываясь холодным морозным воздухом, тяжело задышал.

— Жив! — прошептали его пересохшие губы. — Жив! Ушел! — вдруг закричал он во весь голос, задрожав от неудержимой, хлынувшей через край радости. Пустой лес не откликнулся ему эхом, и голос его потонул среди деревьев.

…Острый холод пополз по босым ногам. Разгоряченное сумасшедшим бегом тело под тонкой нательной рубахой покрылось гусиной кожей. Он оторвал от брюк паглинки и закрутил ими красные ноги. Куда идти в полутемном лесу, Алексей себе не представлял. Но сейчас для него это не имело значения, он пошел наугад, надеясь, что рано или поздно выйдет к жилью. Шел он легко и быстро, как привык вообще ходить по лесу. Морозец был не сильный, но и он уже давал о себе знать. Нервное напряжение первых минут сменилось дрожью, которую Алексей никак не мог унять. А мороз все подбирался к полураздетому телу. Алексей пробовал бежать, бил со всего размаху по бокам, тер грудь, но замерзал все сильнее. К полуночи он окончательно закоченел и шел скорее по инерции, чем движимый определенной целью. Его преследовала одна только мысль: «Надо идти, идти, идти…»

Лесу не было конца. Темная стена деревьев расступалась перед ним и сейчас же смыкалась позади. Ног он совсем не чувствовал, сознание становилось вялым и замедленным, все время хотелось вспомнить что-то важное, но он никак не мог сосредоточиться. Вдруг Баров разглядел на своем пути черный силуэт зверя. «Откуда здесь собака? — подумал он. — Наверно, близко деревня». Он обрадовался и заспешил, загребая ногами снег. Собака стояла на месте, затем, неожиданно щелкнув зубами, отскочила в сторону. Жуткий вой разнесся по лесу. «Волк, — подумал Алексей равнодушно. — Как у Джека Лондона».

Лес кончился неожиданно, Алексей не заметил этого, пока не уткнулся головой в высокий старый плетень. Он разглядел очертания избы и полез прямо через плетень, упав вместе с ним в сугроб. Огромным усилием воли заставил себя подняться на ноги и заковылял к дому. Закоченевшими, непослушными пальцами Алексей шарил по доскам, пытаясь отыскать щеколду.

— Кто тут? — послышался мужской голос.

— Открой! — шевельнул губами Алексей. — Открой, замерзаю!

Дверь распахнулась, горбатый мужик стоял на пороге, в его руке сверкал топор. Велико же было его изумление, когда он увидел полураздетого великана, уцепившегося руками за косяк.

— Заходи!

Алексей переступил порог жарко натопленной избы. В лицо ударил кисловатый, теплый запах овчины, у Барова закружилась голова, и он стал медленно оседать на пол. Старик зажег коптилку, подошел к Барову. А тот сидел у порога, свесив беспомощно голову на грудь. Горбун присел на корточки перед ним, за волосы поднял его голову. Он увидел лихорадочно блестевшие глаза, широкие темные пятна на лице, как от укусов. Затем хозяин перевел взгляд на ноги и присвистнул. Антонов огонь… Ноги почернели по щиколотку и страшно распухли. Да, они отслужили великану, в этом старик был уверен.

— Ты кто? — тихо спросил он.

Баров не ответил, он спал. А горбун потерял сон и покой. Он метался по каморке, сплевывал горьковатую слюну и думал, ожидая утра. «Угодный немцам человек не будет ходить в мороз босой и раздетый. Он беглый! За поимку выйдет награда. Прости меня, господи, грешного, и помилуй! Сыми с меня сей грех!» — Горбун перекрестился и, кряхтя, полез на скрипучую кровать.

Деревня просыпалась медленно. Залаяла собака, заскрипел под ногами снег, людские голоса донеслись с улицы. Горбун поднял голову от подушки и посмотрел на гостя. Тот спал, привалившись спиной к стене. Горбун постоял над ним в нерешительности, потом схватил с гвоздя полушубок, напялил его и выскочил из комнаты. На всякий случай он примкнул снаружи дверь избы на большой амбарный замок и рысцой потрусил за околицу…

Алексея разбудил сильный удар в бок. Он вскинул голову и тупо, непонимающе повел головой. На глаза ему попались ноги, и боль вернулась к нему снова, она стала рвать тело, заныли руки, заполыхали жаром, словно иссеченные хлыстом. Он увидел носки тяжелых солдатских сапог. Их вид вернул Барова к действительности. Рядом с носками упирался в пол приклад винтовки.

— Вставай, выспался, — прозвучал грубый голос.

Алексей поднял голову. Их было пятеро — двое немцев и трое полицаев. Из-за печки выглядывал горбун. Алексей оперся о стену и тяжело встал на ноги. К удивлению, почувствовал, что может твердо стоять на ногах.

«Многовато!» — с сожалением прикинул он. Баров сильно, наотмашь, ударил ближнего к нему, длинного как жердь полицая; на голову второго, в летней немецкой фуражке, он обрушил здоровенный кулак, отчего ноги у полицейского подкосились, и он мгновенно распластался на полу. Алексей схватил табуретку и, орудуя ею, как палицей, стремительно пошел к двери. Ему уже удалось пробиться к выходу, но выскочить из комнаты он не успел. Один из немцев нанес Алексею сильный удар прикладом по голове, и Баров рухнул на пол.

Отчаянно матерясь и проклиная на чем свет стоит и деревню и партизан, полицаи потащили Барова к саням. Алексей пришел в сознание и, пересиливая боль в затылке, открыл глаза. Он увидел и полицаев и горбуна, подобострастно заглядывающего им в лица. Горбун повернулся к Барову и в ужасе закричал:

— Привяжите его за шею! За шею, не то он вырвется!

Он сам подскочил к саням и надел Алексею веревочную петлю.

— Будешь дергаться — задушишься, богоотступник, сатана проклятая! — предупредил он и привязал конец веревки к задку саней.

Из разговоров полицаев Алексей понял, что за ночь, блуждая по лесу, он ушел всего лишь километров на семь.

— На, хлебни, погрейся, — повернулся к Барову один из полицейских и приложил к его рту кружку с самогонкой. Алексей хлебнул и поперхнулся обжигающей жидкостью. В следующую секунду кружка вылетела из рук сердобольного полицейского.

— Жалеешь гада, Сидоркин! — заорал полицай с распухшим носом и синяком под глазом.

— Ты чего тут раскомандовался, уголовщина! Здесь тебе не тюрьма, а ты мне не надзиратель! — пытался уязвить разошедшегося полицая Сидоркин. — Он тоже есть человек, а что тебя смазал по рылу, так тебе не привыкать, мало тебя лупили за кражу на барахолке!

Лошадей остановили, полицаи соскочили на землю. Сидоркин не отличался атлетическим телосложением, но в руке у него оказался увесистый железный шкворень. Он набычился и стал наступать на своего обидчика.

— Тебе, Панов, давно надо своротить рожу, так я это сейчас соображу!

Длинный как жердь полицай, у которого почти заплыл левый глаз, стволом винтовки выбил из рук Сидоркина шкворень и, щелкнув затвором, пригрозил:

— Не сметь! Уложу первого, кто полезет! Мишка сам разберется. Садись!

Ссора погасла. Сидоркин налил в кружку самогона и, упрямо наклонив голову, вылил ее в рот Алексею. Удовлетворенный тем, что он сделал все же по-своему, Сидоркин тихо запел песню про мужика и солдатку.

Полицаи занялись собой, что-то доказывали друг другу, спорили и совсем забыли про арестованного. Они везли Алексея не по прямой дороге. Леса полицаи боялись и поэтому поехали в объезд, через поле. Эта дорога проходила неподалеку от его деревни. Напрасно Баров надеялся, что они проедут мимо, и ни мать, ни сестры ничего не узнают. Весть о его поимке обогнала полицейские сани. Мальчишка в рваной шубейке вбежал, запыхавшись, в избу Баровых и с порога крикнул:

— Дядю Алексея… взяли!

Катерина охнула и, бледнея, опустилась на кровать. Ольга поспешно натянула кофту, накинула на голову пуховый платок. Варвара Андреевна суетилась, растерянно приговаривая:

— Господи! Напасть-то какая! Что же делать? Как же Катю бросить? Ольга, помоги ей, я мигом соберусь.

Она вытащила из комода пачку десятирублевок, завернула их в марлечку, открыла сундук и извлекла оттуда две бутылки с самогонкой. Запихивая их в карманы полушубка, сказала:

— Может, сгодится. Самогонку они очень уважают. Потом тысяча рублей на улице не валяется.

Они перехватили сани уже возле города. Варвара Андреевна и Ольга остановились у обочины и стали ждать их приближения.

— Кто такие? — окликнул их долговязый и спрыгнул с подводы.

— Сына моего везете, — с тоской и болью в голосе ответила Варвара Андреевна. Слезы неудержимым потоком побежали по ее морщинистому лицу.

— Бандита вырастила! — злобно выругался долговязый. — Ты, старуха, иди отсюда, пока я и тебя не прикрутил к саням.

— А чего ты гонишь ее? Пусть идет сзади, веселее будет. Гля, какая молодка с ней, — прервал долговязого упрямый Сидоркин.

Осмелев от неожиданной поддержки, Варвара Андреевна подошла к саням.

— Он же не бандит, сынок мой, мало ли что люди наболтают, — сказала Варвара Андреевна.

Сидоркин отвернулся. Он не хотел иметь дело с Лапиным. Кто-нибудь обязательно донесет Мишке-палачу, что, мол, Сидоркин поил самогонкой арестованного и чуть из-за него не подрался с другим полицейским. А еще сейчас вступился за его родственников…

Алексей почувствовал на своем лице руку матери и открыл глаза.

— Мамка, — прошептал он ласково.

Ольга тихонько плакала, держась за рукав материнского полушубка.

— Тебе больно, Ленечка? — спросила она брата и погладила его по щеке.

— Ты только не плачь, нельзя этого делать.

— Я ничего, Ленечка, это они сами текут. Тебя били?

— Нет! Я их бил! — улыбнулся Алексей.

Полицаи не обращали на них внимания. Сани уже въезжали в город, и они знали заранее, что Мишка-палач теперь не выпустит жертву из рук. Они бы и сами прикончили его в деревне, но Лапин строго-настрого приказал взять и доставить партизана живым.

Варвара Андреевна потянула Сидоркина за полу шинели, стала незаметно для остальных совать ему завернутые в марлечку червонцы. Тот в испуге отшатнулся и посмотрел на полицейских. Никто ничего не заметил, и Сидоркин спрыгнул на землю.

— Размяться чуток, а то ноги затекли, — нарочито громко проговорил он и зашагал рядом с санями.

Мать зашла с другой стороны и показала дремавшему полицаю бутылку самогона. Он угрюмо оглядел женщину.

— Пошла отсюда, старая, а то непоздоровится! — пригрозил он Варваре Андреевне, но бутылку взял и засунул в карман шинели.

— Отпустите сынишку-то! — попросила она долговязого, угадывая в нем старшего. — Что он вам сделал?

— Мать, перестань, — прервал ее Алексей. — Прошу тебя, перестань!

— Во, во! Слушайся, что сыночек говорит, — засмеялся долговязый и лениво сплюнул на дорогу. — И не приставай ко мне, не то разозлюсь.

Варвара Андреевна вернулась к сыну. В отчаянии она не могла удержать слезы.

— Сыночек, сыночек! — шептала она, поглаживая израненное лицо Алексея.

Сани въехали во двор гестапо. Варвару Андреевну и Ольгу часовой не пустил, и они остались стоять на улице.

Лапин выбежал на крыльцо в одном мундире. В руке он держал гибкий ременный хлыст. С кривой усмешкой на тонких губах он спустился по ступенькам и неторопливо, вразвалку, направился к саням, сбросил с черного мундира невидимую пылинку, остановился перед Баровым.

— Набегался? — Он грязно выругался. — Теперь ты у меня попляшешь, красная сволочь! — Мишка потрогал пластырь на подбородке. Потом, наклонившись вдруг к Барову, тихо сказал:

— Ты можешь себя еще спасти. Назови мне явки. С кем был связан калека? Где сидит этот человек? Я могу заступиться за тебя перед господином Альбрехтом. А то господин унтерштурмфюрер очень зол… Жизнь дается один раз…

— Грязная гнида! — хрипло выдохнул Баров.

— Что ты сказал? — не понял Лапин и еще ближе наклонился к арестованному.

— Гнида — вот ты кто! — отчетливо повторил Алексей.

Дикая злоба исказила лицо Лапина. Он выхватил из-за спины хлыст и с остервенением принялся стегать им Алексея по лицу, по шее, по груди. Он брызгал слюной, все больше и больше распаляясь и задыхаясь от ярости. Наконец остановился и отбросил хлыст.

— Развяжите его! — приказал он полицаям.

Баров слез с саней и посмотрел на свои невероятно распухшие ноги. Стоять на земле ему было трудно, и он, покачиваясь из стороны в сторону, еле удерживал равновесие. Сизоватый оттенок на стопах ног, наконец, открыл ему горькую правду. Алексей окинул равнодушным взглядом полицейских, посмотрел в яркую синеву неба и улыбнулся обезображенным, распухшим ртом.

…Они набросились на него озверелой стаей, били и топтали его огромное, сильное тело. Баров молча сносил истязания, и от этого они еще больше зверели. Ни единый стон не вырвался из его груди даже тогда, когда Мишка-палач бил кованым сапогом по его распухшим обмороженным ногам. Разъяренный великим терпением человека и собственным бессилием, Лапин всей тяжестью наступил каблуком на руку Алексея. Раздался хруст сломанных пальцев. Баров судорожно дернулся, но опять не издал ни звука. Они хотели услышать его стоны, они хотели услышать, как он будет молить о пощаде, они хотели сделать все, чтобы сломить мужество человека. Но не смогли его одолеть.

— Стой! — вдруг закричал Лапин. Его трясло от возбуждения, вызванного видом крови. — Стой! — Он поднял руку, и полицейские, тяжело дыша, прекратили избиение.

Лапин бросился к сараю в глубине двора. Там он торопливо принялся разбрасывать кучу старых книг. Он хватал то одну, то другую, пытаясь что-то отыскать. Наконец Мишка нашел обыкновенный букварь и выхватил его из кучи. Он открыл книгу и увидел портрет Владимира Ильича Ленина. Это было как раз то, что искал предатель.

Лапин подскочил к Барову. Алексею удалось уже встать на колени. Он не хотел встречать смерть лежа, ему хотелось стать во весь рост, но сил для этого совсем не осталось.

Мишка-палач трясущимися руками вырвал из букваря портрет Ленина и сунул его в лицо Барову.

— На, смотри! Это твой дорогой и любимый вождь, — завизжал он на высокой ноте. — Плюй на него! Ну, плюй!

Кровь тонкой струйкой стекала с рассеченного лба и капля за каплей падала на портрет Ленина.

— Плюй! Плюй! — принялся вдруг умолять его Лапин.

Бессильный сломить Барова физически, он хотел растоптать его морально, заставить надругаться над самым дорогим, что было у Алексея. Лапин спешил, Лапин бесновался. Его не покидала мысль, что на крыльце стоит Карл Зук вместе со своими гестаповцами. Лапин хотел блеснуть перед оберштурмфюрером, доказать им, что он лучше их разбирается в людях и готов любой ценой добиться своей цели.

Сквозь кровавую пелену Баров посмотрел на портрет Ленина, и неожиданное тепло разлилось по телу. Он глядел и не верил, что перед ним портрет Владимира Ильича. Баров тряхнул головой, подумал, что все это ему пригрезилось. Но портрет не исчезал, а в уши настойчиво лез визгливый крик: «Плюй, плюй, плюй!»

— Плюй, плюй, плюй! — умолял жалостливый Мишкин голос. — Немножко плюнь! — уже шептал он на ухо Барову. — Я отпущу тебя! Плюнь же, ну!

Эсэсовцы с молчаливым интересом наблюдали за разыгравшейся сценой. Этот русский большевик вызывал у Карла Зука уважение.

— Не плюнет, — проговорил он. — Такие делают все наоборот. «Мне бы таких десяток, и я бы отдал за них всю эту пьяную свору», — подумал эсэсовец. Он смотрел на Барова с каким-то странным чувством раздвоенности: с одной стороны, тот вызывал у него восхищение, с другой — страх, непонятный, неосознанный страх, охватывающий его душу.

— Ничего не выйдет! Бесполезная затея, уж поверьте мне, — проговорил Зук. — В моих руках их перебывало, дай бог каждому из вас. Такой уж характер фанатичный. Не пойму только одного: какой смысл упорствовать? Игра проиграна, мы знаем, что он большевик, что шел на связь. По крайней мере это глупо. Скажи, Ганс, ты бы смог вот так?

Альбрехт вскинул презрительно голову.

— У меня другое предназначение. Оно предопределено для меня фюрером. Но если мой фюрер прикажет…

— Брось, Ганс. Ты на такое не способен! — задумчиво прервал его Зук.

— Как прикажете понимать ваши слова, господин оберштурмфюрер? — обиженно проговорил Ганс Альбрехт и залился краской.

— Где это вас учили перечить старшим? — спокойно, переходя на «вы», проговорил Зук. Его подчиненные знали, что если оберштурмфюрер переходил с ними на «вы», то дело принимало плохой оборот, и унтерштурмфюрер это понял.

— Что вы, господин оберштурмфюрер, я просто не понял ваших слов, — поспешил загладить свой промах Альбрехт. — Такое истинному немцу ни к чему. Страдания души и тела присущи лишь дикарям, вроде этого русского. Ведь мы видим, что он уже сломлен окончательно. Он держится только на упрямстве, и ему абсолютно все равно: плюнуть на эту бумажку или нет, — затараторил он. — У нас бы он заговорил быстро, — добавил он и с ужасом замер, опасаясь, что Зук может отдать ему этого русского. С таким, как этот партизан, недолго и сломать себе шею…

Зук уловил пугливую мысль Альбрехта и посмотрел на подчиненного. Ироническая улыбка скользнула по его губам.

— Ну что же, давайте, господин унтерштурмфюрер!

Эсэсовец, проклиная в душе свою болтливость и несдержанность, неуверенно стал спускаться по ступенькам.

…Алексей оторвал глаза от портрета Ленина и поднял голову. Он увидел униженно просящие глаза Мишки-палача и, собрав последние силы, плюнул ему в лицо.

Лапин от неожиданности шарахнулся в сторону и чуть не упал в сугроб. В следующую секунду он, теряя самообладание, рванул из кобуры парабеллум. Алексей с ненавистью смотрел на Мишку, пронизывая его своим взглядом. И Лапин под этим взглядом весь съежился. Он стрелял в Барова до тех пор, пока в пистолете не кончились патроны.

Воздух огласился страшным, нечеловеческим криком. Мишка вздрогнул. Оттолкнув часового, обезумевшая от горя пожилая женщина бежала через двор к месту трагедии. Следом за ней сюда же вбежала молоденькая девушка.

Лапин потянулся к полицаю, взял из его рук автомат, торопливо вскинул его и длинной очередью расстрелял обеих женщин.

Альбрехт торжествующе взглянул на Зука и проговорил напыщенным тоном:

— Финита ля комедия!

* * *

В комнате наступила тишина. Присутствующие молчали. Все они были захвачены картиной суровой правды и мужественного героизма.

— Спасибо вам, товарищ Петренко, — наконец проговорил полковник. — Какие люди!.. Было бы неплохо после того, как мы закончим это дело, выступить вам в печати, по радио, рассказать о них… Мы обсудим это с вами. Продолжайте!

Петренко рассказал о работе подпольной группы, организованной в городе командиром партизанского отряда Русаковым. Многочисленные факты преступлений Мишки-палача раскрыли картину морального падения предателя Родины. Но, к сожалению, как это сам Петренко констатировал, они не дали ни малейшего намека на то, где можно искать скрывающегося преступника.

— Я все же склонен считать вашу командировку очень полезной для нашего дела, — подчеркнул полковник Федоров. — Мне кажется, что сейчас у многих нет сомнений в том, что общение с массами не так уж вредно, — усмехнулся он, вспомнив с каким молчаливым недоверием отнесся к его предложению майор Агатов.

Майор отвернулся к окну и стал смотреть на улицу, на людей, торопливо снующих во все концы. Про себя подумал: «Удивительное чутье у человека. Знание жизни, людей и ориентировка на дух времени. Десять лет назад его бы просто сочли вольнодумцем…»

Полковник заговорил снова:

— Надо подождать, что даст нам Перминов из Озерска. На него я возлагаю большие надежды. Зацепка должна быть там!