Прочитайте онлайн Дело взято из архива | Убийцу тянуло к жертвам

Читать книгу Дело взято из архива
2012+993
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Убийцу тянуло к жертвам

В камере, освещаемой тусклым светом, Мишка лег на железную койку, утомленный нервным перенапряжением во время допроса. Доноров задремал. И сейчас же увидел себя у Шарова леса. У противотанкового рва сбились в кучу женщины, и вдруг длинная костлявая рука схватила его, Мишку, за горло. Она стискивала шею все сильнее и сильнее, Мишка задыхался и хрипел. Он бил по этой руке кулаками, но удары были слабыми, а руки ватными. Мишка дико закричал и проснулся, покрывшись холодным потом.

Страшные видения начались у него недавно. А раньше невесть откуда появился страх. Спустя полтора десятка лет беспокойство все чаще стало охватывать Мишкину душу. Теперь уже не страх разоблачения был причиной вновь вспыхнувшего беспокойства в мозгу убийцы. Мишка начал бояться своего прошлого, ему были страшны видения времен войны, когда он водил на расстрел десятками женщин, стариков, детей к противотанковому рву. Иногда услужливая память выхватывала из общей массы отдельные лица и подсовывала их во сне. Мишка боялся смотреть им в глаза. Жертвы наступали на него со всех сторон, хватали за горло руками… Он просыпался в холодном поту и со страхом ждал следующей ночи. Спать ложился, не выключая света, и все же не мог избавиться от видений прошлого. И каждый раз видел парад мучеников…

Тогда он пошел к врачу. Врач осмотрел здорового, крепкого мужчину и, не найдя у него каких-либо отклонений, прописал успокаивающее лекарство. Но и это не помогло. Только алкоголь на время оставлял его в состоянии забытья.

В свой отпуск Доноров решил рассеяться, отправившись путешествовать по стране. Он и сам не заметил, как очутился в знакомых местах.

…У небольшого двухэтажного особняка, обнесенного высокой каменной оградой, он остановился. «Кто сейчас здесь живет? Наверное, какой-нибудь важный начальник, кто же еще может занять такой красивый дом», — зло подумал Доноров.

Ворота дома распахнулись, и оттуда вывалилась ватага веселых ребятишек вместе с молоденькой воспитательницей. Черт побери! Кажется, детский сад.

В этом особняке ему довелось побывать всего один раз.

…Он шел со страхом и трепетом по усыпанным желтым песком дорожкам. Рядом с ним шагал штурмбаннфюрер Шмиккер. Их вызывал к себе оберфюрер СС Генрих Бёме.

Мишка еще не оправился от испуга, который ему пришлось пережить в кабинете у Шмиккера, и сейчас вышагивал как автомат, ставя прямые ноги, стараясь подражать идущему впереди штурмбаннфюреру.

Со Шмиккером Лапин не встречался с тех пор, как с его благословения начал делать свою карьеру.

— Хайль Гитлер! — прокричал Лапин, высоко подбросив руку, как только переступил порог кабинета Шмиккера.

— Хайль! Садись, Михель! — ласково пригласил эсэсовец. От его вкрадчивого голоса мурашки побежали по телу Мишки. — Ну, рассказывайт, как идут деля.

Боясь попасть впросак, Мишка не знал, что и отвечать. О каких делах хотел знать шеф гестапо?

— Что ти мольчишь? Нет что сказать? Ай-яй-яй! Такой зольдат фюрера и такой не смелий. Я доволен твоя работа. Ти хорошо исполнял приказ оберфюрер Бёме. Ти уничтожил много партизанский бандит и их семья. Ти будешь иметь награда. Но я имейт для тебя другой работа. Хороший работа, умный работа. Поняль?

— Так точно, господин штурмбаннфюрер! — выкрикнул Мишка.

— Садись, садись. Будем говорить как два приятеля.

У Лапина стал проходить страх, уступая место его обычной нагловатости. Он вытянул шею, весь обратился в слух, демонстрируя Шмиккеру, как он думал, собачью преданность.

Штурмбаннфюрер видел, как минуту назад трепетал перед ним от страха этот русский с арийской внешностью. Как всякий жестокий человек, он признавал в обращении с людьми лишь силу. Его кредо было просто и понятно любому, философия сводилась к власти сильного над слабым. Он заставлял трепетать подчиненных и, в свою очередь, трепетал перед начальством. К оберфюреру Бёме он каждый раз отправлялся как на пытку или казнь, настолько Бёме подавлял и опустошал своего подчиненного. Сейчас ему тоже предстояло идти к оберфюреру СС, и Шмиккер оттягивал сколько мог этот неприятный момент.

— Я доверяйт тебе. Может, тебе будут бить один, цвай, драй раза. Но великая Германия помнит каждый свой зольдат! Ти полючишь награда, немецкий крест. Он лежит в мой стол. Сейчас мы идем к господин оберфюрер. Там будут еще люди. Потом ти пойдешь к оберштурмфюрер Паклер, он будет давать тебе урок на новый работа. Иди в машина! — Шмиккер вдруг протянул руку Лапину, хотя не собирался с ним прощаться. Мишка схватил ее обеими руками и с благоговением пожал. Едва за ним закрылась дверь, Шмиккер вытащил из кармана мундира ослепительно белый платок, тщательно вытер им руку и бросил платок в корзину для мусора.

…Генрих Бёме только что возвратился из Берлина. Настроение у него было преотличное. Встреча с Гиммлером, благосклонный прием, обед на загородной вилле, где присутствовал весь букет СС, были прелюдией к интимной беседе с Гиммлером. Ни о чем существенном они не говорили, но Генрих Бёме ощутил всю значимость этой встречи: не многих удостаивал такой чести Гиммлер. Как ни была коротка их встреча, оберфюрер хорошо запомнил, что говорил ему этот великий человек. Слова он произносил спокойно, веско, словно нанизывал их, разглядывая на свет бокал с янтарным искрящимся вином.

— Пусть русские сами загрызут русских. Мы должны им только приказывать. Ненависть должна рождаться не к нам, а к тем, кто нам служит. Жестокость и еще раз жестокость! Не останавливайтесь ни перед какими акциями! Но делайте это руками русских.

Это был приказ. И выполнить его — святая обязанность оберфюрера Бёме. Конечно, он сможет это сделать. В его руках отлично выученный аппарат, который знает свое дело. Несколько сот русских полицейских, помогая гестапо, почти полностью подавили сопротивление коммунистического подполья. Чтобы ликвидировать укрывшихся коммунистов и комсомольцев, пришлось расстрелять всех, кого брали в облавах. Лучше десять мертвых, чем один живой враг.

Штурмбаннфюрер Глюк встретил Шмиккера и Лапина в приемной. Там уже сидели несколько человек, одетых в черную форму СС. Глюк окинул всех взглядом и открыл дверь в кабинет Бёме.

— Входите, рассаживайтесь!

В просторном кабинете с огромным во весь пол ковром было мало мебели. Посредине, прямо напротив входа, стоял массивный стол, справа небольшой столик с телефонами, над столом в величественной позе нависал портрет фюрера в натуральную величину, в углу секретарский столик и стул. Напротив окна на глухой стене, затянутая шелковой занавеской, висела оперативная карта.

Генрих Бёме вошел стремительной походкой неожиданно для всех. Эсэсовцы рванулись со своих мест и дружно гаркнули:

— Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — ответил Бёме.

Только теперь Мишка разглядел присутствующих. Среди них были русские, несколько человек. Как правило, они имели низкие звания, самым старшим оказался пожилой, сморщенный, как печеное яблоко, человек в чине обершарфюрера.

— Слушайте меня внимательно, — оберфюрер прошелся по кабинету. — На днях я беседовал с рейхсминистром Гиммлером. Он не доволен нашей работой. Банды красных разгуливают по лесам и даже осмеливаются заходить в города и деревни. Несмотря на жесткие меры, которые мы приняли, дела обстоят из рук вон плохо. Мы должны уничтожить все красные гнезда, стереть с лица земли. Эту почетную задачу великая Германия возлагает на вас, русских, — солдат фюрера. Приказываю: создайте атмосферу страха у населения, чтобы они закрыли двери для лесных бандитов. Убивайте всех, кого заподозрите в причастности к партизанам. Ваше будущее теперь тесно связано с Германией, и за это будущее вы должны бороться всеми силами вместе с нами. Это теперь наша земля, и на ней должны быть наши порядки! Эти порядки поддерживать поручаю вам — русским! Устраивайте публичные казни, расправляйтесь с семьями тех, кто ушел в Красную Армию. Докажите свою верность великой Германии! Мы будем направлять ваши действия, помогать, поддерживать ваши отряды. Чем меньше останется населения после чистки, тем легче будет им управлять. Разрешаю пользоваться имуществом тех, кто окажется врагом Германии. Ваша служба будет отмечена фюрером после того, как мы разобьем окончательно большевиков. Хайль Гитлер!..

…Камера номер тринадцать переполнена. Мужчины и женщины вперемежку разместились на полу, кто как мог. Все они были друг другу чужие, незнакомые. Но общая опасность, ожидание неизвестного сблизили людей. Одни вспоминали своих родственников, другим хотелось поговорить о своей невиновности. Легкий гомон поднимался над этой людской массой, летел к сводчатому потолку, откуда, словно через прохудившуюся крышу, падали крупные холодные капли влаги, накопляясь и конденсируясь у холодных кирпичных стен. Раз в день в камеру просовывалась кудлатая голова надзирателя, он зычно выкрикивал:

— Баланду бери! — и пропадал до следующего дня.

Каждое утро кого-нибудь выводили из камеры и спустя час-полтора приволакивали обратно без сознания. Страшнее было тем, кого вызывали ночью: так уж повелось в тюрьме — они назад не возвращались, их увозили куда-то за город, и они исчезали совсем. В промежутках между баландой люди жили ожиданием и надеждой. Одни строили фантастические проекты побегов, другим просто хотелось жить, и они надеялись на чудо.

В один из таких дней в камеру бросили худенькое, безвольное тело девушки. Приходила она в себя долго и по нескольку раз, то уходя в забытье, то начиная осмысленно всматриваться в окружающих ее людей. Только под вечер, когда начиналась вторая, самая страшная половина ожидания, девушка окончательно пришла в себя и прижалась к влажной стене камеры.

— Плохо, дочка? — тихонько спросил пожилой, заросший бородой дядька.

— Ноги болят и голова… — прошептала она, наслаждаясь холодом, идущим от стены.

— А ты думай о чем-нибудь хорошем, она, боль-то, и отойдет, — посоветовал он и погладил ее по теплой, почти детской головке.

…У нее ныли ноги от перенесенных ударов. Боль отдавалась в мозгу, разноцветные круги плавали перед глазами. Худой и длинный гестаповец пододвигал стул к скамье, на которой она лежала, и начинал наносить ей сильные удары по суставам ног. Девушка кричала. Она кричала и судорожно шевелила пальцами ног. Наташа была слабым человеком, у нее не хватало сил молча сносить пытки.

— Ты вспомнила, куда шла? — спрашивал высокий, прекращая истязания.

Наташа плакала, обливалась слезами, захлебываясь, но не отвечала на вопросы, которые ей задавал гестаповец. Тогда он снова начинал бить по суставам. Видно, он очень хорошо знал, что бить по суставам больно.

— Любишь маму? — спрашивал гестаповец.

— Люблю! — Она захлебывалась рыданиями.

— Скажи, к кому шла, и я отпущу тебя к маме.

— Никого… Я одна… Одна совсем.

Фашист ударил ее палкой по голове. Рыдания прекратились, девушка потеряла сознание. Он открыл дверь в коридор и крикнул:

— Эй, там! Заберите ее!

Наташу унесли, и она оказалась в тринадцатой камере.

Чутье, конечно, не обманывало гестаповцев: Наташа Короткова неспроста появилась в этом районе.

…Ночь освещали мигающие звезды, рассыпавшиеся по небу, словно сверкающие алмазы на черном бархате. Девушка поднималась по трапу самолета. Люк плавно закрылся, в самолете было немного душно, пахло карболкой, краской и специфическим запахом изолированных проводов. В салоне она одна пассажирка, члены экипажа заняли свои места. Наташа откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Со скрипом начал раскручиваться винт, потом зачихал мотор, набирая ровные обороты. То же самое повторилось с другой стороны, и вот уже самолет, покачиваясь, как утка, покатил по неровному полю на взлетную полосу.

Полет продолжался не больше часа. При слабом свете плафона девушка проверила крепление парашюта, ранца за спиной, в котором спрятана рация. Ее отправляли в партизанский отряд Русака на смену убитому в бою радисту.

— Приготовиться, вижу сигнальные огни! — предупредил ее штурман, распахнув дверь пилотской кабины.

Наташа подошла к открытому люку — в лицо дохнул холодный неласковый ветер. В следующую секунду длинная плеть трассирующих пуль рассекла темное небо. Ей стало страшно, самолет качнулся, другая трассирующая плеть хлестнула совсем рядом с самолетом, и Наташе показалось, что она слышит шипение раскаленного металла, со страшной скоростью проносящегося мимо. Костры, о которых упоминал штурман, проскочили под плоскостью и скрылись во мгле. Девушка шагнула на край люка.

— Сделаем второй заход! — услышала она крик штурмана, но Наташа уже оторвалась от борта самолета. Ее подхватила упругая струя воздуха и бросила назад. Хлопнул над головой купол парашюта. Она закачалась на стропах в неожиданно замершей ночи. Где-то вдали постепенно затухал удаляющийся гул самолета. Огненные плети больше не хлестали ночное небо. Внизу была бездонная пустота, ни один огонек не пробивался сквозь черную толщу. Наташу охватило беспокойство: как она теперь найдет партизан? Но тут же успокоилась. На всякий случай ее снабдили явкой в деревне Переделкино.

Приземляться пришлось в редколесье, и она упала на землю довольно удачно. Однако парашют, как назло, зацепился за дерево, и девушка долго провозилась с ним, уничтожая следы. Несколько раз она залезала на дерево, резала ножом стропы и стаскивала куски шелка на землю. Наконец, ей удалось справиться и с этим трудным делом и, она, измученная, опустилась на траву, вслушиваясь в ночные шорохи леса. Преодолевая страх, девушка заставила себя встать и маленькой лопаткой вырыть яму, в которой закопала парашют. Оставалось спрятать рацию в таком месте, чтобы при необходимости ее можно было быстро отыскать. Наташа засекла направление по компасу и пошла на север. День медленно наступал на лес…

Вскоре она вышла на проселочную дорогу и облюбовала большой развесистый дуб. Девушка отмерила от него на восток двадцать шагов и под небольшим вязом закопала рацию. Она сделала зарубки на дереве, еще раз приметила место и снова вышла на дорогу. С компасом Наташа не спешила расставаться, думая использовать его, пока не набредет на какую-нибудь деревню. Через несколько километров она почувствовала усталость и прилегла у небольшого деревца. Сон сморил ее быстро. Сколько времени она проспала, Наташа не могла себе представить, хотя солнце уже переместилось к западу. Она достала из сумки сухарь, погрызла его и собралась продолжить свой путь. Теперь Наташа окончательно успокоилась и на всякий случай еще раз продумала легенду.

Наталья Кускова добирается к родственникам в деревню Переделкино. На самом деле в этой деревне у нее должна быть явка. Вся трудность заключалась в том, что девушка и понятия не имела, в какой стороне сейчас находится эта деревня. Она рассчитывала расспросить жителей первого попавшегося на ее пути селения.

Неожиданно девушка почувствовала беспокойство. У нее было такое ощущение, что за ней кто-то внимательно наблюдает. Она обернулась несколько раз — никого, но безотчетное чувство тревоги не проходило. Наташа зашагала быстрее.

— Куда же это ты спешишь, красавица? — услышала она вкрадчивый голос. Девушка от неожиданности чуть не вскрикнула. За кустом, в нескольких шагах от нее, стоял рыжебородый мужик в старом потрепанном пиджачке, пронизывая ее холодным внимательным взглядом.

— Уф, напугал, дядька! — быстро оправилась Наташа. — Ходишь по лесу, как леший с бородой!

— Куда же шла-то? — настойчиво повторил он.

— Да так, к своим наведаться.

— К кому же все-таки? — При каждом вопросе он добавлял к слову частицу «же», продолжая выспрашивать ее.

— А ты кто такой будешь, чтобы меня выпытывать? — перешла в наступление Наташа.

— Да я-то так, оттого что всех тут знаю. Могу же помочь, — увильнул от ответа мужик.

— Ну, а я родню здесь имею недалеко, в Переделкино.

— Да ну! — с радостью воскликнул мужик. — Тебе, красавица, повезло, я как раз туда же направляюсь. Выходит, нам с тобой по дороге. Все будет веселей идти! Ты как?

— А мне-то что, пошли, коль охота, — внутренне сопротивляясь, согласилась Наташа.

Они пошли молча, каждый погруженный в свои мысли. Мужик шагал медленной спокойной походкой крестьянина, привыкшего к долгой ходьбе. Наташа шла немного впереди, мучительно выискивая выход из создавшегося положения. Ее никак не устраивал этот подозрительный попутчик, к которому она с первой минуты не питала никакого доверия. Неужели они идут прямо в Переделкино? Выходит, ее выбросили недалеко от места назначения! Вот здорово! Значит, и мытарствам конец.

— Как же зовут родичей? — прервал ее размышления провожатый.

— Тетка у меня тут, Анна Мельникова, — в последнюю секунду почему-то решила соврать Наташа.

— Знаю, знаю Мельникову, — с новой вспышкой радости подхватил мужик. — Соседкой же мне приходится Мельничиха. Прямо до порожка доведу, не сомневайся.

Теперь Наташа поняла, какую опасность таила в себе эта случайная встреча. Никакой Мельничихи и в помине не было, а он принял все за чистую монету. Осмелев, мужик стал осторожно выспрашивать ее дальше.

— Не боишься одна по лесу ходить?

— А чего бояться? Люди-то не звери.

— Оно же так, да все же бывает лучше зверя встретить в лесу, чем иного человека. А вдруг эти, из лесу которые, наскочат.

— Какие из лесу? — не поняла Наташа.

— Партизаны, — испытующе поглядел он на девушку.

— Что они мне сделают?

— Может, ты тоже оттуда, от них, а мне голову морочишь.

— Ой, уморили! На кой они мне сдались! У них свое, у меня свое. У тебя, дядько, небось свое. Может, ты сам от них, гля, какую Городищу отрастил, — засмеялась Наташа, все больше убеждаясь, что человека этого ей надо остерегаться.

— Грех тебе смеяться надо мной! — возразил он ей, не отвечая на шутку. — Как же тебя зовут?

— Допустим, Наталья!

— Ну вот, Наталья, мы и пришли, — кивнул он на показавшуюся за поворотом дороги деревню.

— Вы и взаправду знаете мою тетку? — решилась на разрыв Наташа.

— А то что ж!

— Хочу попросить вас. Зайдите к ней, предупредите, что племянница Наталья приехала. А я пока себя в порядок приведу, а то вся грязная и мятая, на земле валялась, да и причесаться надо.

— Это зачем же? Не дури, девка, не на таковского напала! Ишь, предупредите! Пошли-ка со мной! — Он крепко схватил Наташу за тонкую руку и крутнул ее в запястье так, что боль резанула по суставам, и толкнул девушку вперед. — Посмотрим вместе на твою сродственницу!

Дальше они шли молча, бородатый мужик продолжал держать Наталью за руку. А она придумывала, как бы ей избавиться от единственной улики — компаса, который лежал в кармане жакета.

У деревянного, рубленого дома под железной крышей стоял часовой с немецкой винтовкой, закинутой за спину.

— Кого тащишь, Максимыч? — окликнул он подходившего мужика.

— Попытаем, скажет. Сам еще не знаю. Сдается же мне, залетная птаха-красавица…

Бородатый протащил Наталью в одну из комнат, где за столом в советской гимнастерке, перетянутой ремнями, сидел молодцеватый военный. Над ним висел косо приколоченный портрет Гитлера.

— Здорово, Колька! — приветствовал мужик военного.

— Хайль Гитлер! — выкрикнул военный, выкинув над головой руку. — Сколько раз тебя учить приветствию! — недовольно проворчал он.

— А на что же мне твое приветствие, если вон какую красавицу пымал! — зло ухмыльнулся бородатый. — Ты только погляди на эту цацу.

— Откуда? — уставился на Наташу Колька.

— Не тот разговор же, — перебил его бородач. — в город везти надо, кажись, непростая она. Про Переделкино плела, тетку Мельничиху. Здесь не то что Мельничихи, — повернулся он к Наташе, — тут и твоей Переделкиной нету вблизи. Все ты брешешь!

Колька вышел из-за стола и, поскрипывая новыми ремнями портупеи, принялся обыскивать Наташу. Ей были омерзительны его прикосновения. Компас он вытащил уже потом, обшарив всю ее одежду.

— Так! — поднял он его на уровне глаз за ремешок, словно это был не прибор, а колбочка с какой-то непонятной ему жидкостью. — Скажешь, на дорожке нашла?

— Да, возле осинки лежал, — прошептала она растерянно.

— Все так брешут! — заверил он ее. — То наган найдут в лесу, то бомбочку, а прикидываются, что совсем не знают, что это такое. Выдумывай чего-нибудь покрепче, а то в гестапо до смерти засмеют.

В гестапо Максимыч привел Наташу прямо к Паклеру. Этот оберштурмфюрер был специалистом по выколачиванию признаний от арестованных. Его работой восхищался сам Шмиккер. Паклер придумывал различные пытки и изобретал инструменты для этой цели. Но любимым его занятием при допросах женщин было битье по пяткам и суставам деревянной палкой. Он не дробил им кости, он бил не торопясь, методично и не особенно сильно. Об этом он вычитал в одной книжонке еще на школьной скамье, где описывались различные пытки времен испанской инквизиции. Он не был тонким психологом, не пытался проникнуть в душу арестованного, это он считал делом паршивых интеллигентов. Паклер тупо твердил, что проникнуть в сознание и заставить человека высыпать все секреты можно только с помощью кнута и палки. Единственная оценка, которую он всегда давал при встречах с людьми, будь то немец, поляк или русский, — через сколько минут он заговорит на том языке, на котором нужно Паклеру, какую можно к нему применить пытку, чтобы заставить его говорить.

Наташу он оглядел критически, думая, что тут возиться придется недолго. Ему было жаль, что последнее время попадаются слабые, безвольные хлюпики, за которых стоит только приняться, и из них сыплется все, что они знают и не знают.

Девушка испуганно глядела на долговязого эсэсовца. Он извлек из кармана монокль и, неловко сунув его в глаз, внимательно поглядел на Наташу. Монокль он видел однажды в кино у какого-то барона, и ему это страшно понравилось, запало в его ограниченный мозг. Теперь он завел себе монокль и демонстрировал его перед своими жертвами.

— Скажи ей, что я выну из нее душу в одно мгновенье, если она не расскажет, к кому шла, — не поворачиваясь к переводчику, процедил Паклер, рассматривая девушку. «Хороша, черт побери! — отметил он про себя. — Жаль, придется попортить это тело».

…Он мучил ее несколько дней подряд. Она была неудобным для него материалом: быстро теряла сознание и уж очень кричала. Терпения ни грамма, таких Паклер не любил. Но что его больше всего бесило — за все это время она так ничего и не сказала. Твердит одно: шла к тетке в Переделкино.

Наконец, Наташу бросили в общую камеру. Двое суток ее не вызывали на допрос. Паклер задыхался от бессилия, ему не удалось сломить эту упрямую девчонку. Шмиккер, поприсутствовав однажды на паклеровском допросе, коротко сказал, крепко уязвляя последнего:

— Оберштурмфюрер, шевелите мозгами, разве тут надо давить силой! Так вы меня лишите источника возможной информации об отряде Русака…

Как-то под вечер в камеру № 13 бросили молодого парня. Светлые волосы слиплись от крови. Лицо в кровоподтеках, как говорится, на нем живого места не было. Он без движения лежал на холодном каменном полу, скорчившись от боли. Наташа, уже придя в себя, с жалостью смотрела на парня. Наконец девушка не выдержала, подползла к нему и склонилась над ним. Лоскутом материи, оторванным от рукава своего платья, она вытерла кровь с его лица.

Вскоре парень пришел в сознание и застонал.

— Я давно тут? — хрипло спросил он.

— Часа два, — ответила девушка, поглаживая его заросшую щетиной щеку.

— Воды бы! — попросил он.

— Здесь нет воды. — Девушка поднялась на ноги и вдруг с отчаянной решимостью застучала кулаком в дверь.

— Тебе чего? — заорал на нее кудлатый надзиратель.

— Воды принесите, плохо человеку.

— Человеку! — презрительно протянул кудлатый, заглядывая через ее плечо. — На тот свет можно и без воды!

Дверь захлопнулась.

— Не попал он мне в добрые времена! — проворчал парень. — Ладно, перетерпим как-нибудь. Помоги мне к стенке подвинуться.

Он посидел несколько минут, опираясь о стену, затем спросил:

— Тебя как звать?

— Наташа. А вас?

— Сухов, Николай. Взяли, а теперь допытываются о каких-то явках, адресах. Случайный я здесь, но им не докажешь.

Ночью его увели на допрос и под утро снова бросили в камеру в беспамятстве. Так продолжалось еще день и ночь. Паклер не давал ему передышки, нервничал, вкладывая в дело и силу и душу.

В последнюю ночь Сухов был недолго на допросе, и его приволокли без сознания. Наташа положила себе на колени его голову и замерла.

— Ну, что с ним, дочка? — спросил старик.

— Мучают его, а он не виноват, — сказала она, будучи почти полностью уверенной в обратном. Она чувствовала, что этот парень здесь неспроста… Занятая своими мыслями, девушка не заметила, как он открыл глаза и испытующе смотрит на нее.

— Наташа! — позвал он еле слышно.

Она склонилась к нему.

— Ближе… Ты, наверное, выйдешь отсюда. Моя песня спета. Завтра конец! Запомни, что я тебе скажу. На площади есть аптека. — Сухов замолчал, заметив, как завозился рядом старик. Дождавшись, пока он уляжется, Николай продолжал: — Зайди к аптекарю, фамилия Сомов, скажи ему три слова: «Сухов ушел человеком!» Больше ничего, пусть передаст Русаку.

Последнее слово особенно взволновало Наташу. Так звали командира партизанского отряда, в который ее отправили радисткой. Так вот кто он, этот светловолосый парень. Теплая волна разлилась по ее телу, она наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Ты чего? — не понял он ее.

— Так, за доверие спасибо! — прошептала она в ответ.

Под утро парня вывели на допрос, а спустя полчаса вызвали и Наташу. Паклер посмотрел на нее в свой любимый монокль и ехидно улыбнулся:

— Я мог бы тебя забить до смерти, но тобой заинтересовалось более высокое начальство. Паклер для тебя был плох, там мастера получше. Но они не понимают толка в искусстве допроса. Что тебе стоит сказать два слова? А? Скажи, и все кончится! Ну же! — Паклер с надеждой заглянул ей в лицо.

В этот момент за стеной раздались глухие удары и мычание страдающего человека. Наташа вздрогнула. Паклер открыл дверь и заглянул в комнату. Наташа узнала светлую голову человека, оголенного до пояса и подвешенного за руки к потолку. Это был Николай Сухов.

Паклер захлопнул дверь.

Сухов пришел в камеру сам, струйка крови струилась по его подбородку. Он криво усмехнулся, застонав, уселся рядом с Наташей.

— В лагерь завтра! — шепнул он ей радостно. — Значит, буду на свободе. Мне бы только выйти из этих каменных стен, Сухов знает, что ему делать.

Наташа разволновалась. Неужели этот человек сможет бежать? Да, такой сможет. Сегодня она убедилась, когда увидела его подвешенного за руки к потолку. Он молча сносил истязания, сильный человек, такой может. Она пододвинулась к нему.

— Не поворачивайте головы, — горячо прошептала она Сухову. — У нас нет времени, с минуты на минуту за мной придет машина, увезут куда-то. Мои муки впереди… Теперь запоминайте. Вы доверились мне, я хочу довериться вам. Я была сброшена на парашюте с рацией. Шла к Русаку.

Сухов прерывисто задышал и прижался головой к стене. Наташе показалось, что ему плохо.

— Что с вами? — спросила она участливо.

— Ничего, это сейчас пройдет. Взволновала ты меня! Говори дальше.

Наташа коротко описала дорогу, деревню и старый кряжистый дуб у дороги.

— Двадцать шагов от дуба, у молодого вяза зарыта рация. Она очень нужна Русаку, очень! Желаю вам счастья, — грустно закончила она, опустив голову.

Сухов нашел ее руку и пожал.

— Крепись, крепись, девка! — сказал он. Наташу полоснуло это слово — «девка».

Загремел засов двери.

— Сухов, с вещами! — крикнул лохматый надзиратель.

Он еще раз пожал руку Наташе и, как-то криво улыбаясь тонкими губами, сказал:

— Прощай!

Наташу вызвали примерно часа через три.

— Не сюда, — подтолкнул ее охранник к другой двери, когда она было направилась к знакомому «кабинету».

Девушка вошла в кабинет Шмиккера и остановилась у двери.

— Садись, детка! — пригласил ее ласково штурмбаннфюрер.

— Ты мужественно держалась, я восхищаюсь тобой. Если бы у меня была такая дочь, я бы гордился ею. У рейха должны быть такие дети! — торжественно добавил он.

Сзади открылась дверь, кто-то вошел и прерывисто задышал в затылок Наташе. Ей хотелось обернуться, но она сдержалась. А тот, за спиной, все дышал и дышал, обдавая ее запахом водки и лука.

— Значит, ты не хочешь нам помочь, — проговорил Шмиккер. — Видишь ли, то, что ты нам сообщишь, — для нас уже не ново. Мы и сами знаем. Тебя выбросили на парашюте. Ты радистка, предназначалась для партизанского отряда Русака.

Наташу затрясла нервная дрожь, страшная мысль обожгла ее мозг: «Неужели я могла проговориться в бреду, во время пыток!»

— Так ведь? — услышала она голос гестаповца издалека.

Наташа молчала, лихорадочно думая.

— Тогда я скажу еще больше. Ты закопала рацию, которую везла в отряд, под молодым вязом в двадцати шагах от старого дуба.

Наташу бросило в жар, мысли ее заметались в поисках выхода.

— Вот твоя рация! — Шмиккер торжествующе поднял с пола ее рюкзак и положил его на стол.

— Теперь скажешь все?

— Я ничего не знаю! — тихо проговорила потрясенная девушка. — Это не мой рюкзак.

— Михель, разъясни этой дурочке, что она слишком глупа, чтобы тягаться с нами, гестапо! — сказал он кому-то через голову Наташи. И тот, сзади, сделал несколько шагов вперед и сел на стул справа от Шмиккера.

Наташа подняла голову и вскрикнула от неожиданности: на стуле сидел светлоголовый, светлоглазый парень в черном эсэсовском мундире с железным крестом на груди. Его лицо как две капли воды было похоже на лицо Николая Сухова, ее товарища по заключению.

— Здравствуй, Наташа! — сказал он, улыбнувшись тонкими губами.

Теперь уже сомнения не было: перед ней сидел Сухов. Наташа застонала, сраженная тем, что ее провели, обхитрили.

— Ну и подлец же! — только и смогла она вымолвить, задыхаясь от ненависти и к Шмиккеру и к этому предателю.

А Мишка улыбался довольный: его мечта сбылась, он получил желанный крест. Правда, за него пришлось заплатить дорогой ценой: Паклер с профессиональным умением разделывал Мишку перед каждым возвращением в камеру. Он лупил его здоровыми, сильными, жилистыми кулаками, норовя нанести удар побольней. Паклер ненавидел русских и свою злость вымещал на этом битюге-полицейском.

— Михель, можешь ее взять! Теперь она не нужна нам. Завтра ее повесишь. Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — бодро гаркнул Лапин и, подтолкнув Наташу к выходу, вывел ее из кабинета.

На улице творилось невообразимое. Тяжелый глухой гул отчетливо долетал до города. Немцы готовились к отступлению. Красная Армия нажимала со всех сторон. Поспешные сборы Мишка видел и в здании гестапо. Пора было подумать о себе.

Шмиккер уезжал на следующий день. Слухи были один страшней другого: То русские прорвали фронт и подходят к городу, то город попал в окружение. Наташу Мишка повесил сам. Она спокойно стояла в кузове машины и покорно дала надеть себе на шею петлю. Шея была тонкая, девичья, с золотистыми волосками на затылке. Она смотрела последние секунды на мир широко открытыми, ясными глазами и вдруг улыбнулась. Это было все, что запомнилось Мишке.

…Зук со своими людьми взорвал тюрьму вместе с арестованными.

Мишка сидел в «хорхе» на переднем сиденье, сзади уселся штурмбаннфюрер Шмиккер. Лапин радовался, что покидает этот город, уже ставший прифронтовой полосой. Машина обгоняла подводы, грузовики, угрюмых немецких солдат. Ее путь лежал на запад…

* * *

Доноров колесил по Смоленщине, бесцельно высаживался из поезда на самых глухих полустанках и уходил подальше от жилья, от людей. Он бродил по лесам и полям, смотрел воровато, как работают колхозники, и забивался в чащу леса, испытывая острое непонятное беспокойство.

Как-то он вышел из леса на краю какого-то городка. Что-то знакомое почудилось ему вокруг. Этот выступ леса, крайняя изба. Вот здесь должен проходить глубокий противотанковый ров. Но рва не было — его засыпали. Да, конечно, это Шаров лес. Мишка нашел то место, где был ров. Здесь он делал поворот и ближе всего подходил к краю леса. Именно в этом месте бежал из-под расстрела тот здоровый парень. Баров, кажется, его фамилия. И все-таки Мишка его расстрелял. Где-то в этом месте их зарыли — и сестру и мать. Мишка шел по полю, разглядывая под ногами бурьян, и вдруг уперся в гранитное основание прямоугольной формы. Он поднял глаза и прочитал на одной стороне плоского камня надпись:

«Этот монумент поставлен в память о трех тысячах советских граждан, замученных и уничтоженных во время Великой Отечественной войны гитлеровскими палачами».

Доноров испуганно шарахнулся в сторону и побежал. Дикий страх охватил его душу, будто он боялся на самом деле встретить здесь свои жертвы…

Поездка в знакомые места не принесла ему успокоения, она еще больше растравила душу. К ночным видениям добавился образ сына. Он переплетался со знакомыми и незнакомыми лицами, иногда так же, как и они, пытался душить Мишку.

Доноров снова обратился к врачу, и тот посоветовал ему сменить место жительства. Мишка обрадовался. Однако у него в целом мире не было ни одного знакомого, ни одного родного человека, к которому он мог бы поехать и излить свою душу. Доноров решил поискать старых друзей. Он надеялся, что после амнистии многие из них живут под своими фамилиями. Этим можно доверять, они не выдадут.

Очень скоро на запрос ему прислали адрес Фунта и Сидоркина. Доноров выбрал Фунта и, рассчитавшись с совхозом, уехал на Большую землю. Ему пришлось проделать длинный путь, и все за тем, чтобы услышать от Фунта оскорбительные слова.

— Значит, ты фактически нелегальное лицо? — спросил тот, выслушав Донорова. — Что же ты от меня хочешь? Чтобы я прятал тебя в погребе? Это неподходящее место, я для этого не гожусь. Одним словом, иди с богом! Ищи себе другое пристанище. Я отбыл наказание и снова туда не хочу. Ты не знаешь, что такое лагеря, а я почти двенадцать лет был там. Иди! Я тебя не знаю, я тебя не видел!

Сидоркин оказался покладистее, в нем еще жило чувство товарищества к своему бывшему командиру, но неожиданно взвилась жена…

* * *

Их было четверо: светловолосые, коренастые. Один в рабочей спецовке, с увесистыми сжатыми кулаками. Из кармана у него торчал штангенциркуль. Он с любопытством рассматривал все вокруг. Такое, может, случается раз в жизни. Его пригласили в КГБ принять участие в опознании. Еще на заводе молодой человек сказал ему, что их будет четверо, один из них преступник, которого должны опознать свидетели. «Который среди нас преступник? — думал рабочий, вглядываясь в лица стоявших рядом с ним трех мужчин примерно одного возраста. Наверно, вон тот, крайний, все озирается по сторонам. На торгового работника похож. Видать, страшно, что его опознают. А что, если этот, рядом? Конечно, вон рожа какая испитая, прямо уголовный тип. А прическу себе модную сделал. Как ты ни маскируйся, по тебе же видно. Я бы опознавал — тебя бы и выбрал. Тот, четвертый, какой-то задавленный, наверное, детей много, крутится как белка в колесе: обуть, одеть надо, накормить. Голова небось и сейчас занята домашними проблемами. Зачем его пригласили? Небось для счета, такая уж это процедура. Руки длинные, плечи опущены — все это ему нужно как рыбе зонтик. Наверное, тоже поручили помочь товарищам».

— Вы будете стоять в комнате. Сюда войдут свидетели, — прервал размышления рабочего молодой человек, что пригласил его на заводе в КГБ. — Прошу!

Фунт вошел первым и остановился рядом с полковником. Немного поодаль от них у стены сидел майор Агатов. Перминов стоял у двери и приглашал свидетелей для опознания.

Иосиф Фунт снял очки, сейчас они ему были не нужны. Тут он не собирался ни перед кем притворяться. Еще когда его пригласили приехать на опознание Мишки Лапина, он для себя решил с КГБ не связываться. Он опознает Лапина, на кой ляд он ему нужен, портить себе из-за него дальнейшую жизнь, которую и так он изрядно попортил благодаря «прозорливости» своего папочки, внушившего Иосифу мысль, что его будущее там, на западе. А что из этого вышло? Остатки своих дней коротать с глуповатой бабой, которая, слава богу, хоть заботится о нем, как мать о любимом дитяти. Нет, Фунт не такой дурак, чтобы спасать развалины. Их надо рушить, и как можно скорее. Каждый карабкается в одиночку. Не беда, что ему придется карабкаться опять от самого подножья, откуда он начинал в сорок первом году, отправляясь навстречу наступающим немцам.

…Они стояли напротив окна, и свет падал на их лица, внешне чем-то похожие друг на друга. Сумели же, черти, подобрать такие типажи. Мишку он узнал сразу, и хотя тот сделал вид, что не узнает бывшего собутыльника, унтерштурмфюрера, Фунт сказал:

— Вот этот третий и есть Мишка Лапин.

Мишка не шевельнулся.

— Следующего, пожалуйста! — попросил полковник.

Теперь в комнату вошел Павел Катрюхов.

И снова все четверо молча глядели на Катрюхова. Тот указал на Мишку.

— С ним мы служили у немцев во время войны. Это Мишка Лапин, шарфюрер СС, — хрипловато заявил Катрюхов.

Мишка все еще держался. Хотя уже понял, что все потеряно. Старое поднималось на поверхность. Игра проиграна. Против таких свидетелей аргументов не найти.

Третьей была Таська Гольцева.

Едва она переступила порог, как волнение отразилось на ее поблекшем, постаревшем лице.

— Свиделись наконец-то, Михаил Васильевич! — проговорила она, глядя с ненавистью в лицо Донорову.

Рабочий был поражен. Преступником был не тот уголовного вида человек, как ему показалось сразу, а именно тот, о котором он думал, что он задавлен заботами о детях.

— Тесно на земле стало, перекрещиваются дорожки. Считай, более двадцати лет не виделись.

Эта встреча, видно, потрясла Донорова. Уж кого-кого, а Таську он никак не ожидал здесь увидеть. Предала-таки его!

— Ну и стерва же ты! — не удержался Мишка. — Продала!

— Забыл небось, как застрелить меня хотел там, за сараем! — прошипела Таська, подходя к нему вплотную, отчего Мишка стал отклоняться назад, словно ожидая, что она его ударит.

— Жаль, что тогда не прикончил тебя! — со злобой, захлестывающей его сознание, проговорил Мишка. — Знал бы, что ты такая, избавился бы от тебя! Ты всегда была змеей, не разглядел…

— Гражданин Доноров! — прервал их перебранку полковник. — Признаете вы, что во время войны служили у немцев в гестапо под фамилией Михаила Лапина?

— Да, да, гражданин начальник! — с раздражением заорал Мишка. — Все признаю, все. Уберите отсюда этих ваших свидетелей. Хватит с меня: насмотрелся я уже на них!

— Уведите его! — приказал полковник конвоиру. — Вас, товарищи, я благодарю за помощь, большое вам спасибо, — повернулся полковник к трем мужчинам: светловолосым, коренастым, внешне чуть-чуть похожим на Мишку Донорова.

Рабочий задумчиво поглядел вслед преступнику, и тот, как будто почувствовав его взгляд, оглянулся. Да, это был не задавленный заботами человек, каким он показался рабочему вначале. Сузившиеся бесцветные глаза кололи, в них просачивалась ядовитая злоба загнанного волка. Обложенный красными флажками, он скалил зубы, готовый последний раз броситься в смертельную схватку. И столько в его взгляде было от зверя, что рабочий слегка поежился, представив себе встречу с этим человеком. И они пошли в разные стороны: за одним закрылась дверь, выпустив его в яркий солнечный мир, другой переступил порог, за которым для него кончалась дорога преступлений.