Прочитайте онлайн Далекий звон монет | Глава 18

Читать книгу Далекий звон монет
4616+1145
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 18

Я еще не открыл глаз, но понял, что проснулся, потому что невыносимо болела голова. Во сне не бывает таких острых болевых ощущений. Физическое страдание заполнило реальность до отказа, и мне казалось, что если я взгляну на свет божий, то увижу только материализованную боль.

Сделав над собой усилие, я с трудом разлепил веки. Молочно-белый свет резанул по глазам, как удар шилом, и на меня нахлынули мутные пятна. Они не сразу приобрели очертания, и лишь когда я увидел прикроватную тумбочку из темного дерева и стоящую на ней вазочку с засушенным букетом, память стала возвращаться ко мне.

Зачем же я так напился, подумал я, облизал пересохшие губы и стал по крупицам восстанавливать вчерашний вечер, словно пытался собрать из кусков разбитый кувшин. Застолье при свечах в присутствии Тарасова, ссора между ним и Викой, утомительное, длившееся целую вечность кувыркание в постели… А потом пустота, полная отключка.

Я провел рукой по бедру. Нога, на которой я лежал, онемела и не чувствовала прикосновения. Повернулся на спину, потянулся, словно хотел выжать из себя тяжелое похмелье, как вдруг почувствовал странный запах. Я дернулся, приподнял голову и с ужасом увидел рядом с собой отвратительное лицо Вики. В первое мгновение я сам не понял, что в нем было отвратительным, и лишь спустя несколько жутких секунд до меня дошло, что это было совершенно обескровленное лицо мертвого человека.

Вскрикнув дурным голосом, я вскочил с кровати и, пятясь, смотрел на безжизненное тело, открывавшееся мне все больше и больше. Вика лежала на спине, ровно, как в гробу, вытянув ноги и сложив руки на груди. Только голова ее была неестественно повернута в сторону и приподнята кверху, словно она показывала мне страшную рану на горле. Широкий косой разрез шел от левого уха к правой ключице; края кожи были вывернуты наружу, из-под них, как провода, торчали обрывки сосудов и мышц. Запекшаяся и свернувшаяся черная кровь залепила рану, и казалось, что на шее у покойницы криво повязан платок. Голова Вики с оскаленными зубами и чуть приоткрытыми веками покоилась на подушке, насквозь пропитанной вишневой кровью.

«Господи, дай мне проснуться!» – мысленно взмолился я, с трудом сдерживая свое нутро. Избавь меня от кошмара видеть все это.

Бог не избавил меня, и жуткий труп вместе с кровавыми пятнами не исчез с моих глаз. Я схватил себя за волосы и дернул изо всех сил. Что же случилось? Как это могло произойти? Кто это сделал?

Мне стало муторно, и я едва успел подбежать к окну, распахнуть створки и перегнуться через подоконник. Вчерашняя водка, отторгнутая желудком, хлестала изо рта и носа. Слезы лились из моих глаз, как весенняя капель.

Я сгреб с подоконника горсть снега и прижал его к лицу. Не помню, когда еще я находился в таком шоковом состоянии. Руки у меня тряслись, как у паралитика, пот градом катился по лицу. Надо успокоиться! – приказывал я себе. Надо взять себя в руки!

Не знаю, кому самовнушение помогает. Мне оно было, что мертвому припарка. Я снова с содроганием взглянул на постель, ставшую местом убийства. Пальцы на руке покойницы, окольцованные золотом с драгоценными камнями, уже окоченели.

Ножом или бритвой, думал я, с нескольких шагов рассматривая рану. Полоснули по шее, затем выпрямили ноги и сложили руки. Нет, это не я сделал, не я. Как бы пьян ни был, я не мог такого сделать. Это исключено. Эти мысли нужно сразу выкинуть из головы.

Я машинально посмотрел на свои руки и нашел чуть ниже локтя кровяной мазок. Плюнул на него и стал брезгливо вытирать чистым краем простыни.

Запутали меня, в угол загнали, думал я, собирая раскиданную по полу одежду и торопливо одеваясь. Трупами закидали. Думали запугать. И запугали ведь, черт возьми!

Такого поворота событий я никак не мог предположить. Скорее я был готов сам отправиться на тот свет, хотя и не исключал, что Вика попытается расправиться с Тарасовым, по косвенной вине которого убили Жоржа и вынесли из тайника золото. Но чтобы вдруг казнили эту экспансивную даму!

Подозревать мне было некого, кроме Тарасова, а на более хитроумные ходы убийцы мне не хватало ясного и отдохнувшего ума.

Застегивая на ходу рубашку и машинально заталкивая в карман подобранный с полу мобильный телефон, я спустился вниз, озираясь по сторонам и ожидая увидеть еще какой-нибудь мерзкий сюрприз. Но лестница, прихожая, ванная вроде бы остались без изменений, лишь в столовой, где царил беспорядок и на столе громоздились грязные тарелки, битые бокалы и засыхала закуска, вновь было холодно и гулял сквозняк. Фанерный лист, которым накануне Вика закрыла окно, лежал на полу, и снежинки белыми мухами роились над подоконником.

Я кинулся к окну, но не сделал и двух шагов, как рухнул на пол и отполз в сторону. Через оконный проем я успел увидеть, как к даче, буксуя в сугробах, медленно пробивается милицейский «УАЗ».

Все, подумал я, лежа на полу под окном. Это конец. Провал по всем статьям. Наверное, будет проще и красивее, если я найду брошенный где-то «сентинел» и пущу себе пулю в лоб.

Я слышал, как «козел» остановился. Хлопнули дверцы. Я продолжал лежать; странное оцепенение охватило меня всего. Было такое ощущение, что все это происходит не со мной, а с героем какого-то низкосортного детектива, идущего по телевизору, и я даже не переживал за его судьбу. Очень хотелось встать и выключить телевизор, чтобы экран погас навеки.

Я думал о пистолете, немного удивляясь тому, что меня посетила мысль о самоубийстве, чего не было еще никогда, даже в более сложных ситуациях. Это прекрасный финал. Чего я мучаюсь, страдаю, не зная, куда деть свое тело. Надо выпустить на свободу душу, а уж ее-то никто не сумеет удержать, и она воспарит над холодными заснеженными дачами подобно маленькому облаку пара в ясный морозный день.

Вот что сделает меня почти счастливым в безвыходной ситуации! Это последний и самый верный выход из любого тупика, и я, не задумываясь над ценой, облегченно вздыхаю – выход все-таки найден!

Я встал и, глядя себе под ноги, побрел в коридор, а оттуда – на лестницу. Куда я мог его кинуть? – вспоминал я. Раздевался я, судя по раскиданной одежде, в спальне. Значит, револьвер валяется где-нибудь рядом с кроватью.

В нос снова шибанул запах крови, когда я открыл дверь и зашел в спальню. Стараясь не смотреть на кровать, опустился на корточки и посмотрел под тумбочками и стульями.

Револьвер лежал на диске торшера. Я поднял его, прижал его холодную рукоятку к полыхающей щеке. Вот кто самый близкий и надежный друг, подумал я. Никогда не изменит, не предаст и не подведет в критическую минуту. Оружие свято.

Я не испытывал страха. Было лишь немного обидно, что меня подтолкнули к этому решению, а я даже не стал сопротивляться. Видимо, в жизни наступил период черной полосы, и оказался он чуть длиннее предыдущих, может быть, длиннее на один день, на один гнусный «сюрприз», и этот последний барьер мне оказалось не под силу преодолеть, как когда-то Чапаеву последний метр Урал-реки.

Я уже слышал голоса. Милиционеры подходили к даче, негромко переговариваясь. Сначала они будут ломиться в дверь, затем влезут в окно столовой, постепенно доберутся до спальни, где найдут два трупа – женский и мужской. А потом следователи будут долго ломать головы, давая объяснение случившемуся. И в итоге в какой-нибудь придурковатой газетенке появится заметка с заголовком, претендующим на сенсацию: «ЖЕНУ ПОЛКОВНИКА МИЛИЦИИ ТАРАСОВА ЗВЕРСКИ УБИЛ ЛЮБОВНИК, КОТОРЫЙ ЗАТЕМ ЗАСТРЕЛИЛСЯ САМ».

Я осмотрел спальню, подыскивая хорошее место для казни над собой. Санитарам было бы удобнее, если бы я прикончил себя на постели рядом с Викой. Завернут обоих в простыню – и в фургон. Но мне не хотелось отравлять последние мгновения своей жизни запахом чужой крови.

Мне приглянулось глубокое кресло рядом с журнальным столиком в противоположном конце спальни. Там я буду выглядеть драматично и гордо, как, скажем, Маяковский. Я подошел к креслу. В голове был туман. Я не мог поверить, что переживаю последние мгновения жизни. Человек никогда не способен ощутить границы своей жизни, потому как момент смерти не остается в сознании. Я просто шел к креслу, которое, как катапульта пилота, должно отправить меня в иной мир.

Я сел в него, утонув в поролоновой начинке. В пах уперлось что-то длинное и тонкое. Ах да! Антенна мобильного. «Подмосковные вечера», девятьсот восемьдесят три двадцать один двадцать три… С этого все началось.

Наверное, со стороны я напоминал пародию на самодержца. Я сидел на троне, в одной руке у меня был револьвер, в другой – мобильный телефон. Позвонить Тарасову, что ли? – взбрела в голову неожиданная мысль. Поздравить с победой, попрощаться?

Кончиком ствола я медленно набрал номер. Длинные гудки. Я сосчитал до пяти. Попрощаться не удастся, наверное, он уже выехал на службу.

Я не успел нажать «отбой», как трубка вдруг тихо захрипела голосом Тарасова:

– Слушаю вас! Говорите!

– Привет, – сказал я, почесывая антенной висок, куда намеревался всадить пулю.

– Кто это? Алло! Не слышно!

– Это Вацура.

– А-а, хорошо! Слушай, перезвони мне минут через десять, я голый, выскочил из душа.

– Нет, – ответил я. – Через десять минут меня уже не будет.

– Что? – не понял Тарасов. – Как не будет? Ты откуда звонишь?

– С твоей дачи. Вика мертва. У меня в руке «сентинел». Ты все здорово придумал, полковник. Поздравляю.

– А-а-а?! – закричал Тарасов то ли вопрошая, то ли от ужаса. – Вика?.. Значит, ты… Послушай, лучше поговорить при встрече. Я выезжаю.

– Нет, поздно, – ответил я, рассматривая револьвер. – К даче подходят менты. Еще пару минут – и они будут здесь. Ты не волнуйся, все идет по твоему сценарию.

– Стой! – заорал в трубку Тарасов, и я даже удивился, насколько его голос был наполнен искренним желанием навязать свою волю. – Быстро объясни мне, что происходит! Тебя видели? Ты один?.. Ты слышишь меня, Вацура?! Выкинь револьвер, отвечай на мои вопросы!

Странно, чего он так суетится? – вяло думал я. Этот разговор портил обряд самоликвидации. Тарасов заставлял меня думать над его вопросами, хотя все эти проблемы мне были уже чужды.

– Никто меня не видел, – ответил я, приподнимая локоть так, что ствол «сентинела» уперся в висок строго перпендикулярно. – Тебе нужен этот разговор, Тарасов? К чему все это? Неужели ты думаешь, что я уйду из жизни, поверив в твою честность?

– Молчать, Вацура! – рявкнул Тарасов как настоящий полковник. – Спускайся вниз, открой милиции, но на порог не впускай. Представишься как старший оперуполномоченный уголовного розыска Елисеев – это мой старый знакомый, я его предупрежу… Ты меня внимательно слушаешь?

– Да. Я старший оперуполномоченный Елисеев.

– Скажешь, что вызвал опергруппу и до ее прибытия в комнаты никого не пропустишь… Ты слушаешь меня? Я перезвоню тебе минуты через три-четыре. Обращайся ко мне по званию и делай, что я тебе скажу.

– Ты ловкач, Тарасов, – усмехнулся я. – Может быть, ты и в самом деле хочешь мне помочь. Но ты вряд ли переубедишь меня в том, что это не твоих рук дело.

– Э-э-э… – протянул Тарасов. Кажется, я его озадачил. – М-да… Ну ладно. На месте поговорим. Действуй, как я сказал, и все будет нормально. И не играйся револьвером, не то нечаянно прострелишь себе палец.

Я устал быть самодержцем и опустил обе руки. Этот сукин сын вернул меня к жизни, как психолог из «Телефона доверия». Конечно, я очень наивно поступил, обвинив его в убийстве жены. Что я хотел? Чтобы он сознался? Никогда этого не будет, и мне придется притворяться, будто я разделяю его скорбь. В свою очередь Тарасов будет делать вид, что вроде бы тоже верит мне, но, конечно, знает, что я убил его жену. Во что потом выльется вся эта фальшивая обоюдная игра, не знаю, но тем не менее Тарасов давал мне шанс. Оттого, что я представлюсь оперуполномоченным Елисеевым, хуже мне не будет. Главное – держать милиционеров от себя на расстоянии, чтобы не успели отобрать оружие.

Я уже спускался по лестнице вниз, как в дверь постучали.

– Кто вам нужен? – спросил я.

– Милиция! Откройте! – ответил гнусавый голос, какой бывает у сильно простуженного человека.

– Встаньте, пожалуйста, под выбитым окном, – попросил я, вошел в столовую и осторожно приблизился к оконному проему.

На снегу топтались всего два человека, причем только один из них был одет в милицейскую форму. Второго я узнал по опухшему от водки лицу. Это был сторож Коля. У меня отлегло от сердца. От этих двоих можно было бы уйти и без помощи Тарасова. Что плохая водка с мозгами делает! – мысленно посетовал я. Стреляться надумал! Испугался трупа бабы и ментовской машины. Совсем себя уважать перестал!

– Вы хозяин дачи? – спросил лейтенант, придерживая шапку, чтобы она не свалилась с затылка в снег.

– Нет, – ответил я.

– Он с хозяином вчера приехал. Водитель той иномарки… Кхы-кхы! – подсказал сторож лейтенанту. – А хозяин вчера поздно вечером ушел.

– Вы сегодня ночевали здесь? – спросил лейтенант.

Я кивнул. Милиционер вел себя совсем не так, как я предполагал. Похоже, он ничего не знал про труп.

– Я участковый, – представился лейтенант. – Сторож видел, как ночью кто-то вылезал из вашего окна.

– Этой ночью? – уточнил я.

Коля отвел глаза и кивнул:

– Ага, этой. Третий час был. Я вышел на дорогу, думал обход совершить… Кхы-кхы!.. И заметил, что в окне кто-то маячит.

– Что ж вы не подошли сюда, не проверили? – закуривая, спросил лейтенант.

– Так… Куда я один пойду? Я в милицию пошел.

– Ничего не пропало? – спросил меня участковый. – Вы можете открыть, я посмотрю?

Разговор пошел совсем не по тому руслу, по которому я предполагал. Представляться сейчас старшим оперуполномоченным было не к месту и глупо. Тут кстати запиликал телефон. Я извинился и поднес трубку к уху.

– Ну, что у тебя там? – спросил Тарасов.

– Сторож утверждает, – громко сказал я, – что сегодня ночью кто-то вылез из окна на первом этаже. Вот участковый подъехал, интересуется, что пропало.

– И все? – с облегчением произнес Тарасов. – Фамилию участкового знаешь?.. Ну, дай ему трубку.

– Вас, – сказал я, опуская вниз руку с телефоном.

Участковый удивился и, придерживая шапку, потянулся к телефону.

– Лейтенант Грудников… Здравия желаю, товарищ полковник! Тут сигнал… Да про первый раз он… Я мог бы осмотр…

Тарасов постоянно перебивал участкового, не давая ему закончить фразу.

– Я понял, товарищ полковник. Мешать не буду!

Лейтенант отдал мне трубку, козырнул и, постукивая кончиками сапог о фундамент, сказал:

– Всего доброго!

Он повернулся и пошел к машине. Сторож собрался уже было пойти за ним, как я позвал:

– Коля! Останься на минуту.

По несчастному выражению на лице сторожа я понял, что он готовится к очередной взбучке. «Это хорошо, – подумал я, – неожиданная смена гнева на милось может вызвать в душе этого пьянчуги чувство благодарности, и он станет более откровенным».

Я открыл дверь и кивнул:

– Зайди.

Он нерешительно перешагнул через порог, сразу наполнив прихожую запахом дешевого табака и перегара, и, стягивая со стриженой головы вязаную шапочку, стал исподлобья рассматривать картины на стенах.

– Проходи в столовую, позавтракаем, – пригласил я.

Сторож, не ожидая такого неадекватного отношения к себе, сначала смутился, и это смущение переросло в робость, когда он увидел хоть и заставленный грязными тарелками, но еще полный закусок и выпивки стол, а затем, чувствуя себя бесконечным должником, горячо заговорил:

– Я почему не погнался за ним – я подумал, что вы тут ему засаду устроили, и я только спугну грабителя. И еще подумал, что милиция здесь нужна обязательно. Раз зачастил к вам воришка, значит, надо его брать по-серьезному. Вот как рассвело, так я сразу и пошел к участковому.

– Ты садись, садись, – ласково похлопал я сторожа по плечу, придвигая ему стул.

– Мы ж как работаем – неделю я, неделю мой сменщик. Оружия нам не выдали, потому как у сменщика судимость есть, прибора для ночного видения тоже не приобрели. А дачных домов на моем участке аж тридцать две штуки! Поди проверь ночью каждый домик…

– Да ты не волнуйся, Коля. Поешь, потом расскажешь. Вот бери салатик в коробочке, ветчинку. Это балычок, это маслины. Хлеб, правда, немного зачерствел.

– Сойдет! Спасибо! – оживился сторож, осторожно стягивая с блюда своими распухшими, лиловыми от мороза руками кусочек ветчины. – Я, значит, Павлу Григорьевичу говорил не раз: дайте мне оружие, бинокль, радиостанцию, и рядом с вашим домом ни одна мышь не проскочит…

Сторож косился на недопитую бутылку «смирновки». Ему очень хотелось выпить, но я не рискнул предложить ему водки из этой подозрительной бутылки. В лучшем случае после первой рюмки свалится под стол. А вдруг загнется?

– Эта водка – дрянь, – сказал я. – Мы вчера выпили по маленькой, потом всю ночь от головной боли умирали.

– Да мне нельзя! – очень убедительно соврал сторож. – На работе не пью. А плохую водку тем более. Зачем ее пить? Мне за домами присматривать надо.

Закуска застревала у него в горле. Словарный запас заканчивался. Сторож угасал прямо на глазах.

– Может, тебе винца плеснуть? – спросил я.

Сторож сделал вид, что глубоко размышляет над этим предложением.

– Вино – оно только для мочи. Вино я не пью. Разве если спиртяшки грамм пятьдесят?

– А где я тебе спиртяшки достану?

– А Павел Григорьевич мне всегда отливал. Там, в прихожей, есть ящик для инструмента. В нем баклажечка со спиртом.

И чего тогда Павел Григорьевич удивляется, что сторож его дачу проспал, подумал я, отправляясь в коридор за баклажечкой.

– Хватит, хватит! – замахал рукой сторож, когда я до краев наполнил спиртом стограммовую рюмку под вино. – Не будем, так сказать, злоупотреблять.

Он аккуратно поднял рюмку, мучительно придумывая тост.

– За все хорошее, – подсказал я.

– Верно! – обрадованно закачал головой сторож. – За все хорошее. Чтоб мы поймали этого воришку…

Он залпом выпил, замер на мгновение, медленно выдохнул на маслинку спиртовой газ и протолкнул сливку в рот.

– Теперь ешь, Коля, и рассказывай, что ты сегодня ночью видел, – сказал я. – Только очень подробно рассказывай. А я тебе всю баклажку и закуску отдам. Лады?