Прочитайте онлайн Дело взято из архива | Преступник на тропе

Читать книгу Дело взято из архива
2012+998
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Преступник на тропе

…Осенний лес был спокоен и величествен. Позолоченные листья едва шевелились под легкими порывами ветра. Человек шел по лесу торопливо, осторожно поглядывая по сторонам, будто опасался встретить кого-то на своем пути. Человека гнал страх, который не оставлял его ни на один день с тех пор, как он вернулся в родную деревню. Сейчас он боялся встречи с людьми. Ему казалось, что чем дальше он уйдет от родного дома, тем меньше шансов у него будет встретиться с тем, кто будет представлять для него реальную опасность. Он еще и сам не мог сказать себе, кто для него более опасен, он не представлял себе этого человека, но то, что он существовал, Мишка верил в это. Их было много на его пути, а он у них один, всего один Мишка-палач. Пока он шел по лесу, он еще не знал, куда пойдет. Ему важно было одно — уйти! Загнанный страхом, Доноров сам перевел себя на нелегальное положение. В деревни он заходил ночью, ночевал, пока было тепло, в пахучих копнах сена.

В одной из деревушек в Белоруссии он подрядился поработать в кузнице. Спорый и ловкий работник пришелся по душе председателю колхоза. Он уговаривал его остаться в артели, но Доноров не захотел и мартовской морозной ночью покинул деревню и по наезженной дороге зашагал в сторону города. Там он сел на поезд и поехал в Калининград. Не доезжая города. Доноров сошел на небольшой станции, которую знал хорошо еще по тем временам, когда вместе с группой Зука отступал под натиском Красной Армии. Вот здесь должен быть дом, в котором размещалось гестапо. Дом стоял на старом месте. Дорожки припорошило легким снегом. Мишка обошел дом с северной стороны и остановился возле сарая. В этом месте он расстреливал немецких дезертиров и русских рабочих, которые переоборудовали дом для гестапо. Мишке вспомнился низкорослый, широкоплечий парень. Стоя под дулом автомата, он вдруг рванул на себе рубашку, и немцы увидел на его груди полосатую матросскую тельняшку. Видимо, моряк скрывался среди русских рабочих, а когда пришла смерть, решил умереть, как умирали моряки. Он стоял на земле, расставив крепкие мускулистые ноги, и глядел, нахмурив брови, на Мишку. И столько в его взгляде было ненависти и презрения, что Доноров отступил под его колючим взглядом. Затем, срезанный из Мишкиного автомата, моряк со всего маха упал на спину, разбросав в стороны крепкие, с широкими ладонями руки. Убийцу тянет к своей жертве. Не осознавая этого, Мишка приехал туда, где ему пришлось последний раз казнить советских людей. Он постоял у сарая как раз на том месте, где стоял тогда в свой последний расстрел в жизни, и пошел прямиком через лес к шоссейной дороге. Он помнил эти места очень хорошо. Здесь, на повороте дороги, стоит старый кряжистый дуб. Под его сенью Альбрехт, Рунге и Мишка устраивали засады на дезертиров, которые, прельстившись пустынным шоссе, бросали винтовки, каски и шли домой, забыв о долге перед Германией и фюрером. Бывало, им попадалось по пятьдесят-шестьдесят человек. Эсэсовцы отводили их к глубокому оврагу, там и расстреливали. У них не было ни покоя, ни отдыха, оберфюрер Бёме слал приказ за приказом, которые всегда оканчивались одним словом — «расстрелять». И Мишка расстреливал. Теперь у него было уже два железных креста, да с десяток их лежало в полевой сумке, те, которые он поснимал с дезертиров перед казнью.

…Мишка вышел на шоссе, по которому мело легкую поземку. На обочине стоял мотоцикл. Возле него возился человек. Мишка подошел. Это был парень лет двадцати пяти, в надвинутой на самые глаза фуражке. Крупными рабочими руками, привыкшими к труду, он снимал заднее колесо.

— Привет! — поздоровался Мишка. — Помочь?

— Давай, если скучно, — отозвался парень.

Мишка присел на корточки по другую сторону мотоцикла, не зная, чем бы помочь парню. Тот снял колесо, достал из багажника насос, протянул Мишке:

— На, погрейся. Знаешь, как размонтировать? Чего-то спустило.

Пока Мишка возился с колесом, они разговорились.

— Меня Николаем зовут, — представился парень, протягивая Мишке руку. — Вот надумал мотнуть в дальние края, — словоохотливо рассказывал он. — Поеду на Сахалин, рыбу ловить завербовался.

— А как же семья?

— Один я, как былинка в поле.

— Тогда конечно. Так можно, — согласился Мишка, вдруг непонятно чему обрадовавшись. — Так уж и один?

— Совсем. Я ведь детдомовский. Там вырос, учился, а тут война. После войны было приткнулся здесь, в районе, да потянуло на простор. — Николай вздохнул и распрямил плечи, будто собирался охватить руками все вокруг. Радостная, добродушная улыбка заиграла на его губах.

Больше Мишка не спрашивал. Он накачал камеру насосом, поднял колесо и, стукнув его о землю, подкатил к мотоциклу. Ловко и быстро стал завинчивать гайки. Он работал, а голова была занята другим. Ему представилось, как он вместо этого легковерного дурака едет на далекий Сахалин и теряется в широких морских просторах. Теряется совсем, навсегда, став не Мишкой Доноровым, а Николаем. Как его фамилия? Не все ли равно, Петров, Иванов, Табуреткин, лишь бы не Михаил Доноров. Да, лишь бы не Доноров…

— Тебе в какую сторону? Хочешь, подвезу.

Мишка заколебался, все еще раздумывая, как ему поступить. Парень завел мотор и, стрельнув глушителем, резко прибавил газ.

— Садись! Прокачу немного! — весело предложил он.

Мишка сделал шаг к мотоциклу и, глядя на прикрытый фуражкой затылок, сунул руку за пояс. Он воровато оглянулся по сторонам, подошел к парню вплотную. Поспешно вытащил из-за пояса парабеллум. Натренированным движением нанес по затылку два страшных удара рукояткой. Схватил обмякшее тело, взвалил на плечи и рысцой побежал к старому дубу. Здесь он опустил его на землю и сильно ударил несколько раз лицом о дерево. Убедившись, что узнать теперь парня невозможно, Мишка сдернул с него кожаную куртку, обшарил карманы брюк, переложил их содержимое вместе с документами в свои карманы. Затем, с трудом поворачивая безвольное тело, напялил на него свой пиджак и плащ, засунул в карман справку об освобождении из лагеря на имя Михаила Донорова и только после этого занялся мотоциклом. Он разогнал его прямо на дерево и отскочил в сторону. Мотоцикл как-то боком врезался в дуб и упал рядом с хозяином на мерзлую землю. Мишка открыл крышку бензобака, полился бензин, пропитывая землю и одежду мертвого парня. Отойдя на безопасное расстояние, Мишка чиркнул спичку. Пламя охватило и мотоцикл и человека, окончательно уничтожая следы преступления…

…На Сахалине все сошло гладко. Прописку ему оформили, дали комнату в общежитии, и зажил Мишка Доноров в рыболовецком совхозе, прикрывшись, как маскировочной палаткой, документами бывшего фронтовика Николая Шпака. Постепенно он успокоился. Теперь ему не мерещились по ночам чекисты, он не попадал к ним в засаду, устроенную в его собственной комнате. Жизнь Мишки стала входить в нормальную колею. Временами у него появлялась уверенность, что здесь его никто никогда не найдет, прошлое должно отойти в небытие. Для большей страховки он в один из своих отпусков съездил на родину Николая Шпака и, потолкавшись несколько дней по районному центру, узнал подробнее, что собой представлял бывший хозяин паспорта. После этого он вернулся на Сахалин и несколько лет не показывался на Большой земле.

* * *

Полковник достал из стола заключение судебно-медицинского эксперта, где тот подробно описывает характер нанесенных в затылок ударов, — по его мнению, это сделано рукоятью пистолета — и зачитал его Донорову.

Тот молча слушал, пытаясь собраться к новой схватке. «Так, все замыкается на Шпаке», — решил он. Два убийства, одно от другого отделено почти двадцатью годами. Это должно смягчить вину. Если сейчас прекратить сопротивление, признать и это убийство — следствие закончится, перестанут копаться в прошлом, будет приговор, и все кончится благополучно: тюрьмой. Хорошо хоть, про плен нет разговоров, черт знает, до чего бы они там докопались. Нет, надо кончать с этим, признаваться и замыкать кольцо на Донорове-Шпаке.

— Думаете, как выскользнуть и на этот раз? — услышал Мишка слова полковника.

— А чего выскальзывать, так оно и было, — согласился Доноров довольно спокойно.

— Значит, вы признаете, что убили Николая Шпака и, воспользовавшись его именем, на протяжении всего этого времени скрывались?

— Да, признаю!

— Подпишите протокол допроса.

Мишка расписался, не читая. Теперь ему хотелось побыть одному, чтобы хорошенько все продумать. Можно считать, что следствие закончено, надо готовиться к суду. Хорошо бы попался толковый адвокат. Эх, то бы золото, что он собрал за войну! Защитник бы из кожи лез! Пропало золото, пришлось бросить в болото, когда неожиданно на отряд напали партизаны. Мишка бежал, обезумев от страха. Он не заметил, как под ногами начала чавкать вода, и опомнился лишь тогда, когда стал проваливаться в болотную жижу по колено. Черная эсэсовская шинель намокла и мешала бежать, а сзади настигали выстрелы и крики. Мишка сбросил шинель, и ее сразу засосало болото. Только на другой стороне, на сухом берегу, Доноров немного пришел в себя от пронизывающего холода и вспомнил про шинель. Вспомнил и завыл от отчаяния и злости, как волк, потерявший своего детеныша. В шинели, по всей ее подкладке, были пришиты золотые вещи и монеты. Их было много, поэтому-то шинель имела солидный вес и сразу пошла ко дну.

— Все собираюсь вас спросить, гражданин Доноров, — вдруг произнес полковник, когда с подписью протокола было закончено и в дверях появился конвоир. — Почему Сидоркин все называл вас Михаилом Лапиным?

Мишку словно током обожгло, он вздрогнул и отшатнулся. Однако в следующую секунду быстро пришел в себя, не заметив, что полковник очень внимательно следит за тем, какую реакцию вызовет у него имя Лапина.

— Какой Лапин? — переспросил Доноров. — Врет Сидоркин! — вдруг закричал он визгливым голосом. — Врет он, каторжник! Сам в тюрьме сидел и других хочет туда. — Мишка явно терял контроль над собой. — Не выйдет у вас ничего! Давайте сюда Сидоркина, я ему плюну в морду!

— Не могу я доставить вам удовольствия встретиться с Сидоркиным, умер он в больнице после тяжелых ранений в живот, полученных с вашей помощью, — прервал Донорова полковник.

Мишка, как норовистая лошадь перед препятствием, неожиданно встал и непонимающими глазами посмотрел на Федорова.

— Да, умер Сидоркин от ножевых ран в живот, — жестко повторил полковник. — Вы убили его, гражданин Доноров. Я предъявляю вам обвинение в убийстве гражданина Сидоркина!

Вот теперь, наконец, замкнулось кольцо обвинений, это понял и Мишка. Три убийства, от которых некуда деться, ранение чекиста, пистолет — пожалуй, из этого не выкрутиться. Бели даже найдутся смягчающие обстоятельства по всем трем убийствам, суд приговорит к высшей мере. Донорову стало жаль себя. Как неудачно сложилась жизнь!

— Хватит, гражданин Доноров, давайте вернемся к Лапину. Где и когда вы носили эту фамилию?

— Ничего я не знаю. Лапиным не был, я всю жизнь Доноров, — упрямо твердил Мишка. — Судите меня, я признался, но ничего другого вам мне не навесить.

— А, собственно, почему вас так взволновало, что Сидоркин назвал вас Лапиным? Ведь жили же вы под фамилией Шпака двадцать лет?

— Ничего не знаю, врет Сидоркин. Лапиным не был!

— Мы приготовили для вас сюрприз. О нем вы узнаете завтра. А сейчас идите отдыхайте.

Мишка вышел, сопровождаемый конвоиром. И столько было безнадежного страха в его сгорбленной, постаревшей фигуре, что майор Агатов сказал, как только за ним закрылась дверь:

— Сломался! Не оправдались расчеты на уголовника… Как там теперь Петренко?

— Вчера звонила Ольга Романовна, говорит, что чувствует себя хорошо. Сказала, что раньше как через месяц не выпустит его из больницы. Просила, чтобы жена приехала. Умная женщина и красивая. Машину ее изуродовали крепко, Перминов уже договорился с заводом, берут ее на ремонт…