Прочитайте онлайн Дама-невидимка (Анна де Пальме)

Читать книгу Дама-невидимка (Анна де Пальме)
3618+298
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Мир догадок и тайн… Мир коварства и обмана, в котором как рыбы в воде чувствовали себя не только мужчины, но и женщины. Выведать государственную тайну, оказать влияние на политику целой страны или поведение некоего выдающегося человека, организовать убийство императора или полководца – они справлялись с этими заданиями с той же лихостью, что и их коллеги сильного пола.

Их сила была в их слабости.

Виртуозные притворщицы, они порой и сами не могли отличить свою ложь от своей правды. Именно поэтому в эти игры охотно вступали актрисы: каждая из них мечтала об амплуа главной героини интриги! Бывало, впрочем, что и добропорядочные мужние жены, вдруг ощутив в крови неистовый вирус авантюризма, вступали на тот же путь.

Каждая из них вела свою роль под маской невидимки. Великую роль – или эпизодическую, ведущую – или одну из многих. Кто-то из них вызывает восхищение, кто-то – отвращение.

Странные цели вели их, побуждали рисковать покоем, честью, жизнью – своими и чужими. Странные цели, а порою и непостижимые – тем более теперь, спустя столько лет и даже веков. Хотя… ведь было же когда-то сказано, что цель оправдывает средства. Для них это было именно так.

Познакомившись с нашими российскими дамами плаща и кинжала, можно в том не сомневаться.

***

Санкт-Петербург, 14 июня 1795 года

«…С прискорбием и отвращением сообщаю о содержании той карикатуры, кою 1 приказала мне выяснить, и заранее испрошу прощения за те слова, коими принуждена изъясняться. Называется сия пакостная картина «Пиршество 1». Здесь 1 изображена сидящей за столом. Сбоку от стола несколько казаков рубят на части человеков, в коих можно признать шведов, поляков и турок. Окровавленные части тел они подают к столу 1. С другого боку стола выстроились, точно винные бочки, несколько непристойно обнаженных молодых мущин с подробным изображением их отличий. Какая-то неприглядная матрона посредством известных неприличных действий извлекает из детородных органов сих живых емкостей жидкость, наполняет ею чашу и подносит 1 для питья. Под сей жестокой карикатурой можно прочитать стихи, ей соответствующие, но в нескольких словах смысл таков: ты слишком любишь молодых мужчин, ешь их плоть и пьешь их кровь.

Удалось также выведать, что напечатана сия карикатура в Польше в немаленьком количестве экземпляров, завезена в Россию с помощью учителя немецкого языка, которого выписал для своих детей 46. Представляется сомнительным, чтобы сам 46 не знал о присутствии в своем доме сего изобразительного пасквиля на свою благодетельницу. Сим образом он совершенно определенно причастен к опорочиванию правящей особы…»

Из донесения Анны де Пальме

* * *

– А Екатерину Романовну мы обозначим… обозначим, скажем, нумером 62. Догадываетесь, почему?

– Смею предположить, по ее летам?

Раздался серебристый смех:

– О боже, дитя мое! Ну что такое вы говорите?! Екатерина Романовна меня на четырнадцать лет младше. Это мне уже шестьдесят шесть, а ей только лишь пятьдесят два!

– Позвольте заметить, ваше величество, что и вы, и Екатерина Романовна обликом своим лжете. Она выглядит непомерно старше, а вы – несравненно моложе своих лет!

– Ах, душенька, ну до чего же приятно с вами беседовать! А вот зеркало мое уже давненько таковых приятностей мне не сообщает. Но очень печально, что Екатерина Романовна кажется вам старухой. Удастся ли исполнить роль свою так, как надобно? Не забывайте, что всякая женщина падка на лесть, даже такая амазонка и такой сухарь пересушенный, как госпожа Дашкова. Так что сдобрите уста свои медом и елеем, как сказал в сходной ситуации кто-то… не припомню уж кто. Впрочем, бог с ним, сказал да и сказал. Но неужто вы так и не смекнули, почему Екатерина Романовна будет проходить у нас с вами под нумером 62?

– Уж не потому ли, что именно в том году она оказала вашему величеству услугу особого свойства, которая останется вам памятною навсегда, несмотря на ту черную кошку, которая с тех пор пробежала меж вами и прежней приятельницей?

На некоторое время воцарилось молчание, потом тот же серебристый смешок, на сей раз, правда, несколько натянутый:

– Догадались все-таки? Превосходно. А что до памятливости моей… Екатерина Романовна, увы, не дает ей остынуть! Итак, с этим нумером решено. А теперь давайте-ка проверим вашу память. Я буду вам показывать некие предметы, связанные с теми или иными господинами, ну, скажем, бумаги, подписанные ими, или же их портреты, или стану просто говорить инициал, а еще могу сказать: «супруга такого-то» – а вы станете говорить нумер, под которым сия персона проходит в наших с вами секретных шифрах. Итак… вот этот господин с миниатюры каков по нумеру?

– 16, – раздался стремительный ответ.

– А сей красавец?

– 41.

– Тот, кто подарил мне сию алмазную табакерку в знак победы… сами знаете, при каком географическом пункте?

– 04!

– Ваш опекун и приемный отец?

– 11.

– Взгляните на подпись. Каков нумер ее обладателя?

– 13.

– А супруги оного?

– 13-1.

– А я сама?!

– Изволите шутить, ваше величество? Вы – 1!

– Та-ак… дама, которая домогается любезности нумера 66?

– 41-1.

– Отлично, дитя мое. Вас не собьешь, вижу. Не стану и стараться. Итак, следующий объект вашей пикантной разработки – госпожа 62. Предвижу заранее удовольствие, кое получу от вашего рассказа!

– Ах, ваше величество, кабы вы знали, о чем я жалею!

– О чем, моя милая?

– Что люди не додумались изобрести некие механистические приспособления, которые исполняли бы задачу моментальных художников.

– Я не совсем понимаю… Извольте-ка пояснить?

– Ну вообразите, ваше величество: вот мне удалось известным нам образом получить от госпожи 62 то, что нам надобно. Но ведь она потом от случившегося отпереться способна! Скажет: знать не знаю эту особу (меня то есть), видеть ее не видела! А ваше величество тут раз – и предъявили бы некий моментальный рисунок, запечатлевший нумер 62 вместе со мной в… ситуации, мягко говоря, рискованной.

– Предъявить ей рисунок? То есть дать ей знать, что я сведома о ее самых сокровенных тайнах? Заставить ее стыдиться и осторожничать? Но зачем?! Пусть ее предается своим порокам, ежели в них нет угрозы для государственного устроения! Я и сама не без греха… правильней сказать, не без грехов. Меня многие порицают за мои несовершенства, многие ненавидят. Какое же право я имею кого-то обличать, поучать, наставлять? Другое дело, повторюсь, ежели сие окажется вредоносно для державы… Тогда я не побоюсь и карающий меч взять в руки. Но дай бог тебе, милая моя девочка, не найти ничего подобного, ибо отсутствие сорняков в саду означает тщание, трудолюбие и успешливость садовника… И вот что я хочу сказать тебе. Не бойся огорчить меня содержанием своих донесений и даже оскорбить. Чтение бумаг такого рода пробуждает во мне смирение и напоминает: я всего лишь женщина. Но в то же время они укрепляют во мне мою гордыню. Благодаря тебе мне известны люди, которые непочтительно, а порою и гнусно отзываются обо мне. Моя последняя подданная оттаскала бы за волосы свою знакомую, которая осмелилась бы вылить на нее такую грязь, какую иные из дворян осмеливаются лить на государыню. Я могла бы послать сих злословящих на плаху! Однако я лишь улыбаюсь им. Я не имею права давать волю мелкой мстительности: ведь я не токмо женщина, но и государыня великой страны!

* * *

Нетрудно догадаться, что за высокая особа вела этот разговор и обозначалась как 1 в секретных донесениях некоего своего агента под номером 01. Конечно, это была императрица Екатерина Алексеевна, Екатерина Великая. Под номером же 01 скрывалась ее личная секретная агентка, Анна де Пальме.

Несмотря на французскую фамилию, Анна была русская, однако долгое время не знала об этом. Более того – имени родной матери она так и не узнала, а про отца рассказали ей только после смерти того человека, которого она в детстве любила и почитала как родного и которого именно полагала отцом своим.

Это был француз, звавшийся Валентэйн де Шоверне де Пальме. Несмотря на свое громкое и пышное имя, он был всего лишь младшим отпрыском обедневшего семейства, принужден был трудом зарабатывать на жизнь и состоял секретарем при богатом и эксцентричном путешественнике Анри де Трувеле, который в 1772 году отправился из Парижа, желая непременно добраться до Китая через Россию.

Однако не посчастливилось. В Митаве де Трувель подхватил лихорадку и добрался до Санкт-Петербурга совсем больным. Он заразил и Валентэйна, который ухаживал за ним. Оба метались в горячке, а в это время второй секретарь де Трувеля, Симоне, уверившись, что дни обоих сочтены, украл заемные письма, которые должны были обеспечить Анри де Трувелю безбедное путешествие, обчистил его весьма увесистый кошель, прихватил кофр с платьем – да и был таков. Симоне растворился в бескрайних просторах полуобжитой Российской империи, а может статься, и вернулся во Францию, успев получить у заемщиков все деньги.

Де Трувель и в самом деле умер, однако Валентэйн де Пальме выжил. Единственное, что нашел он в оставшихся бумагах покойного хозяина, это рекомендательное письмо к какому-то русскому le noble по имени Иван Перфильевич Елагин. Дворянин оказался человеком богатым и благородным: он не только взял на свой счет погребение неизвестного ему путешественника-француза, но и принял в свой дом полуживого секретаря.

Выздоровев, Валентэйн отказался возвращаться во Францию, где его никто не ждал и где у него не было никаких средств для существования, а решил попытать счастья в России – например, в роли домашнего учителя. Дело сие в те поры было очень прибыльное: французских учителей рвали нарасхват. Это спустя десяток лет разразившаяся революция погонит вон из Франции десятки тысяч людей, так что чуть не у каждого русского помещика заведется для обучения его детишек свой собственный граф или маркиз! Однако больше всего на свете Валентэйн желал бы заплатить добром за добро благородному Елагину.

И случай не замедлил представиться, ибо Елагин сам попросил де Пальме об услуге. Иван Перфильевич предложил французу жениться на некой милой девушке, которая оказалась в трудном положении с ребенком на руках. Елагин давал за ней щедрое приданое, с тем чтобы де Пальме признал ребенка своим и никогда, ни при каких обстоятельствах, покуда жив, не открывал девочке истинного положения дел.

Валентэйн не вчера на свет родился и мигом понял, что обычной благотворительностью тут не пахнет. Определенно, девочка была побочной дочерью Елагина, а девушка – его бывшей любовницей, которую он желал пристроить замуж. Ну что ж, дело обычное, у французских нотаблей такое тоже водилось!

Предложение, что и говорить, было щекотливое, однако Валентэйн счел за дело чести согласиться, тем паче что супруга оказалась созданием премилым, хотя и недалеким, и не бог весть какой красавицей. В глубине души наш герой немало недоумевал, чем же умудрилась она прельстить весьма светского и утонченного Елагина. Этакого кавалера мечтали бы заполучить первые красавицы Санкт-Петербурга, несмотря на его лета, приближавшиеся к полувеку! Впрочем, он уже был давно женат и оброс семейством.

Де Пальме уже знал, что сей господин принадлежал к баловням предыдущего царствования, когда в России уже расцветал цветок, который зовется favoritismus vulgaris. Елагин хоть и не состоял непосредственно в любовниках императрицы Елизаветы (а может, и состоял-таки, сия дама отличалась любвеобилием!), однако числился в адъютантах у одного из бывших ее фаворитов – у Никиты Бестужева. Именно Елагину, в ту пору молодому мужу одной из бывших горничных Елизаветы, было поручено заняться экипировкой красивенького кадета при первых шагах того при дворе.

Впрочем, не в том лишь состояли заслуги Елагина. Он был умен, отлично образован, расторопен, сообразителен, весел, знал несколько языков, сочинял забавные стишки скабрезного характера… В 1858 году он пострадал от бывшей своей благодетельницы Елизаветы, заподозрившей его участие в заговоре Бестужева-Рюмина с целью возвести на престол великую княжну Екатерину Алексеевну, и даже был сослан. Однако Екатерина, лишь взойдя на престол, его вернула из ссылки и немало отличала за веселый ум и нрав, говоря, что он «хорош без пристрастия». Она даже называла себя в шутку «канцлером господина Елагина».

Несмотря на недоброжелательство Орловых, видевших опасность во всяком красивом мужчине (а Иван Перфильевич был красавец!), он состоял в кабинете «при собственных ее величества делах у принятия челобитен», был статс-секретарем Екатерины и членом дворцовой канцелярии и комиссии по вину и соли, потом «директором по спектаклям и музыкою придворною». В то время, к коему относится его знакомство с Валентэйном де Пальме, Елагин был как раз назначен управляющим русскими театрами и увлекся масонством. Он также принадлежал к числу адептов господина Калиостро и был в восторге от всяческих тайных наук.

Шло время. Валентэйн де Пальме жил спокойной и, прямо скажем, обеспеченной, даже счастливой семейной жизнью, прилежно воспитывал дочь, которую назвали Анной. Однако он был человек не глупый и чем дальше, тем больше понимал, что жена его не имеет к рождению этого ребенка отношения, поскольку была к дочери равнодушна, хотя и заботилась о ней прилежно. Де Пальме сделал вывод, что истинная любовница Елагина, мать девочки, умерла при родах, но Елагин не покинул побочную дочь и по мере сил обустроил ее будущее. Выяснить, кто была сия дама, Валентэйну не удалось, да и, признаться, он не слишком старался.

Не минуло и десяти лет, как де Пальме серьезно заболел. Строго говоря, со времени хвори, унесшей в могилу его первого патрона, Анри де Трувеля, он то и дело прихварывал и вот теперь, на беду свою, простудился до смерти. Предчувствуя близкую кончину, он известил об этом Ивана Перфильевича Елагина, и тот явился к одру француза. Здесь-то оба наши заговорщика открыли Анне, кто ее истинный отец, а также Елагин подтвердил догадку де Пальме: подлинная мать Анны умерла. Имя ее и состояние так и не были названы, и мадам де Пальме осталась единственной, кого Анна называла матерью до конца ее дней.

Де Пальме скончался, однако Елагин не дал Анне своей фамилии, а продолжал вести себя просто как благодетель, который поддерживает осиротевшую семью приятеля. В это время Иван Перфильевич принадлежал к числу приближенных наследника престола, Павла Петровича, был членом Российской Академии наук и играл значительную роль в русском масонстве. Именно это изменило к худшему отношение к нему Екатерины! Елагин первый среди русских получил звание великого магистра… и при этом он был ярым славянофилом.

Удалившись от двора, Елагин очень сблизился с дочерью. Его, истинного эпикурейца, забавляло, что девушку влекут удовольствия сугубо умственные. И еще: она была совершенно равнодушна к лицам противоположного пола! Это и беспокоило, и смешило знатока человеческих пороков Елагина – он предвидел, что странные склонности могут принести его дочери неприятности, однако не делал ничего для того, чтобы ее вразумить. С другой стороны, что он мог сделать, как бороться против натуры? Он просто старался подготовить Анну к будущим превратностям судьбы и был с нею откровенен настолько, насколько это возможно между отцом и дочерью. Во всяком случае, умирая в 1794 году, он оставил Анне в наследство не только солидный капитал, достаточный для безбедной жизни, но и именно ей передал свои дневники, записки и рукопись некой книги, в которой, подобно князю М. М. Щербатову, описал «повреждение нравов в России», только в еще более сильных выражениях.

Откровения отца произвели сильное впечатление на Анну. Она чувствовала себя ужасно! В своих записках она позднее скажет: «Изобразить всей той горести, которую причинила мне смерть отца моего, я не в состоянии. А что случилось со мною по прочтению той рукописи, кою я, по завещанию родителя моего, сей час предала пламени, было еще ужаснее! Все творение представилось мне в беспорядке!… Сердце просило, требовало к себе лишившегося родителя. Оно помнило нежные чувства и благоразумием наполненные наставления его – помнило и велело глазам моим искать его, велело рукам моим к нему простираться… Но тщетно! Един свидетель и судья того неизъяснимого впечатления, которое тогда чувствовала, был Бог!»

Впрочем, Анна недолго ощущала себя одинокой и покинутой. Екатерина, которая знала о существовании у Елагина побочной дочери, решила устроить ее судьбу и послала к ней обер-гофмаршала своего, князя Федора Барятинского. Благодаря откровениям Елагина Анна отлично знала, кто есть кто при дворе, и встретила фактического убийцу императора Петра III как «пресмыкающееся творение, изошедшее из самого Тартара». Выслушав очень лестное предложение сделаться императорской фрейлиной, Анна ответила довольно-таки непочтительным образом:

– Князь, выслушав вас до конца и не удивляясь вашей епикурейской философии, позвольте мне теперь вам откровенно сказать, что вы и все вам подобные, имев души помраченные, не можете понять грусти моей, следственно, не в состоянии и меня уразуметь. Итак, оставьте печальную на произвол собственного ее счастия и уверьте ее императорское величество, что, чувствуя в полной мере все ее ко мне милости, за которые я приношу ей сердце, исполненное наичувствительнейшей благодарностью, но чувствуя себя совершенно не способною жить при дворе, то и не могу на оное решиться.

Барятинский, человек не из дурных, преданный Екатерине, мудрый и расположенный к дочери Елагина, попытался уговорить Анну. Однако строптивая девица дала ему ответ просто-таки хамский:

– Скажу вам теперь решительно, что только тогда, когда сердце мое превратится в камень, когда огнь чувства чистейшей добродетели угаснет в груди моей, подобно как заря вечерняя угасает на полунощном небе, когда, забыв святую истину, паду я ниц пред златыми кумирами человеческих заблуждений, тогда… да, только тогда я, князь, буду жить между царедворцами – жить в их удовольствие и быть другом их. Но теперь мы чужды друг другу!

Ну что ж – недостойный князь Барятинский удалился восвояси, несолоно хлебавши, как побитая собака, как оплеванный… etc!

Екатерина, впрочем, не оставила попыток устроить судьбу дочери Елагина. Видимо, она и впрямь чувствовала, что обходилась с ним несправедливо. Кроме того, граф Безбородко (еще не ставший в ту пору светлейшим князем), близкий друг Елагина, осведомленный обо всех его, даже тайных, делах, хлопотал за Анну.

Екатерина по-прежнему (несмотря на то что сама на этом сильно обожглась!) полагала, что счастье всякой девушки – в удачном супружестве. И гневалась на Елагина, что вручил воспитание своей дочери, пусть даже побочной, какому-то французу, а не, к примеру, ей, императрице! Тогда Екатерина препоручила бы Анну заботам мадам Жибаль – одной из шести французских фрейлин, которую императрица особенно отличала.

– Он потерял дочь свою своим глупым воспитанием, – печально сказала государыня Александру Андреевичу Безбородко. – Что он теперь из нее сделал, сообща ей свои странные правила, свое упрямство и свою гордость? Ах, как мне ее жаль! Но, граф, нельзя ли ее склонить войти в супружескую связь? Я имею для нее очень хорошего и выгодного жениха: вы его знаете, граф, это Грабовский!

Грабовский был побочным сыном короля Польского, Станислава Понятовского, бывшего любовника Екатерины. Но отнюдь не сомнительный статус его возмутил нашу девственницу, которая и сама-то была сомнительного происхождения.

– Как?! – вскричала она, пылая негодованием и чуть ли не сжигая взглядом бедолагу Безбородко, который тут оказался крайним. – Мне замуж идти? Мне иметь мужа, иметь для себя сию лишнюю и пустую мебель? Знаю, конечно, что императрица имеет причину жалеть обо мне, но отнюдь не о моем воспитании, не о том, что я есть теперь, ибо я девица честная, какой и завсегда надеюсь остаться. Я нижайше благодарю ее величество за участие во мне и твердо уверяю, что мне никогда не быть замужем.

– Для чего же так, милая моя философка? – почти в отчаянии воскликнул Александр Андреевич. – Разве вы совершенно возненавидели наш пол?

– Ах нет, граф, и я надеюсь, что вы уверены в моем к вам высокопочитании и великой душевной любви… Словом, я столь много ценю все ваши редкие достоинства и вашу отличную добродетель, так что если б это возможно было сделать, то я, приказав снять с вас портрет, приказала бы всем ему молиться как образу… А замуж бы за вас никогда не согласилась бы идти, не для того, что вы теперь для меня слишком стары, но для того, что зависимость для меня, какого бы она, впрочем, рода ни была, слишком ужасна по правилам и характеру моему – и вот единственная причина моего отвращения к супружеству.

Ох, не единственная, не единственная то была причина! Но Анна не столько лгала графу, сколько продолжала лукавить перед самой собой. Она еще не совсем понимала природу своего равнодушия к мужчинам и нежной привязанности к женщинам.

Единственное, что смог Безбородко при сем и последующем разговорах сделать, это все же заронить в Анне интерес к тому вертепу порока, рассаднику разврата, вместилищу всех человеческих грехов… которым она представляла двор. Она называла царедворцев хамелеонами и была глубоко оскорблена, что эти притворщики и обманщики принимают на себя личину добродетели и обманывают Екатерину, которую Анна на расстоянии уже обожала.

И диковинная явилась у нее идея! Ей захотелось сделаться хамелеоном среди хамелеонов, незримой пребывать среди них, при этом проникая в самые сокровенные и низменные их мысли и чувства, которые, конечно же, представляли опасность для державы. А затем о сих чувствах и намерениях Анна собиралась сообщать государыне.

Приходила ли ей уже тогда мысль провоцировать проявление чужих пороков, дабы играть на них, или она додумалась до сей хитрющей забавы позднее, уже с помощью Екатерины? Неведомо.

Все хорошенько обмозговав, Анна пригласила к себе графа Александра Андреевича и уведомила его о своих благих намерениях:

– Почтенный мой покровитель, в моих с вами беседах я очень много нужного и полезного для себя почерпнула, а теперь прошу вас наставить меня в том средстве, чрез которое могу успеть в желаемом мною, а именно: быть занятой должностью, не быв, однако ж, в зависимости ни у кого. Ужасные возродились у меня чувства, к пользе монаршей и в здравом рассудке, но в высшей, кажется, благодати, чтоб можно было мне в оном успеть. Если я по младости и неопытности моей не имею ни глубокомыслия, ни тонкости ума родителя моего, то имею по крайней мере довольно достаточного сведения о некоторой политической части, состоящей в собирании и составлении общенародных мнений. В чем же я найду какое ни на есть недоумение, то, верно, второй мой отец позволит мне прибегнуть к его советам!

Граф Безбородко в первую минуту опешил, ибо в его практике это был первый случай, когда дама благородного происхождения сама себя предлагает в осведомительницы если не Тайной канцелярии, то Кабинета ее величества. Однако он знал, что Екатерина любила получать приватные сведения о людях – это было для нее живее и интереснее самого завлекательного чтения. Женщина остается женщиной, то есть сплетницей, будучи вознесена даже столь высоко, как Екатерина, или же являясь таким же недоразумением природы, как сия Анна де Пальме. С другой стороны, тут можно усмотреть и заботу о государственной пользе…

Поэтому граф не замедлил доложить императрице о волонтерке доносительского ремесла – и вскоре сообщил своей протеже, что государыня повелела ей заниматься вышесказанной должностью в совершенной сокровенности и доставлять плод трудов своих к нему, Безбородко, причем изволила заметить следующее: «Что за странная и удивительная молодая особа!» Недоумение государыни Анна восприняла за комплимент – и пылко приступила к новому ремеслу своему, за которое, между прочим, щедротами Екатерины ей было определено ежегодно двенадцать тысяч рублей жалованья.

«Странная и удивительная молодая особа» была в довершение всего большой гордячкой. Она попыталась отказаться от жалованья, однако мудрец Безбородко сказал ей:

– Нам прилично получать и жалованье, и милости от царей, а им неприлично пользоваться нашими милостями.

Вслед за этим граф передал Анне прелестный сувенир – золотые с бриллиантами серьги в виде колосьев – и записочку от императрицы, которая лично (!) изволила начертать следующее:

«Я сердечно желаю, чтобы труды нового моего слуги (или служителя) столь же полезны и питательны были, как изображенные зерна в сем колосе, однако ж менее блистательны; впрочем, я уверяю ее во всегдашнем моем царском благоволении, и что я ее даже и нехотя люблю».

Анна онемела. Она умела читать меж строк и правильно поняла то смешение мужского и женского родов, с которым обращалась к ней императрица. Кроме того, Безбородко со свойственным ему лингвистическим изяществом, умело оперируя эвфемизмами, довел до сведения Анны, что императрица просит ее не стесняться в средствах при сборе сведений и заранее отпускает ей все грехи.

Интересно, читала ли Екатерина «Мемуары господина д’Артаньяна» и помнила ли знаменитую фразу, начертанную в письме кардинала Ришелье: «Предъявитель сего действует по моему приказанию и для блага государства»? Или в эту минуту она вспомнила о господах иезуитах с их непременной присказкой: «Ad majorem Dei gloriam»?

Так или иначе, сия индульгенция произвела на девицу де Пальме сильное впечатление. Вот как она описывает это в дневниках: «По отбытию графа удалилась я немедленно в свой кабинет, где, бросясь в кресло и орошенная потоками слез, обвиняя то себя, то опять оправдывая – так, что попеременно колеблема была разными чувствованиями, и осталась в сем положении во весь день одна в философическом уединении своем, где я и начала размышлять о новой своей должности и надежнейших средствах приступить к ней».

Это было последней вспышкой рефлексии. Наутро Анна де Пальме приступила к новой своей деятельности – и немалого достигла в ней. «В течение года успела я доставить ее императорскому величеству плоды трудов моих, которые были очень милостиво приняты и одобрены, за которые получила я опять бриллиантовые серьги, изображающие грушу». А еще более напоминали они две крупных слезы…

При виде этих серег Анна сама едва не залилась слезами. Граф Безбородко, который и передал ей подарок, встревожился и спросил: по нраву ли он пришелся?

– Он бесподобен, но между тем все, что бы я ни получила от монаршей щедрости, не может иначе как быть для меня драгоценною вещью! Однако ж первый для меня ценнее, потому что сей дар вынудил меня, войдя в себя, сознаваться, что я виновница огорчения и печали столь милостивейшей и великодушнейшей царицы, и вот почему первый подарок любезнее.

Безбородко на миг онемел. Честно говоря, он не ожидал такой проницательности от этой странной барышни, к которой он, великий женолюб, относился с тщательно скрываемой брезгливостью, хотя она ничем не напоминала обычное размужичье, а была субтильна и нежна собой. Да, Анна совершенно безошибочно угадала смысл подарка императрицы: благодарность и скрытый упрек…

– Браво, браво, дочь моя! – склонил голову граф Александр Андреевич. – Позвольте старику обнять вас за сей прекрасный ответ, достойный изящных чувств вашей великой души!

Анна к нему, как к мужчине, испытывала аналогичные чувства, оттого «Юстас» и «Алекс» восемнадцатого века всего лишь подержали друг друга за плечи и поулыбались приклеенными улыбками. Вслед за этим граф не без облегчения сообщил Анне, что отныне государыня сама лично будет принимать от нее донесения и давать ей задания.

На том и разошлись.

А между тем ситуация, заставившая императрицу всплакнуть, состояла в следующем.

Ее нынешний фаворит, Платон Александрович Зубов, был натура увлекающаяся. У всех еще на памяти было его страстное ухаживание за великой княгиней Елизаветой Алексеевной, юной женой великого князя Александра Павловича. Зубов вел себя совершенно неприлично и ничуть не скрывал, что намерен компрометировать прелестную Елизавету. В эту пору своей жизни она была очень дружна с фрейлиной Варварой Николаевной Головиной, изощренной интриганкой и распутницей. То есть относительно ее распутства дело обстояло таким образом: пороком так и веяло от ее внешности, однако никому не удавалось, фигурально выражаясь, подержать над ней свечку.

Императрица, по уши влюбленная в капризного мальчишку, которого до небес возвысила и разбаловала так, что он забыл о своем месте, начала не в шутку опасаться влияния Головиной, которая могла заронить в невинную душу Елизаветы семена соблазна, а уж потом настойчивые ухаживания Платона Александровича довершили бы дело. Екатерина была более чем обеспокоена. Ведь она сама выбрала для своего любимого внука Александра из двух принцесс Баденских именно Луизу-Елизавету!

Государыня приказала Анне де Пальме проникнуть в тайные замыслы Головиной и предотвратить их. Для близости к опасной фрейлине Анна была пристроена к ней лектрисой: эта французская мода – держать чтиц – велась у знатных дам России еще с елизаветинских времен, даром что Варвара Николаевна и сама была заядлой книгочейкой.

Буквально на второй день своей новой работы Анна де Пальме (понятно, что к Головиной она поступила под другим именем!) получила сколько угодно доказательств порочности натуры Варвары Николаевны, а также поняла, почему не было свидетелей ее порока. Варвара Николаевна оказалась того же поля ягода, что и Анна: она предпочитала женщин мужчинам.

Бог ее разберет, может быть, родилась она нормальной: вышла же она замуж, родила нескольких детей, – но супружеская жизнь отвратила ее от мужчин окончательно! Подруг себе она находила среди таких же, как она, обиженных супружеством красавиц. Последней ее пассией была графиня Анна Ивановна Толстая, чей супруг, граф и камергер Николай Александрович Толстой, был просто редкостной скотиной. Измученная его жестокостью, Анна влюбилась в красавца Джорджа Уитворта, английского посланника, однако он вовсю ухаживал за обворожительной и бесшабашной Ольгой Александровной Жеребцовой, урожденной Зубовой (кстати сказать, родной сестрой фаворита!), и пренебрегал Анной Ивановной. В тяжелую минуту Анна Ивановна поддалась на нежные увещевания Варвары Николаевны и согрешила с ней.

Это произвело на бедняжку чудовищное впечатление! Она более не желала видеть бывшую приятельницу и уехала за границу, где надеялась залечить сердце, разбитое Уитвортом, и залатать нравственность, в клочья разорванную фрейлиной Головиной.

Елизавета, которой не повезло в супружеской жизни (Александр был к ней и к супружеской любви совершенно холоден… и оставался таким, пока не влюбился в Марию Львовну Нарышкину), была уже намечена Варварой Николаевной для заклания. И тут на глаза Головиной попалась хорошенькая лектриса.

Надо сказать, что и в Варваре Николаевне не было ничего мужского или грубого. Это была утонченная, смуглая, красивая брюнетка томного и чувственного вида – и очень привлекательная, пусть и стервозная. Она легко соблазнила лектрису (еще вопрос, кто кого?!) и пленилась ею настолько, что разоткровенничалась с ней самым постыдным образом. Заметим, что Анна де Пальме обладала не только уникальным даром изменять свою бесцветную, незапоминающуюся внешность (ценнейшее качество для разведчика, филера, шпиона, сыщика!), но и вызывала в людях какую-то просто-таки патологическую страсть откровенничать. Это был редкий талант, который немало послужил интересам Екатерины… а также аd majorem Russia gloriam!

Итак, агентка легко узнала историю Анны Ивановны Толстой, а главное, выведала, что Варвара Николаевна замышляет соблазнить Елизавету Алексеевну, чтобы потом шантажировать ее и иметь неограниченное влияние на семью великого князя, впоследствии, конечно, императора. Ведь в ту пору для многих не было секретом намерение Екатерины оставить престол внуку в обход сына!

Однако Варвара Николаевна намеревалась кое-чем поживиться и при еще не окончившемся царствовании: все тем же шантажом она мечтала вынудить Елизавету отдаться Зубову, который пообещал воздействовать затем на императрицу, чтобы та дала Варваре Николаевне титул кавалерственной дамы, наградив ее орденом Св. Екатерины – высшим в России орденом, который давался только женщинам.

Вот уж воистину – ярмарка тщеславия!

Конечно, все открывшееся было ударом для Екатерины: готовность любимого к измене, нелады в семье Александра, расчетливое предательство и распутство женщины, которую она привыкла уважать, которой доверяла… Да, форма серег имела объяснение!

Ну что ж, благодаря Анне де Пальме ситуация так или иначе разрешилась. Варвара Головина спешно отъехала за границу, Платон Александрович получил такое внушение, что более на Елизавету Алексеевну очей не подымал, внук Александр был удостоен приватной бабушкиной беседы… Увы, это не содействовало его вразумлению, как покажет будущее, и не поправило его семейную жизнь.

С тех пор Екатерина прониклась неограниченным доверием к Анне де Пальме и не раз удостаивала ее чести зреть свою особу, забавляясь, как девочка, игрой в шпионаж. Императрица прекрасно понимала, что эта крошка (у которой поистине была тысяча лиц, которая стала настоящим хамелеоном) влюблена в нее: не то как младшая сестра в старшую, не то и впрямь как женщина в женщину… Однако сан государыни надежно ограждал ее от даже намека на изъявление чувств, тем паче что никакие извращения не могли заменить этой величайшей любительнице мужчин того, чего она от них хотела и получала до последних минут своей жизни.

Вместе со своей секретной агенткой Екатерина разработала систему шифров и кодов. Отныне каждый персонаж двора получил цифровое обозначение, и Екатерина поражалась великолепной памяти Анны, которая никогда не путала этих цифр, в то время как императрице порою приходилось сверяться со списком, единственный экземпляр коего хранился среди ее особо секретных бумаг. Что же касается донесений Анны, то почти все они уничтожались тотчас по прочтении – прежде всего потому, что Екатерина твердо приказывала своей агентке ни в коем случае не стесняться в выражениях и не смягчать их, какими бы оскорбительными они ей ни казались. Между прочим, в конце концов это пошло на пользу самой Анне, потому что она постепенно освободилась от свойственных ей анахронических оборотов и многословия и стала выражаться весьма живо, почему Екатерина читала ее донесения с истинным удовольствием.

«…Третьеводни в доме у 18 по случаю именин оного собралось приватное общество, к полуночи остались только самые доверенные господа: 54,60 и 89 с 78. Жертвы Бахусу приносились непомерные, богиня Молва также не осталась без пищи. Речь шла об 1, кою обсуждали гости с хозяином. Тема беседы была та, что ни один из фаворитов 1 не навлек на себя ненависти ее или мщения: между тем, как заметил 89, многие ее оскорбляли, и не всегда она покидала их первой. Ни одного из них не наказывали, не преследовали: те, кого она лишала своего расположения, уезжали за границу и там проматывали ее сокровища, а потом возвращались в отечество, чтобы снова наслаждаться ее благодеяниями. Между тем их «ужасная любовница» могла бы их уничтожить. Нумер 54 произнес, что, безусловно, 1 оказалась в этом случае выше всех распутных женщин, которые когда-либо существовали. Чем это объяснить: величием души или недостатком страсти? Быть может, она имела одну лишь плотскую потребность, предположил 78, и никогда не любила по-настоящему? 60 выразился в том смысле, что мужчина был для 1 всего лишь орудием сладострастия, казавшимся ей более удобным, чем те фаллосы, которыми некогда пользовались жрицы Цереры, Кибелы и Изиды. 89 добавил: «Далекая от того, чтобы истреблять их после того, как они отслужили свое, она предпочитает видеть в них трофеи своих подвигов и удовольствий».

«…У 43 были ее золовка 45-1, а также госпожи 32 и 71. Оказывается, 45-1 не далее как вчера оказалась в одной компании с 89, который передал ей «презабавный», как они выражались, рисунок. 01 удалось его увидеть. Нумер 1, стоя одной ногой в Варшаве, а другой в Константинополе, накрыла всех государей Европы своими юбками, словно шатром. А они, подняв глаза и разинув рты, дивятся лучистой звезде, которая образует под ее юбками центр. Каждый из них произносит слова, соответственно его положению и чувствам. Папа римский восклицает: «Иисусе! Какая бездна погибели!» Король Польский: «Это я содействовал ее увеличению!» И проч.».

«…Собирались у 15. Как всегда, среди других присутствовал 89, с которым 01 уже трижды оказывается вблизи в разных домах. Отрадно, что оный не обращает на 01 ровно никакого внимания, вряд ли замечает ее, не то чтобы узнавать.

Опять же от него исходило злословие – как и во время предыдущих встреч. Можно подумать, что он в Россию прибыл не для того, чтобы получше ее узнавать и составлять беспристрастный отчет о своем путешествии, о чем сообщает он на всех углах, а, напротив, сеять в России отвращение к правящему дому! На сей раз он говорил о том (убеждена – гнусно лгал!), как во время ужасной Брестской битвы, проложившей 5 дорогу к Варшаве, последний обратился к своим солдатам со следующими словами: «Товарищи и братья! Наша добрая мать повелела мне перерезать всех поляков: перережем же их». Целый день русская армия резала беглецов и пленных, а 5, во главе казаков, кричал вслед тем, кого не могли схватить: «Бегите, бегите и скажите, что идет 5!» Далее 89 сообщал как о достоверном факте, что, узнав об этом сражении, 1, вне себя от восторга, вышла из кабинета и, увидав двух вельмож, игравших в шашки в прихожей, воскликнула: «О господа, моя игра получше ваших шашек – я забавляюсь избиением поляков, слушайте!» – и она патетически прочла им рапорт».

«…По слухам, кои были уловлены 01 в домах господ 12,69 и 57, в Москве существует некое общество, кое называемо физический клуб. Именуют его также орденом. По своей гнусности орден сей превосходит все, что рассказывалось о самых распутных учреждениях и таинствах. Посвященные мужчины и женщины якобы собираются в определенные дни и беспорядочно предаются самому постыдному разврату. Мужья водят туда своих жен, братья – сестер. От мужчин требуются крепость и здоровье, от женщин – красота и молодость. Вступающий посвящается только после испытания и освидетельствования. Мужчины принимают женщин, женщины– мужчин. После блестящего пиршества пары распределяются по жребию… 12,69 и 57 мечтали о создании такового же общества в Санкт-Петербурге…»

Господа мечтали попусту! После донесения Анны де Пальме полиция в Москве и в самом деле обнаружила такой клуб. Самым большим сюрпризом оказалось то, чего не удалось узнать вездесущей 01: члены клуба принадлежали к самому высшему обществу, к самым богатым и знатным семьям! Ввиду этого, а также потому, что на сборищах и речи не шло о политических вопросах, скандальную ложу запретили и закрыли – только и всего.

Вообще Екатерина была очень довольная своей агенткой.

– Благодаря вам я кое в чем могу сравняться с Екатериной Медичи, – шутила она. – Как известно, у нее имелся целый «эскадрон» красавиц, которых она подсылала к дворянам, в коих заподозривала неблагонадежность, а также к иностранным посланникам. Девица влюбляла в себя мужчину, завлекала его на ложе и в ходе приватной беседы выведывала у него все, что ей было нужно.

Анна де Пальме страшно обиделась, что государыня ставит ее на одну доску с девицами легкого поведения, которые спали с мущинами, и не смогла скрыть своих чувств. Екатерина спохватилась и попыталась загладить обмолвку:

– Вы меня неверно поняли, дитя мое. Я именно себя сравнивала с моей тезкой Медичи, ну а вас… о, вас я бы сравнила с вашей почти что однофамилицей, Эттой Пальм. Неужели вы про нее не слышали? О ней лет двадцать назад рассказывали мне наши дипломаты, побывавшие во Франции. Она голландка, причем отличалась в свое время невероятной красотой. Однако прежде всего она была очень умна. Именно благодаря своему уму она и умела выяснить, какую позицию, например, займет Голландия, если Франция, поддерживая восставшие в Северной Америке английские колонии, вступит в войну с Великобританией. Ее подозревали в шпионаже в пользу Пруссии, в пользу Англии, но, когда пришло кровавое время республиканского террора, она стала изображать рьяную поборницу женского равноправия…

До этой минуты Анна де Пальме слушала с поджатыми губами, однако тут оживилась.

– Этта Пальм выразила протест против законопроекта, – продолжала Екатерина, – который предписывал полиции подвергать двухмесячному заключению замужних женщин за супружескую неверность, тогда как измены мужей объявлялись ненаказуемы.

– И чем кончилось дело? – живо спросила Анна де Пальме.

– Сие мне неведомо, – равнодушно пожала плечами Екатерина. – Доподлинно знаю, что сейчас Этта Пальм находится в тюрьме: то ли за шпионаж в пользу бог весть какой из стран, то ли за связь с якобинцами, среди коих у нее было множество любовников…

– Осмелюсь сказать вашему величеству, что я и это сравнение не нахожу удачным! – воскликнула Анна де Пальме, которую обидчивость сделала дерзкой. – Я ненавижу всех и всяческих революционеров, а работать на другое государство во вред России не смогла бы. Я предпочла бы умереть!

– Не надо, моя дорогая, – твердо сказала Екатерина. – Мне нужны ваша жизнь и ваша помощь. Что вам известно о Екатерине Романовне Дашковой?

Вот тут-то и состоялся разговор, с коего было начато наше повествование.

Княгиня Дашкова, эта Томирис с французским диалектом, как прозвал ее Вольтер, не только усвоила мужские вкусы и манеры, но и как бы обратилась совсем в мужчину, заняв должность и неся обязанности директора Академии наук и президента Русской академии. При этом она усиленно просила Екатерину назначить ее гвардейским полковником, однако та отказала. Ее раздражало постоянное хвастовство Дашковой, из которого следовало, что якобы она возвела императрицу на престол. Екатерине было тошно постоянное напоминание о том, что престолом она фактически обязана кровавому комплоту. Ей хотелось иметь какое-то оружие против бывшей подруги… и она вспомнила о прежних пристрастиях Екатерины Романовны, которая некогда набивалась великой княгине Екатерине Алексеевне не только в наперсницы и соратницы по борьбе. Именно потому Дашкова и ненавидела Григория Орлова, что видела в нем соперника в борьбе за сердце (и тело) обожаемой женщины. Именно потому Орлов и настаивал на изгнании Дашковой, что опасался страшного ущерба для репутации своей венценосной подруги.

И теперь Екатерине пришла в голову мысль выяснить, сохранились ли у Дашковой былые распутные пристрастия, а если да, нельзя ли с их помощью держать эту неистовую сторонницу гинекократии в ежовых рукавицах.

Анна Пальме провела тот же эксперимент, что и с фрейлиной Головиной, – и добилась аналогичного результата. После чего Дашкова твердо запомнила старую русскую пословицу: «Всяк сверчок знай свой шесток!»

Между прочим, сравнивая себя с Екатериной Медичи, наша Екатерина была не столь уж далека от истины. Анна де Пальме заблуждалась, думая, что лишь она является секретной агенткой императрицы. Некоторое время назад государыня уже попыталась воспользоваться услугами одной из своих фрейлин, Елизаветы Бутурлиной, для того чтобы воздействовать на мировую политику. Екатерина хотела, чтобы фрейлина Бутурлина – ни больше ни меньше! – отправилась в Стокгольм и там обольстила нескольких сенаторов, опасных для проведения русских интересов в Швеции. Выполнить задание молодой даме не удалось, однако она, удостоенная доверия императрицы, слишком много возомнила о себе и стала держать открытый дом, который злословы называли маленьким Кобленцем, памятуя, что французские аристократы, бежавшие от террора в этот немецкий городок, вели совершенно распутную жизнь.

Екатерина попыталась призвать фрейлину к порядку, однако та уверяла, что не провинилась перед государыней ничем, на нее-де клевещут злые люди. Вот тут-то Екатерина и поручила Анне де Пальме выяснить, чиста ли Елизавета Бутурлина как снег или черна будто сажа.

Спустя несколько дней пребывания в доме дерзкой фрейлины Анна с торжеством представила императрице свою добычу: несколько сатирических куплетов, написанных Бутурлиной и ее подругой, госпожой Эльтампт, и осмеивающих императрицу и ее фаворитов, в также несколько непристойных карикатур. Среди них была одна, на которой Екатерина в неприличной, сладострастной позе изображала Париса среди трех обнаженных братьев Зубовых, причем она явно затруднялась, которому из них передать золотое яблоко.

Екатерина была так разъярена этим толстым намеком на тонкие обстоятельства, что прогнала Бутурлину и Эльтампт прочь от двора. Однако нового задания Анна де Пальме получить не успела, потому что буквально спустя два или три дня императрицу разбил удар и она умерла.

* * *

«Смерть двух для меня божественных благотворителей похитила с собою и все мое благополучие», – писала позднее Анна де Пальме, намекая на кончину не только Екатерины, но и Безбородко, который пережил государыню на три года.

Наслышанный о незримых подвигах той, которую он называл не иначе, как «дама-невидимка», Павел сначала предложил Анне де Пальме место фрейлины при дворе, однако не удивился ее отказу и попросил продолжать прежнее занятие.

Увы! Несмотря на 25 тысяч рублей подарка, присланного ей императором (якобы он некогда брал деньги у Ивана Перфильевича Елагина, да забывал вернуть), «невидимка» приуныла. Она уже попривыкла, что ее донесения способствуют тихому, незаметному и безболезненному искоренению опасных зараз при дворе. Однако Павел готов был предавать ее осторожные выводы гласности и делать их доказательством еще не свершенных, а частенько даже и не замышлявшихся еще преступлений.

Поэтому Анна де Пальме стушевалась, ушла, елико возможно, в тень, сделав вид, что больна, что «утратила нюх»…

Время вполне подтвердило ее предусмотрительность, потому что очень скоро власть в России вновь переменилась, и на престол взошел Александр.

Анна де Пальме уже не высовывалась со своим волонтерством. Однажды она обожглась на своем желании служить мущине, пусть и императору, поэтому теперь решила выждать и посмотреть, как поведет себя по отношению к ней новый государь.

Скучала ли она о той поре, когда весьма лихо изобличала «ошибки современников моих», как она писала в дневнике? Видимо, да, ежели из-под пера ее в это время выходили стихи следующего содержания:

Для слов, как для людей, есть жребий роковой;Случай играет их судьбой.Он – их судия; они – его созданье.Захочет – и в чести; велит – они в изгнанье.Неистовый тиран: но свят его закон.

А император Александр кое-что знал о загадочной даме-невидимке, знал также, кто она такая. И… решил понаблюдать за Анной.

Несколько раз он проезжал мимо ее дома или нарочно встречался на верховой прогулке – в те блаженные времена цари не столь боялись за свои жизни, как правители последующих поколений: по сути дела, пока не начались покушения на Александра II, в России не уделялось особого внимания охране правящих особ.

В своей рукописи Анна де Пальме почему-то описывает эти поездки государя как попытку волокитства: «Что бы это значило? Знаю, что наш пол заслуживает особенное монаршее благоволение, но мне уже 34 года (подумала я), и, следственно, здесь что-нибудь да другое кроется!»

К слову сказать, кто-то из архивистов, определивших записки Анны де Пальме на хранение в секретных фондах, сделал пометку на полях возле сего места: «Вранье – девушкам часто грезится, что за ними гоняются мущины. Ничаво не бывало!» Как видим, автор сей памятки совершенно не поверил в попытку сей пожилой девицы пококетничать с мужчиной хотя бы в воображении!

Неведомо, сколько бы времени еще выжидала Анна де Пальме и как долго присматривался бы к ней Александр, однако случилось так, что в руки нашей дамы-невидимки случайно попал материал, разъясняющий, кто на самом деле был виновником случившейся недавно смерти Валериана Зубова – младшего брата бывшего фаворита и прямого участника переворота 11 марта 1801 года. Александр, хоть и удалил от двора почти всех, кто мог бы даже косвенно напомнить ему, что столь осуждаемое им цареубийство произошло с недвусмысленного согласия благородного царевича, все же старался смыть с себя всякие подозрения в мелкой мстительности бывшим соратникам по комплоту. Поэтому он очень опасался, что смерть Зубова будет приписана ему. Однако некое письмо, добытое Анной де Пальме, позволяло предположить, что речь идет всего лишь о crime passionnel, а более ни о чем.

Александр вступил с Анной де Пальме в осторожную переписку, о которой она упоминает в воспоминаниях столь же осторожно: «Открыла я ему, сколь много я была облагодетельствована его августейшей бабкою и чем я при ней в тайне занималась. И так объяснившись ему во всем том, в чем только можно было, не упустила я тронуть некоторые предварительные струны, касающиеся до благоразумного правления, и тех осторожностей, которого оно требует. Звук сих струн понравился тогда сему монарху…»

К Анне де Пальме по поручению Александра явился граф Толстой и сообщил, что император желает принять ее на ту же должность, кою она исполняла при Екатерине.

И тут к Анне вернулась вся косноязычная велеречивость, которой она страдала прежде, еще до вступления своего в должность «дамы-невидимки» при Екатерине. Запинаясь в словах, она кое-как довела до сведения графа Толстого, что слишком много времени провела в бездействии при Павле, а потому теперь, когда ей уже 34 года…

«– Невозможно! – вскричал Толстой, как сумасшедший, вскочив даже со своего места; пристально глядел на меня и потом сказал: – Разве 22 много – вы 23-х лет, вы изволите меня дурачить: что, 34-летняя девица могла быть столь свежа, нежна и хороша

Поскольку курсив принадлежит Анне де Пальме, можно лишь умилиться тому, что «вечно женственное» вдруг – лучше поздно, чем никогда! – начало в ней брать верх над той раздевулей или размужичьем, коих она изображала из себя прежде.

Неужто и впрямь лишь изображала?… Вот это самопожертвование во имя Родины!

Увы, историография не предоставила нам возможности узнать, использовала ли Анна де Пальме свои уникальные таланты во славу правления Александра так же, как она это делала во славу правления его августейшей бабки. Не сохранилось никаких документов на сей счет. Известно лишь, что куратором Анны де Пальме был сначала назначен тот же Толстой, который ее до крайности раздражал тем, что видел в «даме-невидимке» обычную, пусть и несколько засидевшуюся в девках, барышню, которой элементарно мужика нужно испробовать, чтобы перестать придуриваться и задирать нос. Толстого Анна только что не ненавидела и называла его не иначе, как господином Кастрюлькиным, пустым человеком и этой Сатирою.

Наконец Анна де Пальме нажаловалась на Толстого государю, который определил ее под присмотр мудрого Александра Николаевича Голицына, который в то время служил прокурором в Священном синоде. Тот почтительно спросил у Анны, когда ему являться к ней.

«Два раза, – отвечала я ему, – в середу и в субботу прошу вас навещать меня».

Ну, видимо, у Анны де Пальме было море материала для донесений, коли она вынудила прокурора Синода хаживать к себе дважды в неделю, словно заурядного постильона. Очень может статься, что именно Голицын и не оставил впоследствии ни разъединого клочка от ее многочисленных трудов. А может быть, до них добрался кто другой…

Во всяком случае, увы, нет возможности выяснить, ради чего же «государь повелел сему князю в 1807 году, когда отправился за границу, все им от меня полученные конверты отправлять к его императорскому величеству с особенным Эстафетом. Следственно, кто из сего не заключит, что «государь находил труды мои полезными; и сам князь в разговоре со мною сказал мне, что государь крайне жалеет, что я не родилась мущиною; а читая однажды одну из моих бумаг князю, то сей с восхищением сказал, что ничего не может доказать непременную пользу государства».

Но в данном случае нам ничего не остается, как поверить на слово Анне де Пальме – этой загадочной «даме-невидимке» при трех русских государях.