Прочитайте онлайн Дело взято из архива | Свет пролит

Читать книгу Дело взято из архива
2012+986
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Свет пролит

Сначала майор Агатов хотел связаться со Ставрополем и попросить местных сотрудников провести работу прямо на месте. Однако затем пришел к выводу, что это необходимо проделать самому. Сотрудникам, не знакомым близко с делом Мишки-палача, будет трудно решить, что является в первую очередь важным для Агатова, а что — нет. Все существенно нужное для поиска скрывается не в тех вопросах, которые он мог бы задать уже сейчас. Какая-то незначительная на первый взгляд деталь, вскользь оброненное слово, упоминание давно забытого имени, черта характера, подмеченная лишь женой, — разве можно все предусмотреть? Они могут открыть больше, чем ответы на вопросы. Кроме того, было еще одно немаловажное обстоятельство, которое заставляло майора самого отправиться на Кубань. Письменный запрос отнял бы драгоценное время, а такую роскошь, как трата времени, он не мог себе позволить, да и начальник управления вряд ли ему это разрешит. Сроки, отведенные на розыск, на расследование дела, подходили к концу, а Мишкин след еще так и не найден…

В самолете Агатов откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, продолжая размышлять о мнимой смерти Лапина-Донорова. Теперь все представлялось в другом свете. Двадцать лет назад преступник, напуганный ошибочным вызовом в милицию, долго не мог успокоиться и, видимо, решил окончательно замести следы. Интересно, что даст эксгумация и проверка давнего калининградского дела? Петренко докопается, хватка у него крепкая…

В местном отделении КГБ молодой сотрудник, своей спокойной рассудительностью и серьезностью напоминавший Перминова, заверил Агатова, что отыскать жену Донорова будет не так-то уж трудно.

— Екатерин Николаевн по всей Кубани предостаточно, — рассуждал он вслух. — Агрономов Екатерин Николаевн, согласитесь со мной, ровно в сто крат меньше. Итак, сначала их была тысяча, допустим, теперь стало сто. Из этих ста только у одной может быть сын, которому двадцать лет и которого зовут Владимир Михайлович. Вот и вся арифметика! — заключил он.

— Ловко! — засмеялся Агатов. — А теперь, раз уж все разложено по полочкам, вынем нужный номер. С кого начнем?

— С той, у которой двадцатилетний сын Володя! — в тон ему ответил молодой сотрудник.

К своему удивлению. Агатов не смог не заметить, с какой легкостью и точностью сбылись его предсказания. Уже к полудню удалось закончить «просеивание» и «прозванивание» чужих судеб. Сначала были Екатерины Николаевны, но не было среди них агрономов. Все районы упорно твердили — нет агрономов. И только в одном настойчиво предлагали животновода.

— Она у нас заслуженная, таких телят мир не видал, — долетал издалека голос. — Я могу дать ей машину, и вы с ней познакомитесь, — упорно настаивал директор какого-то далекого кубанского совхоза, видно приняв его за журналиста.

— Нет, нет! Спасибо! Спасибо, говорю! — надрывался в трубку помощник Агатова. Он уже сорвал себе голос, стараясь перекричать расстояния кубанских степей, где жили и работали тысячи людей, среди которых находился единственно нужный в этот момент человек.

— Говорю ему русским языком, нужен агроном, а он все твердит про животновода! — повернулся лейтенант к Агатову.

— А почему, собственно, агроном? — подивился внезапной мысли майор.

— Мы же ищем агронома Екатерину Николаевну…

— Да участковый мог и спутать: мало ли что, агроном, животновод, зоотехник… Для меня эти профессии тоже как-то переплетаются. Для участкового, когда он рассказывал, видимо, было все равно: агроном она или животновод — одним словом, специалист по сельскому хозяйству. Звоните, лейтенант, в тот далекий совхоз и узнайте, что это за животновод там у них.

— Фамилия ее Шершень. А ведь верно, это может быть как раз она, — оживился тот и принялся снова вызывать далекий совхоз.

Через десять минут лейтенант, довольно щуря глаза, смешно складывая в трубочку полноватые губы, говорил:

— Здесь километров семьдесят будет. Если сейчас махнем, то к трем окажемся на месте. Есть у нее сын Володька, механизатор, осенью в армию идет… Михайлович отчество, — словно приберегая под конец эту сенсацию, сообщил лейтенант.

…Огромная станица, почти сплошь застроенная новыми домами, одним краем цеплялась за высокий берег быстрой реки, распластав над ее водами зеленую стену вишневых садов. Другой конец станицы огибал глубокий овраг, тянулся вдоль пшеничного поля, отгораживаясь от него серой наезженной конной дорогой и такими же густыми зарослями вишняка.

— Вы только посмотрите на эти сады! — с восторгом говорил лейтенант. — Где вы видели такие?

Майор Агатов улыбался в ответ на юношескую радость своего помощника. Лейтенант нравился майору не только своим ясным умом, но и своей непосредственной, неподдельной радостью, вспыхивавшей в нем при виде всего хорошего и яркого. Раза два Агатов не удержался и, отступая от официального тона, называл его просто Петей, а не Петром Яковлевичем, как в начале знакомства.

Дом Екатерины Николаевны Шершень на высоком каменном фундаменте, с черепичной крышей и тремя окнами, обрамленными расписными наличниками, мало отличался от соседних домов. Здесь, в станице, была своя особая архитектура, которой станичники рьяно придерживались. Дома вырастали похожими, будто местные плотники рубили их по особому типовому проекту.

Хозяйка, средних лет женщина с сединой в темно-русых волосах, оглядела нежданных гостей и пригласила их в дом.

— Спасибо, — поблагодарил лейтенант в ответ на предложение войти, — мы из Комитета государственной безопасности. — В его голосе прозвучали горделивые нотки, похожие на те, когда он говорил о садах. — У нас к вам есть несколько вопросов, но мы заранее просим извинить нас за беспокойство.

— Какое там беспокойство! — ответила женщина слегка певучим голосом, растягивая «о». — У меня еще целый час времени.

В доме во всем чувствовалась заботливая хозяйская рука. На окнах на аккуратных подставках стояли горшочки с цветами. Середину комнаты занимал круглый стол, покрытый тяжелой бархатной скатертью. На стене — ковер с цветными оленями, поверх ковра — охотничье ружье. На стене, над диван-кроватью, майор увидел в рамке небольшую овальную фотографию мальчика с белыми, как степной ковыль, волосами. Серьезный не по годам взгляд устремлен прямо в объектив камеры. «Наверное, это и есть Володя. А если это так, то, видно, и Мишка был в молодости таким же», — подумал Агатов.

Пока они осматривались, хозяйка вышла из комнаты и тут же вернулась с крынкой молока.

— Жарко, попейте с дороги, — предложила она и сразу же налила кружку майору.

Агатов с удовольствием выпил молока. Лейтенант чуть поколебался, но потом последовал примеру майора.

Теперь хозяйка села к столу напротив Агатова и, посмотрев ему в глаза, спросила:

— Так чего же хочет от меня Комитет государственной безопасности?

Сейчас майор хорошо видел ее красивое славянское лицо, невольно мелькнула мысль, что двадцать лет назад от нее нельзя было оторвать глаз, если встретить на улице. «И такая досталась прохвосту!» — с каким-то грустным сожалением подумал он, задерживаясь с ответом на вопрос.

— Видите ли, Екатерина Николаевна, мы не намерены скрывать, что приехали к вам за помощью.

На ее лице отразилось неподдельное удивление, и майор снова подумал про себя: «Эх, двадцать бы лет назад встретить тебя, наверное, это было бы счастье».

— Мы разыскиваем вашего бывшего мужа Михаила Васильевича Донорова. И я рад, что мы застали вас дома одну, что при нашем разговоре не присутствует ваш муж и, главное, ваш сын…

Женщина внимательно слушала, наклонив голову, видимо, предстоящий разговор был для нее не из приятных.

— Почти двадцать лет прошло с тех пор, как он ушел из дома и погиб, разбившись на мотоцикле. Это все, что мне известно. О каком же розыске может идти теперь речь? — Она подняла голову и пристально, как смотрела при первой встрече на улице, взглянула майору в глаза.

Он выдержал требовательный взгляд ее глаз и мягко, как с больным человеком, которого врач хочет успокоить перед операцией, произнес:

— В том-то и дело, что у нас нет полной уверенности в гибели Донорова под Калининградом. Думается, здесь произошла ошибка, и мы хотим установить, так ли это.

— Ошибка! Ведь столько лет… — она не докончила мысль, но Агатов и так понял, что она хотела сказать.

— Не могли бы вы рассказать нам о его жизни, характере, привычках. Если помните кого из его родственников, то укажите их адреса. Одним словом, места, где, по вашим предположениям, мог бы находиться Доноров, окажись он живым и здоровым.

В ее глазах появилась настороженность, она вдруг начала что-то смутно понимать и судорожно схватилась за еще неоформившуюся мысль.

— Вы хотите сказать, что он где-то скрывается? — с ужасом выдавила она.

— Да, именно это я имел в виду.

— Но почему? Ведь он ничего не совершал. Был в плену, в лагере для перемещенных лиц, да мало ли кто не попадал тогда в плен. За это ведь сейчас не наказывают? Он был репатриирован в тысяча девятьсот сорок пятом году. Работал в колхозе в Жмаковке. Да еще как работал! Объясните, что же случилось?

— Екатерина Николаевна, — серьезно и тихо проговорил Агатов, — Михаил Доноров во время войны изменил Родине, служил в гестапо и совершил ряд тяжких преступлений против советских людей, за что ему дали кличку Мишка-палач. При наступлении советских войск ему удалось скрыться, а потом благополучно вернуться в родную деревню… Теперь вы знаете все.

Женщина растерялась, ее руки нервно забегали по скатерти, выискивая что-то невидимое, лицо вытянулось и, постарело на глазах, резче проступили морщины вокруг рта и на лбу.

«Что это она так разволновалась?» — не понял майор причины волнения Екатерины Николаевны. Но в следующую секунду все разъяснилось.

— Как же теперь быть? — прошептала она. — Володечка, он же ничего не знал. Как же теперь ему жить? — Ее отчаяние рвалось наружу. Ей страшно стало за сына, за его судьбу. Такой ужасной вести ее мальчик не перенесет. Позорное клеймо на всю жизнь — сын изменника Родины! Нет, нет, она должна что-то сделать, чтобы оградить его от свалившегося несчастья. Она должна! Собственная судьба ее мало тревожила. Сын, ее Володечка! Он только что встал на ноги, только что стал понимать жизнь, радоваться этой жизни, и вдруг такое известие. Она невольно застонала и прикрыла лицо руками.

— Вы напрасно волнуетесь, Екатерина Николаевна, — дошел до ее сознания голос майора. — Сын ваш никакого отношения к этому не имеет. Он честный советский гражданин. Дальнейшее зависит от вас, будет он знать об этом или нет. Мы, со своей стороны, сделаем все возможное, чтобы не бросить даже легкой тени на имя Владимира Шершеня.

Слова майора ее несколько успокоили.

— Что я должна делать? — спросила она.

Он повторил ей свои вопросы и приготовился слушать.

— Вы, наверно, знаете, что Доноровы жмаковские, — начала Екатерина Николаевна. — Это была крепкая, по рассказам старика, моего бывшего свекра, кулацкая семейка. Мельницу держали, работники у них были, шесть коров, четыре лошади. А потом пришла Советская власть и все у них отняла. Доноровых с их скарбом сослали куда-то в Казахстан.

Потом они вернулись, дом им отдали и одну корову. Тут сыновья стали подрастать. Михаил пошел учиться кузнечному делу. Кузница стояла рядом с нашей хатой, и я часто видела оголенного до пояса мускулистого парня, размахивающего пудовой кувалдой. Чего греха таить, нравился он мне, напоминал великана из какой-то сказки, хотя росточка он был среднего, с белым льняным чубом, и светлыми глазами. Видать, и я ему приглянулась, встречаться стали… — Она задумчиво перевела глаза в угол комнаты, воскрешая в памяти те далекие девичьи годы.

— Перед самой войной мы поженились. Старик потребовал, чтобы мы жили в его избе, ему была нужна работница в дом, старуха его почти совсем ослепла. Мама моя скрепя сердце согласилась, хотя знала, в какую семью я иду. Пока еще был Михаил, жизнь у меня была сносная, он нет-нет да и цыкнет на отца, а потом война началась, и его с первых дней призвали в армию. Получила я всего два письма от него, на том и кончилась моя замужняя жизнь. Старик совсем очумел, шагу ступить не давал, грозился, что запорет вожжами. Ругал самыми грязными словами, обвинял, что я не верна его сыну. А я, где уж там, на двор и то со свекровью ходила. Потом пришли немцы. Гляжу, мой свекор повеселел, ходит молодо, голову аж назад закидывает. Сделали его немцы старостой. Лютый был староста. Два сына, Андрюшка и Петрушка, тоже определились к немцам на службу. Петрушке вообще тогда семнадцатый год шел, но, видать, батя крепко его подкрутил. Как начнут продовольствие для немецкой армии выжимать из людей, так некуда деться от них было. Себя старый тоже не обижал, прихватывал что хотел. Соберутся, бывало, вечером, сядут за стол и начинают друг перед дружкой выхваляться, кто что нашел и где нашел. А свекор мой вздохнет и скажет: «Видать, нет в живом списке Мишутки, а то бы давно домой прилез. Нечего ему на той стороне защищать, не дурак он». А я сижу и думаю: «Эх вы, гадюки! Мишка мой не вам чета. Живой он, а сюда вы его и не ждите, пока немцы тут. Потом он еще с вами посчитается».

Хозяйственные заботы по деревне ослабили надзор за мной. Старика и братьев нет целый день, а старуха в мои дела не вмешивалась. Вышла я как-то в огород капусты кочан срезать. Слышу, тихонько окликает меня кто-то: «Эй, тетка, в селе немцы есть?» — «Куда ты, родименький, пришел! — говорю ему, а сама озираюсь по сторонам. Чудится мне, что увидит кто-то человека этого. — Это же хата старосты, и его сыновья у немцев служат». А он только присвистнул и тихонько просит: «Подойди поближе, не бойся».

Подошла к кустам, вижу — худой, черной бородой заросший, и глаза черные, как у цыгана, ободрался весь в лесу…

«Отощал я, сил нет идти, и рана на руке разболелась. Помогла бы мне, чай, христианская совесть у тебя есть, не выдашь своим родичам».

Спрятала я его у своей матери, навещала несколько раз. Звали его Николай Шершень. Вылечился он, отдохнул и ушел в лес, а я покой с той поры потеряла. Куда ни пойду, стоит перед моими глазами Коля со своими черными угольными глазами. Ложусь спать, глаза закрою, а он уже тут как тут. И забывать начала Михаила совсем. Как-то ночью постучали в двери. «Открой, староста! — крикнул молодой голос. — Гости к тебе из города».

Открыл свекор дверь, а в нее вошли трое с автоматами. Затрясло старика, чуть от страха не умер. Андрюшку пьяного из постели вынули, надавали ему по щекам, чтобы в себя пришел. Высокий в гимнастерке без погон, гладко выбритый, вытащил из кармана бумагу и прочитал: «Именем Советской власти, за измену Родине и предательство советских людей народ приговаривает старосту деревни Жмаковка Василия Донорова и его сыновей Андрея и Петра к высшей мере наказания». Не успел он закончить, как один сразу застрочил из автомата, и оба родственника замертво повалились на пол, обливаясь кровью. Я первый раз видела, как на моих глазах убивали людей, но жалости к ним не почувствовала. Петрушка уцелел, он в это время на какую-то операцию со своим отрядом выезжал. Когда Красная Армия пришла, он и вообще сбежал из деревни…

Летом сорок пятого вернулся домой Михаил. Измученный, усталый, постаревший и какой-то затравленный. Говорит, в лагере сидел в Австрии, еле живой выбрался. В колхозе рук не хватало, а он отличный кузнец. Кланялись ему отовсюду, зарабатывал он много. Володечка родился, семья как будто опять сложилась.

Вовочку любил он очень. Какая жена не мечтает, чтобы ее муж любил детей. Михаил не то что любил мальчика, не то слово это. Он жил им, дышал им.

Наверно, с ним он забывал свое прошлое, очищался — так я полагаю. Все твердил мне: «Смотри, мать, береги Вовку, без него мне не жить!» И я верила. Прибежит с работы, на руках мозоли, жесткие, как на пятках, трет, трет руки мочалкой, чтобы мягкие были, а потом возьмет малыша у меня и уходит с ним во двор. Что-то ему рассказывает, а тот совсем малый был, глазенки-пуговки таращит и молчит, слушает. Я прямо плакала, глядя на них. Думала, что вот это и есть человеческое счастье!

Потом пришел за ним милиционер. Как увидел его Михаил через окно, сделался белым как бумага и заметался по комнате, словно искал, куда бы ему спрятаться. Постучал милиционер в двери, а Михаил сел у стола на стул и готов, вроде неживой стал. Шепчет: «Вот оно, вот оно, пришло все-таки!»

Милиционер вошел, поглядел на нас, а мне тоже отчего-то страшно сделалось. Схватила мальчика, жму к себе, а у самой мысль поганая: «Это тебе за твое большое счастье!»

«Доноров? — спросил он Михаила. — Собирайся, пойдем со мной. Дело одно выясним».

Паспорта у Михаила тогда еще не было, он справку имел из лагеря. Ну и взял ее с собой. Подошел он к Вовочкиной кроватке и прошептал ему: «Прости меня, сынок!»

После мне сказал наш участковый, что убежал Михаил по дороге. Я уж никуда не ходила, ничего не узнавала. Думала как: убежал, может, и забудут о нем, а будешь напоминать, искать станут. Михаил в плену находился, видать, его за это и арестовали — думка у меня тогда такая родилась. Откуда мне было знать, что он другого боялся? Страх его был по другой причине. Разве я могла тогда о чем догадываться…

Не кончились на этом мои мучения. Через два месяца вернулся Михаил домой радостный. Оказывается, ошибка с ним вышла, не того человека искали. Всю ночь проговорили, рассказывал, как он скитался, тосковал о сыне, ночами видел его во сне. Только с месяц примерно прошло, будто сменили Михаила. Молчит целыми днями, не разговаривает, все чего-то боится, ждет. Я не могла к нему подступиться. Раньше, до войны, он был крепкий, а тут стал часто плакать. Совсем расклеился мужик. Думала, лагерь так человека подкосил, нервы ослабли. Как-то разбудил меня ночью и говорит: «Катя, ты прости меня, но я больше так жить не могу: придут они за мной, чую, придут, а я жить еще хочу. Покину я вас с Вовкой, чтобы жизнь ему будущую не портить. Мучаюсь я, казню себя, а сделать ничего не могу!»

Уговаривала я его, убеждала, а у самой не было этой веры, тоже за Володю думала. Закралась у меня в те дни мысль, что неспроста он ушел из дома, наверное, есть что за ним еще, кроме лагеря. А потом все это выветрилось из головы…

Женщина задумчиво провела рукой по лицу, словно стирая из памяти эту последнюю всплывшую из прошлого сцену прощания, и, решительно тряхнув головой, поспешно закончила, как бы стараясь поскорей завершить это неприятное и тяжелое для нее дело.

— Ушел он, а мне тоскливо стало, будто горе непроходящее навалилось на плечи. Вот и вся история… И опять, как раньше, будто подслушал, что тяжело мне, пришел Николай. Почти пять лет не виделись, стираться стал в моей памяти, а тут снова вспыхнул горячим костром и опалил меня как бабочке крылья. Попал он тогда в партизаны, встретил Красную Армию и пошел воевать до самого конца. Демобилизовался, съездил на Кубань, а про меня не забыл. А я была в то время ни жена, ни разъеденная, так — соломенная вдова. Меня опрашивают про мужа, а мне оказать нечего, говорю: бросил и уехал куда-то. Шершень настойчивый был мужик. Хотел жениться, а мне ведь нельзя при живом-то муже опять замуж выходить. Дал он мне сроку полгода, сказал, что приедет и заберет меня на Кубань. Свет увидела, радость появилась в жизни…

Встретились мы и еще раз с Михаилом. Вызвали меня в Калининград. Моего мужа нашли, убился он на мотоцикле. Ездила опознавать. Чего уж там опознавать, обгорел он, когда мотоцикл загорелся, лица не признать, волосы сгорели, но вроде белые были, как у Михаила. Плащ его, пиджак его, да и документ уцелел доноровский, который ему из лагеря выдали. Следователь, конечно, тоже уверял, что я не могла ошибиться, видно, ему не очень-то хотелось копаться в этом деле. Только мне кажется, что я тогда ошиблась, ростом он был больше Михаила.

Снова в комнате воцарилось молчание. Екатерина Николаевна встала из-за стола и, подойдя к окну, выглянула наружу. Тень беспокойства пробежала по ее лицу. Майор Агатов понял причину тревоги, она боялась, что домой придет сын или муж. Несомненно, женщина не хотела встречи сотрудников КГБ со своими близкими, чтобы избежать разговора с ними на эту тему. Правду сказать родным, особенно сыну, она не могла — это понял Агатов из их разговора. Чтобы облегчить задачу, майор решил закончить беседу.

— Почему вы не высказали сомнения при опознании трупа?

— Сложный вопрос, но я постараюсь быть откровенной. Просто-напросто эта смерть устраивала нас обоих, она давала мне свободу, и я могла выйти замуж за человека, которого любила. Мне думалось так: если это не мой муж, то, скрыв это, я помогу ему. Никто никогда не будет разыскивать его. Ведь я была все еще в плену страха, что за грехи отца придется расплачиваться моему мальчику. Так уже мы, матери, устроены… Вот почему я и подтвердила то, что мне сказал следователь.

— У вас никогда не возникало мысли, что он жив?

— У меня временами появлялся страх, что Михаил может прийти, и тогда я принималась успокаивать себя и хвататься за надежду, что там, под Калининградом, все же был он. Однажды мне показалось, что я видела его поблизости от дома, но такое могло и показаться, потому что человека я видела сзади, но у него были такие же светлые волосы, как у Володечки.

— У вас нет предположений, где бы он мог находиться, если вопреки всему остался жив?

— Нет! Насколько мне известно, у него нигде не было родственников. А знакомых… может быть, и приобрел во время войны.

— Как бы вы поступили, если бы встретили Донорова?

— Не знаю, да и вряд ли кто мог ответить на этот вопрос, слишком это сложно. Знаю одно, для меня это было бы большим, непоправимым несчастьем. Не надо об этом спрашивать! У меня хорошая семья. Коля меня любит, сына мы вырастили, он его усыновил, меня заставил кончить сельскохозяйственный институт, сделал человеком. Господи! Неужели так будет всю жизнь, что за большое счастье надо расплачиваться горем!

— Спасибо, Екатерина Николаевна, вы нам очень помогли понять до конца этого человека. Для нас это важно. Хочу вас только предупредить, что вы можете нам еще понадобиться. Пусть это и не совсем приятно для вас, но без вашего участия мы не сможем провести эксгумацию трупа и опознание. Наш товарищ уже выехал в Калининград. Скоро мы вас об этом известим. — Майор встал, поднялся лейтенант.

…На краю станицы, у желтой пшеничной гряды, майор попросил шофера остановить машину. Навстречу им по проселочной дороге шел паренек с белыми, как степной ковыль, волосами. Он весело насвистывал и тонким прутом, как саблей, срубал седые головки репейника. Безмятежное, еще детское выражение лица, на котором уже появлялся темнеющий пушок, было очень похоже на лицо женщины, с которой они только что расстались.

Майор и лейтенант молча проводили глазами паренька.