Прочитайте онлайн  Да вспомнятся мои грехи |  3

Читать книгу  Да вспомнятся мои грехи
2816+492
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

 3

 Двуколка, накренившись, остановилась, и Кроуэлл осторожно, тяжеловесно выбрался наружу. Туземцу, протащившему его больше километра, он дал мелкую монету чеканки компании и сказал, изъясняясь в формальном ключе:

 – За работу вот награда.

 Туземец принял ее огромной трехвильчатой рукой, положил в рот, а затем задвинул языком в объемистый зоб под подбородком. Он пробормотал ритуальный ответ в том же ключе, потом сгреб багаж в охапку и поспешил к дому. На распахнутой двери красовалась надпись «Постой № 1».

 Кроуэлл тяжело нес свое тучное тело по дорожке, завидуя легкой трусце туземца. Бруухианин был покрыт короткой коричневой шерсткой, сейчас слегка влажной от пота. Сзади он походил на большую земную обезьяну, только без хвоста. Крупные, вывернутые наружу ноги с тремя противопоставленными пальцами по форме ничем не отличались от рук, только превосходили размерами. Ноги были непропорционально коротки относительно тела, коленные суставы располагались высоко и позволяли голеням отклоняться примерно на сорок пять градусов от перпендикуляра – в противоположных направлениях. Эта особенность придавала походке бруухиан весьма карикатурный вид. Гротескность облика усиливалась тем, что руки свисали с несоразмерно широких плеч почти до самой земли.

 Впрочем, если смотреть спереди, то в туземцах не было ничего комического. Два громадных, блестящих, немигающих ока (век у бруухиан не было, но каждые несколько секунд на глаза опускалась прозрачная мигательная перепонка, как у птиц), на лбу – скопление нечетких зрительных пятен, чувствительных к инфракрасному излучению, которые позволяли ориентироваться в почти кромешной тьме. Огромный рот закрывался единственной вислой губой, которая часто заворачивалась кверху, обнажая ряд невероятно крупных коренных зубов. Уши напоминали уши кокер–спаниеля, разве что были безволосы и пронизаны густой сетью вен.

 Данный конкретный индивидуум щеголял двумя украшениями, позаимствованными у землян–нанимателей: парой замечательных серег и набедренной повязкой, не скрывающей ничего из того, что могло бы представлять интерес для специалистов. Еще он знал два земных слова – «да» и «нет». Таков, впрочем, был средний уровень лингвистических познаний всех туземцев.

 Прежде чем Кроуэлл добрел до середины дорожки, бруухианин уже выскочил из дома. Он без звука миновал Кроуэлла, впрягся в повозку и был таков.

 Кроуэлл с трудом втиснулся в комнату и устало упал на хилую койку спартанского образца. Да, бывало, он жил и в более элегантной обстановке. В комнате наличествовали грубые стол и стул туземного производства, прозаический эстамп, изображающий зимний пейзаж на Земле, шкафчик военного образца и душ – продырявленное ведро на высоте человеческого роста. Еще одно ведро служило для наполнения водой умывального таза. На стене висело мутное зеркало. Поскольку прочих санитарных удобств не было, Кроуэлл сделал вывод, что здешние обитатели все еще пользуются холодными уборными, которые он возненавидел еще десять лет назад.

 Кроуэлл обдумывал, стоит ли ложиться на койку (уверенности в том, что потом удастся подняться, у него не было), как вдруг в дверь кто–то постучал.

 – Войдите, – сказал он с усилием.

 В комнату робко ступил долговязый молодой человек с едва пробивающейся бородкой. На нем были рубашка и шорты цвета хаки, в руках он держал две бутылки пива.

 – Я Уолдо Штрукхаймер, – произнес он, как будто это что–то объясняло.

 – Добро пожаловать. – Кроуэлл не мог отвести глаз от пива. В дороге он пропитался пылью.

 – Полагаю, вы не отказались бы чего–нибудь выпить, – сказал молодой человек.

 Он пересек комнату двумя гигантскими шагами и осторожно откупорил бутылку.

 – Прошу… – Кроуэлл жестом указал на стул и поспешил сделать жадный глоток.

 Чтобы сесть, гостю пришлось сложиться пополам.

 – Тоже постоялец?

 – Кто? Я? О нет. – Уолдо откупорил вторую бутылку, сунул обе пробки в нагрудный карман и застегнул его на кнопку. – Я ксенобиолог, забочусь о благосостоянии коренного населения. А вы – доктор Айзек Кроуэлл. Очень приятно, что наконец–то я с вами повстречался.

 С минуту они шумно обменивались вежливыми любезностями.

 – Доктор Штрукхаймер, с момента приземления я успел побеседовать только с одним человеком… И он сообщил мне весьма тревожные новости.

 – Вы имеете в виду исчезновения?

 – И это тоже. Но прежде всего, резкое падение средней продолжительности жизни бруухиан.

 – Вы об этом не знали?

 – Нет, не знал.

 Уолдо покачал головой:

 – Два года назад я написал об этом статью для «Журнала внеземных цивилизаций». Она до сих пор не увидела света.

 – Ну, вы же понимаете, как это делается… Если в материале ничего не говорится о благополучных планетах вроде Эмбера или Кристи…

 – Да, под сукно… Отсутствие новостей – это уже новость. С кем вы разговаривали?

 – С Джонатоном Линдэмом. Он упомянул о висмуте.

 Уолдо сложил длинные пальцы шатром и с интересом заглянул внутрь.

 – Ну да, это первое, что пришло мне в голову. У бруухиан действительно налицо все клинические симптомы, не лишь самые общие – вроде тошноты или одышки у людей. Можно предположить что угодно – от похмельного синдрома до рака. Но я бы и впредь подозревал висмут – или нечто похожее, например сурьму, – если бы, черт подери, они могли его хоть как–то доставать. Едва мы узнали, насколько висмут ядовит для туземцев и какое вызывает у них привыкание, как тут же строго–настрого запретили ввозить его на планету. В этом отказано даже мне, а уж мне–то не помешали бы несколько граммов галлата висмута[1]!

 – В шахтах они не могут его добывать?

 – Нет. Всего висмута, содержащегося в десяти кубометрах здешней лантаноидной руды, не хватит, чтобы вызвать у бруухианина даже легкое головокружение. Эти симптомы вызывает что–то иное.

 – Может быть, в последнее время как–нибудь изменилась их… э–э… еда? Например, была ли в их рацион включена земная пища?

 – Нет, они по–прежнему живут только за счет своих млекорептилий. На нашу еду даже смотреть не хотят. Я долгое время брал пробы мясных стручков, которые они снимают с рептилий. Ничего необычного. Определенно никаких следов висмута.

 Некоторое время оба ученых сидели в глубокой задумчивости.

 – Похоже, что работы больше, чем я ожидал, – наконец сказал Кроуэлл. – Мой издатель направил меня сюда, чтобы я подновил материал для очередного издания книги. Я рассчитывал получить только свежие статистические данные и восстановить старые дружеские связи. – Он потер кулаком глаза. – Если начистоту, меня пугает перспектива топать ногами. Я давно уже не юноша и вдобавок вешу на двадцать килограммов больше, чем в прошлый свой приезд. А ведь даже тогда мне требовался гравитол, чтобы чувствовать себя более или менее человеком.

 – У вас нет его с собой?

 – Нет, не удосужился запастись. Что, Вилли Норман все еще работает врачом компании?

 – Да. Возьмите. – Штрукхаймер расстегнул карман и вынул маленький флакончик. – Примите сразу две таблетки. Я получаю их бесплатно.

 – Премного благодарен. – Кроуэлл положил таблетки на язык и запил их пивом. Он тут же ощутил легкость и прилив жизненных сил.

 – А! Сильная штука! – Впервые с тех пор, как он стал Айзеком Кроуэллом, он поднялся на ноги без затруднений. – Разрешите навязаться к вам в гости? Хочу осмотреть вашу лабораторию. По–моему, будет логично начать с этого.

 – Разумеется. Я как раз собирался заглянуть туда после обеда.

 Снаружи прогрохотал рикша.

 – Может, еще успеем поймать этого?

 Штрукхаймер подошел к двери и пронзительно свистнул.

 Рикша услышал и, подняв столб пыли, остановился. Развернув тележку, он бешено помчался к ним, словно от этого зависела его жизнь. Когда земляне сели, он промычал односложно:

 – К–да?

 – Отвези–нас–к–шахте–А–пожалуйста.

 Брууханин с обезоруживающим пониманием, почти по–человечески кивнул и мощно рванул с места.

 Шахта А располагалась в трех километрах от Постоя.

 Дорога сильно пылила, но все же поездка показалась Кроуэллу не такой уж ужасной.

 Лаборатория скрывалась под большим серебристым куполом возле подъемника шахты.

 – Удачно расположились, – заметил Кроуэлл, выколачивая пыль из одежды.

 Площадка между дорогой и куполом была испещрена веревочными кольцами.

 – Пыльные ямы?

 – Да. Небольшие.

 Как правило, пыльные ямы были мелкие – глубиной до метра. Но стоило кому–то оступиться и попасть в крупную яму – и бедняге приходил конец. Бруухиане четко различали ямы – и днем и ночью, – поскольку их инфракрасные зрительные пятна ощущали разность температур между ямами и грунтом. Но для человеческого глаза все было едино – ровный слой мелкого порошка, похожего на тальк, только коричневого цвета.

 Приблизившись к лаборатории, Кроуэлл услышал пыхтение компрессора. Оказалось, купол был не из металла, а из алюминированного пластика. Жесткую форму ему придавал подпор воздуха. Кроуэлл и Штрукхаймер вошли внутрь через шлюзовую камеру.

 – Компрессор гонит холодный воздух через увлажнитель и целую систему противопылевых фильтров, – пояснил ксенобиолог. – Компания вложила кучу денег, и в обмен на удобства мы все сверхурочное время работаем бесплатно.

 Лаборатория являла собой любопытную комбинацию сельского стиля и ультрамодерна. Вся мебель была знакомого образца – сработанная руками бруухиан. Но Кроуэлл тут же обратил внимание на гофрированный серый ящик дорогостоящего универсального компьютера, теплоблок, электронный микроскоп с большим экраном и массу каких–то сложных стеклянных изделий, явно привозных. Были тут и приборы, которые он не смог даже опознать.

 – Впечатляет. Как вам удалось расколоть Компанию на всю эту музыку?

 Штрукхаймер покачал головой:

 – Они оплатили только постройку здания – и то с невеликой охотой. Все остальное приобретено на субсидии Конфедерации по линии Комиссии здравоохранения. Таким образом, шесть часов в сутки я – «ветеринар» компании, а все прочее время веду исследования физиологии бруухиан. Точнее, пытаюсь вести расследования. Это очень трудно. Нет трупов, нет анатомички…

 – Но вы могли бы прибегнуть к рентгену. Нейтронное сканирование…

 – Разумеется, мог бы. – Штрукхаймер дернул себя за жиденькую бороденку и сердито уставился в невидимую точку посреди необъятной груди Кроуэлла. – И много это нам даст?.. Что вам известно об анатомии бруухиан?

 – Ну… – Кроуэлл проковылял к стулу и взгромоздился на него. Стул затрещал. – Первичные исследования были не очень грамотные, и я…

 – Не очень грамотные! Я и сейчас знаю не больше, чем тогда. У бруухиан есть несколько внутренних органов, которые, казалось бы, вообще ни для чего не предназначены. Даже сам набор внутренних органов не у всех один и тот же. А если органы и одинаковые, то вовсе не обязательно, что у разных особей они будут находиться в одном и том же месте в полости тела. Вот единственная штука, с помощью которой я получаю непротиворечивые результаты. – Штрукхаймер ткнул пальцем в сторону громоздкого сооружения, напоминающего водолазный колокол девятнадцатого века. – Камера Стокса. Она служит для количественного анализа обмена веществ. Я плачу бруухианам, чтобы они сидели здесь, ели и испражнялись. Аборигены расценивают это как отменную шутку. – Он ударил кулаком по ладони:

 – Если бы только удалось раздобыть труп! Вы слышали, что случилось в прошлом месяце? Насчет лазера?

 – Нет, ничего.

 – Говорят, несчастный случай. Сомневаюсь. Так или иначе, абориген попал под луч проходческого лазера. Или его толкнули. Перерезало пополам.

 – Боже!

 – Я примчался пулей. Мне потребовалось меньше десяти минут, чтобы спуститься к месту происшествия. Но родственники успели умыкнуть тело. Должно быть, поднялись в одной клети, пока я спускался в шахту в другой. Я прихватил переводчика и со всех ног бросился в деревню. Нашел дом. Сказал… сказал, что могу сшить тело, могу оживить и вылечить несчастного. Господи, я ведь хотел только взглянуть на труп!

 Штрукхаймер потер пальцами лоб.

 – Мне поверили. И извинились передо мной за спешку. Но, добавили они, парня посчитали уже готовым к «тихому миру» и… «отправили туда»! Я спросил, можно ли увидеть тело, и мне ответили: да, конечно, все будут только счастливы, если я приму участие в праздновании.

 – Удивительно, что они разрешили, – сказал Кроуэлл.

 – Они даже настаивали на этом. Потом… Ну, вы представляете себе их «семейные комнаты» – комнаты, где бруухиане держат мумии предков. Я зашел. Помещение метра три на четыре. Там было, наверное, штук пятьдесят мумий, прислоненных к стенкам. Все в прекрасном состоянии. Бруухиане показали мне новенького. Он ничем не отличался от остальных, если не считать безволосой, словно гладко выбритой, полосы поперек туловища – в том месте, куда пришелся луч лазера. Я пригляделся к этому кольцу чистой кожи – мне позволили включить фонарик: там не было абсолютно никакого рубца, никакого шрама! Проверил серийный номер на ноге – точно, тот самый. Труп доставили в хижину от силы минут на десять раньше, чем туда попал я… Для такой супрессии шрама требуется форсированная регенерация кожи, несколько недель реабилитационного режима. В конце концов, с мертвым телом такое вообще невозможно проделать!

 Но попробуйте выяснить, как им это удалось… С таким же успехом можно спросить человека, как это он заставляет биться сердце. Думаю, туземцы вообще вряд ли поняли бы такой вопрос.

 Кроуэлл кивнул:

 – Когда я писал свою книгу, мне пришлось довольствоваться простым описанием феномена. Удалось узнать лишь, что происходит какой–то ритуальный обряд с участием самого старого и самого молодого членов семьи. И никто не учит их, что нужно делать. Для них это естественно, как сама жизнь. Но объяснить они не в силах. И присутствие посторонних воспрещено.

 Штрукхаймер подошел к большому холодильнику, стоящему особняком, и достал две бутылки пива.

 – Еще по одной?

 Кроуэлл кивнул, и Штрукхаймер сорвал пробки.

 – Я сам его делаю. Варить помогает один местный паренек. К сожалению, через несколько месяцев я лишусь помощника, – он уже достаточно взрослый, чтобы работать в шахте.

 Уолдо протянул Кроуэллу пиво и уселся на низкий стул.

 – Полагаю, вы знаете, – у них нет ничего похожего на медицину. Ни шаманов, ни знахарей. Если кто–нибудь заболевает, родственники просто садятся вокруг и принимаются его утешать, а если бруухианин выздоравливает, все выражают свои соболезнования.

 – Знаю, – отозвался Кроуэлл. – А как вы вообще ухитряетесь завлекать их для лечения? И кстати, откуда вам известно, чтонадо делать, когда они все–таки приходят?

 – Видите ли, мои помощники – а у меня их четверо – осматривают каждого аборигена перед спуском в шахту, а затем и после окончания работы. Инженеры из Комиссии здравоохранения сконструировали дистанционную диагностическую машину – подобную тем, что используют врачи на Земле. Таких машин у меня четыре, все соединены с лабораторным компьютером. Он контролирует частоту дыхания, температуру кожи, пульс и прочее. Если наблюдается значительное расхождение между двумя последовательными показаниями, то парня посылают ко мне. Пока он добирается до лаборатории, компьютер выдает мне историю его болезни, и я могу составить какое–нибудь эмпирическое снадобье, основываясь на клиническом опыте и проведенных ранее физиологических экспериментах. Как правило, я понятия не имею, снимет лекарство симптомы или нет. Например, один может излечиться полностью, а другой, наоборот, будет чувствовать себя все хуже и хуже – пока его не скрутит окончательно и он не умрет. Вы знаете, что они отвечают на это?..

 – Да–а… «Он готовился стать тихим».

 – Правильно. Бруухиане позволяют лечить себя только потому, что это входит в условия найма. По своей воле они ни за что не пришли бы ко мне.

 – А диагностические машины не дали никаких ключей к проблеме, почему они стали умирать в более раннем возрасте.

 – О, что–то, конечно, вырисовывается. Симптомы… Статистика… Например, с тех пор как мы стали снимать показания, средняя частота дыхания возросла более чем на десять процентов. Средняя температура тела поднялась почти на градус. Это дополняет мои клинические данные. И то и другое возвращает меня к первоначальному заключению о кумулятивном отравлении. Висмут сюда подходит прекрасно: я обнаружил признаки того, что он полностью аккумулируется в каком–то одном органе и вовсе не выводится наружу.

 Помимо всего прочего, причина должна быть связана с шахтами. Вам ведь известно: бруухиане ведут тщательную демографическую статистику. Семья, в которой за определенный период стало больше всего «тихих», обладает преимущественным «политическим» весом. Так вот, как выяснилось, средняя продолжительность жизни тех, кто не работает в шахтах, ничуть не изменилась.

 – Я этого не знал!

 – Компания предпочитает замалчивать подобные сведения.

 Они беседовали еще около часа. Кроуэлл в основном слушал, Отто разрабатывал план.

 Уже почти стемнело, когда Кроуэлл дотащился до дорожки, ведущей к домику амбулатории. Действие гравитола кончилось, и он вновь чувствовал себя разбитым и несчастным.

 В приемной врача Кроуэлл впервые за все время пребывания на планете увидел современную мебель – хромированный металл, пластик – и впервые узрел привлекательную женщину.

 – Вам назначено, сэр?

 – Гм… Нет, мадам. Но я старый друг доктора.

 – Айзек… Айзек Кроуэлл! С возвращением, старина! Заходи и скажи наконец мне «Здравствуй!» – закричал голос из маленького селектора на столе.

 – Последняя дверь по коридору направо, мистер Кроуэлл.

 Впрочем, доктор Норман встретил Айзека в коридоре и, тряся его руку, затащил совсем в другую комнату.

 – Сколько лет, сколько зим, Айзек!.. Я узнал, что ты вернулся, и, честно говоря, удивился. Эта планета не самое подходящее место для таких старичков, как мы.

 Доктор, человек гигантского роста, был краснолиц и седовлас. Они зашли в жилой блок – двухкомнатную квартиру с вытоптанным ковром на полу и множеством старомодных книг на стеллажах по стенам. Едва друзья ступили внутрь, как автоматически включилась музыка. Кроуэлл не знал ее, зато Отто знал.

 – Вивальди, – сказал он тут же.

 Доктор поразился:

 – Что, Айзек, под старость немного набираемся образования? Я помню время, когда ты считал, что Бах – это сорт пива.

 – Теперь меня на многое хватает, Вилли. – Кроуэлл тяжело опустился в тугое кресло. – На все, что позволяет вести сидячий образ жизни.

 Доктор хохотнул и шагнул в маленькую кухоньку. Он бросил в стаканы лед, отмерил в каждый бренди, в один плеснул содовую, во второй – обыкновенную воду.

 Бренди с содовой он протянул Кроуэллу:

 – Всегда помню вкусы своих пациентов.

 – Между прочим, я заглянул сюда и как пациент тоже. – Кроуэлл отхлебнул из стакана. – Мне нужен месячный запас гравитола.

 Улыбка сошла с лица доктора. Он сел на диван, отставив нетронутый стакан в сторону.

 – Нет, Айзек, так дело не пойдет. С тебя хватит и недельного. Ты не сдюжишь… сдохнешь… окочуришься…

 – Что?

 – Гравитол противопоказан при ожирении. Во всяком случае, я никогда не прописываю его тем, кому за пятьдесят пять. Я и сам его больше не принимаю. Чересчур большая нагрузка для наших изношенных насосов.

 «У меня сердце тридцатидвухлетнего человека»– подумал Макгевин, – но я таскаю на себе лишние пятьдесят килограммов. Соображай. Соображай!»

 – Может быть, найдется менее сильное средство, которое помогло бы мне справиться с этой чертовой гравитацией? Мне ведь надо много работать.

 – Гм… пожалуй. Пандроксин не так опасен, а относительный комфорт он тебе обеспечит. – Норман вытащил из ящика стола рецептурную книжку и что–то быстро начеркал на верхнем бланке. – Пожалуйста. Но держись подальше от гравитола. Для тебя он чистый яд.

 – Спасибо. Завтра получу.

 – Можешь и сейчас. Аптечный отдел магазина Компании теперь открыт круглосуточно… Но каким же ветром тебя занесло в нашу провинцию, Айзек? Исследуешь причины возросшей смертности бруухиан?

 – В общем–то, нет. Точнее, это не главное. Я всего лишь собирался обновить материал для нового издания книги. Но смертность меня действительно взволновала. Что ты думаешь о висмуте?

 Вилли махнул рукой:

 – Собачий вздор! Я считаю, причина – в перенапряжении, ясно и просто. Эти сукины дети целыми днями вкалывают в шахтах. Потом отправляются домой и до изнеможения режут свое железное дерево. Других причин и искать не нужно.

 – Они всегда были одержимы работой и загоняли себя до смерти. Во всяком случае мужчины. В сущности, это даже удобно – те, кто не работает в шахтах, всегда при деле и пашут как лошади. Однако эти не загибаются раньше времени.

 Доктор фыркнул:

 – Айзек, отправляйся–ка завтра на шахту и посмотри, как там работают. Чудо, что они даже неделю выдерживают. По сравнению с шахтерами все остальные выглядят попросту лентяями.

 – Завтра же и отправлюсь.

 «Как теперь перевести разговор на исчезновения?»

 – А как обстоят дела с человеческой составляющей колонии? Многое изменилось с тех пор, как я уехал?

 – Пожалуй, нет. Большинство из нас повязано контрактами на двенадцать или двадцать лет. Все те же люди вокруг, только постарели на десяток лет. Билет до Земли обходится в годовой заработок. К тому же там нам гарантирована пенсия в сто процентов оклада, а если нарушить контракт, то пенсия – тю–тю. Вот и приходится торчать здесь. Всего четыре человека сдались и купили билеты до Земли – вряд ли они тебе знакомы.

 Да, прибыл новый посол Конфедерации. Делать ему здесь нечего, впрочем, как и трем его предшественникам. Но по закону колонии полагается посол. Понятное дело, Дипломатический корпус считает Бруух худшим из миров. Назначение сюда свидетельствует либо о признании полной некомпетентности, либо подразумевает наказание за какой–то проступок. Для нашего Стю Фиц–Джонса это уж точно наказание. Он имел несчастье быть послом на Ламарре как раз в тот момент, когда там разразилась гражданская война. Его вины в том нет; в тамошней внутренней политике вообще никто не мог разобраться. Но надо же найти козла отпущения, вот Фиц–Джонса сюда и сослали. Ты к нему как–нибудь загляни, поговори – интересный субъект. Только заходи утром, когда он еще не совсем пьян…

 Появились шесть детишек, половина – незаконнорожденные. Восемнадцать смертельных случаев. – Вилли нахмурился. – Точнее, пятнадцать смертей и три исчезновения. Все исчезновения – за последний год. Люди утрачивают осторожность. За пределами поселка Компании ты все равно что на другой планете. А колонисты спокойно выходят в одиночку – старательствуют или просто хотят побыть подальше от других. Сломал ногу или провалился в пыльную яму – и все, конец. Двое из исчезнувших – новички, вероятно, агенты Конфедерации. (Отто вздрогнул: так оно и было). Видишь ли, первым пропал старый Малатеста, управляющий рудником. Полагаю, именно это и вызвало прибытие агентов. Они якобы занимались изысканиями полезных ископаемых, но на Компанию не работали. Кто же мог оплатить им дорогу? Ведь кроме Компании никто не имеет права ковыряться в этой планете.

 – Возможно, их субсидировал какой–нибудь университет, занимающийся чистой наукой? Ведь и я попал сюда в первый раз подобным образом.

 Доктор кивнул:

 – Точно, так они и заявили. Но я тебе скажу напрямик: не были они учеными, нет, не были… Я проработал с ученым людом большую часть жизни и кое в чем разбираюсь. Конечно, эти двое предъявили удостоверения личности и неплохо знали свой предмет, но… Конфедерация вытворяет со своими агентами дьявольские штуки. Слышал про оборотней?

 – Смутно. Пластическая хирургия и гипнообучение. Ты это имеешь в виду?

 – Полагаю, что так. Во всяком случае, я думаю, эти ребята были агентами. Их научили ходить, говорить и действовать, как подобает геологам. Но ходили–то они не туда! Ходили они на шахты, а там все изучено до последней молекулы, и результаты давно опубликованы. И эти двое никогда не задерживались на одном месте достаточно долго, как того требует серьезная работа. – Возможно, ты прав. – Ты тоже так думаешь? Выпей еще. Здесь все считают, что я к старости становлюсь параноиком.

 – Вероятно, мы оба сдаем. – Айзек улыбнулся. – Спасибо за угощение, но я лучше пойду – возьму пандроксин и вернусь к себе, пока не свалился. Нелегкий выдался денек.

 – Могу себе представить. Что ж, рад снова тебя видеть, Айзек. В шахматы по–прежнему играешь?

 – Лучше, чем когда–либо.

 Особенно с помощью Отто.

 – Загляни как–нибудь вечерком, сыграем партию–другую.

 – Обязательно зайду. И тогда – берегись!..

 Айзек не сразу направился в аптеку. Первым делом он зашел к себе и позвонил по радиофону.

 – Биолаборатория. Штрукхаймер слушает.

 – Уолдо, это Айзек Кроуэлл. Можно попросить вас об одолжении?

 – Выкладывайте.

 – Я собираюсь к доктору Норману за гравитолом. Эти таблетки, что вы мне сегодня дали, весьма действенны… Не посмотрите ли дозировку?

 – И смотреть не надо – пять миллиграммов. Но послушайте, Айзек, он, вероятно, назначит вам дозу поменьше. Тут все дело в возрасте. Чем человек старше, тем меньше дозировка.

 – В самом деле? Что же, попробую его уговорить. Мне кажется, все должно быть наоборот!

 – Вилли еще никому не удавалось переспорить. Это самое упрямое существо из всех, с кем мне доводилось вступать в дискуссии.

 – Знаю. Но мы были добрыми приятелями. Вдруг пожалеет престарелого дружка?

 – Ну–ну, желаю удачи. Надеюсь, скоро увидимся?

 – Я буду в ваших краях завтра. Хочу отметиться на шахте.

 – Может, заскочите? Пива выпьем…

 – Буду рад, – и Кроуэлл повесил трубку.

 Он вытряхнул чемодан и вскрыл двойное дно. Порывшись в содержимом тайника, Кроуэлл извлек обыкновенную на вид шариковую ручку. Точнее, это только с одного конца была шариковая ручка, в другом же конце спрятан ультразвуковой стиратель чернил. К счастью, доктор написал рецепт черной пастой – значит, не придется подделывать подпись.

 Кроуэлл потренировался – несколько десятков раз написал: «Гравитол, 5 мг, дост. кол–во на 30 дней», – затем отправил в небытие рецепт на пандроксин и накарябал поддельное предписание выше подписи врача.

 В магазине Компании было темно, только в аптечном отделе горел свет. Парадная дверь оказалась запертой, и Кроуэлл потащился к черному ходу. Едва он ступил на педальную панель у порога, как дверь скользнула в сторону и прозвенел колокольчик.

 Из–за полок с реактивами вышел, протирая глаза, заспанный служащий.

 – Чем могу помочь?

 – Я хотел бы получить лекарство вот по этому рецепту.

 – Одну минуту.

 Молодой человек взял рецепт и скрылся за полками.

 – Скажите, – донесся его крик, – это ведь не для вас, правда?

 Теперь Кроуэлл был на сто процентов Отто.

 – Конечно, нет. Я принимаю пандроксин. Это для доктора Штрукхаймера.

 Служащий появился через минуту, держа в руке зеленый флакончик.

 – Готов поклясться, что Уолдо забирал гравитол на прошлой неделе. Пожалуй, мне следует позвонить доктору Норману.

 – По–моему, Уолдо берет не для себя, – медленно произнес Кроуэлл. – Лекарство нужно ему для каких–то опытов над аборигенами.

 – Хорошо. Тогда я запишу на его счет.

 – Странно. Он мне специально дал наличные. – Служащий поднял взгляд.

 – Сколько?

 – Восемнадцать с половиной кредиток.

 Кроуэлл извлек бумажник и отсчитал девятнадцать кредиток. Потом положил рядом розовую купюру в 50 кредиток.

 Служащий поколебался, затем взял банкноту, сложил ее и сунул в карман.

 – Это на ваши похороны, старичок, – сказал он, занося проданный товар в книгу. – Здесь дозировка для молодого мужчины.

 Кроуэлл сгреб сдачу – полкредитки мелочью – и молча вышел.

 6

 На следующее утро, снова чувствуя себя человеком, Кроуэлл сразу после восхода направился на рудник. Он свернул к куполу лаборатории, но Уолдо не оказалось на месте, и Айзек легким шагом двинулся к шахте А.

 У входа в шахту выстроилась длинная очередь бруухиан. Они приплясывали и размахивали руками, словно старались согреться. По мере того как Кроуэлл приближался к началу очереди, их оживленные разговоры становились все громче и громче.

 Человек в белом комбинезоне осматривал бруухианина, стоявшего впереди. Он заметил Кроуэлла, лишь когда тот подошел вплотную.

 – Привет! – прокричал Кроуэлл, перекрывая шум. Человек в изумлении поднял голову:

 – Кто вы такой, черт подери?

 – Меня зовут Кроуэлл. Айзек Кроуэлл.

 – Ах, да… Я был еще ребенком, когда вы приезжали сюда в прошлый раз. Сейчас мы наведем порядок.

 Он поднял мегафон и закричал по–бруухиански (в неформальном ключе):

 – Ваше настроение портит мне настроение, замедляет продвижение этой очереди и к «тихому миру» приближение! – Шум стих и сменился негромким бормотанием.

 – Видите, я читал вашу книгу, – человек продолжал водить вдоль тела бруухианина поблескивающим металлическим щупом.

 – Это диагностическая машина? – спросил Кроуэлл, указав на прикрепленную к поясу человека ничем не примечательную черную коробку, соединенную со щупом проводом.

 – Да. Она выясняет, все ли в порядке у этой зверюги, и сообщает свое мнение доктору Штрукхаймеру. – Он шлепнул бруухианина по плечу, и «зверюга» резво помчался в шахту.

 Подошел следующий туземец и поднял ногу, согнув ее в колене самым противоестественным образом.

 – Здесь еще и встроенный микрофон, – сказал человек в комбинезоне, вглядываясь в номер, вытатуированный на ноге бруухианина. Он медленно, отчетливым голосом прочитал номер для компьютера и стал методично водить щупом над коричневой шерстью туземца.

 – Не представляю, чтобы кто–то удрал с этой планеты, а потом захотел сюда вернуться. Сколько вам заплатили?

 – Собственно говоря, готовится к выходу в свет новое издание моей книги. Издатель захотел, чтобы я освежил материал.

 Человек пожал плечами:

 – Что ж… Если обратный билет в кармане, то, конечно, здесь пожить можно. Хотите спуститься в шахту? Тогда вперед. Но внизу глядите в оба – они носятся там как угорелые. Держитесь подальше от подъемника, и, если повезет, вас не затопчут.

 – Спасибо.

 Кроуэлл пришел по коридору и увидел впереди крохотную открытую клеть подъемника. Внутри уже нетерпеливо пританцовывал бруухианин. Над подъемником висела табличка: «Спускаться в одиночку категорически воспрещено». Бруухиане не знают письменности, но этот инвалид, очевидно, знаком с правилами. Как только Кроуэлл пристегнулся, туземец нажал на большую красную кнопку, и клеть полетела вниз.

 Кроуэлл судорожно вцепился в поручни, а Отто бесстрастно вел счет секундам. Через двадцать две секунды врубились репульсоры, и машина, сжатая силами отталкивания, остановилась. Даже с поправкой на сопротивление воздуха клеть ушла в глубь планеты, вероятно, более чем на километр.

 Внизу было очень темно, но бруухианам и не нужно столько света, сколько землянам. Туземец вышел из клети, задев Кроуэлла плечом. Судя по звукам, вокруг кипела активная деятельность, но Кроуэлл ничего не видел.

 – А, Айзек, – раздался человеческий голос в трех–четырех метрах от него. – Нет чтобы предупредить меня о своем приходе.

 Во тьме вспыхнул фонарь, и луч его, подпрыгнув, остановился на Кроуэлле.

 – Ну–ка, наденьте вот это. – Штрукхаймер передал ему защитные очки, оказавшиеся прибором ночного видения.

 Кроуэлл повиновался, и внутренность шахты появилась перед его глазами: видеоизображение было окрашено в привычные серо–зеленые тона.

 – Да, действительно много перемен, – сказал Кроуэлл.

 – Почему так темно?

 – Они сами попросили. Говорят, при свете их движения замедляются.

 – Боже милосердный! – Кроуэлл в изумлении взирал на лихорадочную суматоху вокруг. – На них глядеть–то и то устанешь.

 Шахта представляла собой что–то вроде квадратной пещеры размером с большой зал. Около полусотни бруухиан, работая парами, врубались в три стены с помощью виброкирок и лопат. На каждую пару полагалась одна тачка. Как только она наполнялась, суетливый бруухианин, стоявший рядом, хватал ее, взлетал по склону к четвертой стене, где стояли Кроуэлл и Штрукхаймер, и вываливал руду на конвейер, который выносил ее на поверхность. Потом туземец возвращался, забирал у своего товарища лопату, тот хватался за виброкирку, а третий, лишенный кирки, начинал дергаться у тачки.

 Среди этой толчеи сновал взад–вперед маленький бруухианин и, поминутно уворачиваясь от столкновений, разбрасывал по влажному полу пещеры смесь песка и опилок. Во всем ощущался какой–то сумасбродный порядок, словно детвора затеяла сложную игру, напоминавшую одновременно салочки, прятки и эстафетный бег.

 – Знаете, – сказал Кроуэлл, – по мнению Вилли Нормана, снижение продолжительности жизни вызвано перенапряжением. Глядя на этот бедлам, я склонен с ним согласиться.

 – Действительно, в шахте они трудятся как нигде. Особенно с тех пор, как мы выключили свет. Но я добился сокращения рабочего дня, чтобы хоть как–то скомпенсировать возросшую активность. Сколько часов в день они работали, когда вы изучали их в прошлый раз?

 – Кажется, одиннадцать–двенадцать часов.

 – А сейчас – шесть с половиной.

 – Серьезно? У вас такая власть над Компанией?

 – Теоретически – да. По идее, они должны отдавать честь при моем появлении, поскольку концессию не закрывают только с молчаливого попустительства конфедеративной Комиссии здравоохранения, а я – ее единственный представитель. Но я не перегибаю палку. В сущности, я зависимый человек. Все в руках у Компании – людские ресурсы, энергия и вода, снабжение, почта… У нас сердечные отношения. Компания прекрасно знает, что, допусти она ошибку, тут же найдутся пять–шесть других концернов, готовых перехватить контракт. Поэтому и с аборигенами она обращается неплохо. Кроме того, если мыслить категориями производительности труда, то Компания ничего не потеряла, даже наоборот. В каждый данный момент Компания имеет право эксплуатировать только одну шахту. Туземцы трудятся в две смены, перехлестов нет, и в действительности суточное время работы шахты больше, чем раньше. Общая выработка намного выше по сравнению с прошлыми временами.

 – Любопытно. («Добро пожаловать в список подозреваемых, Уолдо!»)Выходит, они работают меньше, чем раньше, когда средняя продолжительность их жизни была выше?

 Уолдо рассмеялся:

 – Догадываюсь, о чем вы думаете. Нет, вырождение в результате плохого питания здесь ни при чем. Это обнаружилось бы в лабораторных тестах. К тому же в шахте бруухиан сейчас работает меньше, зато в деревне полно ремесленников. Кстати, вы деревню и не узнаете. Небоскребы и…

 – Небоскребы?!

 – Ну, мы их так называем. Это дома из соломы и глины в два, иногда в три этажа. Очередная загадка… В распоряжении бруухиан вся планета, они могут строиться сколь угодно широко. Но откуда–то взялась эта идея расти вверх, а не вширь. И ведь трудно им приходится: небоскребы–мазанки порой не выдерживают напряжений. Теперь, строя дома, туземцы армируют их железным деревом. Это практически деревянные сооружения, обмазанные глиной…

 Послушайте, а может, вамудастся выяснить, почему они так поступают? Здесь никто не смог добиться от туземцев прямого ответа. А вы владеете диалектом лучше любого из нас. Кроме того, вы для аборигенов что–то вроде народного героя, хотя не думаю, что кто–нибудь из патриархов дожил до нынешних времен с момента вашего отъезда. Они знают, что вы вызвали перемены в их жизни. И очень благодарны вам.

 В шахте было сыро и холодно. Кроуэлл поежился.

 – За то, что приблизил их к «тихому миру», – резко сказал он.

 Уолдо промолчал.

 Раздался грохот, позади них остановилась клеть.

 – Привет, босс. Привет, доктор Кроуэлл. Я привез тварям мясо. Что, выключаем?

 Уолдо взглянул на часы:

 – Конечно. Давай.

 Помощник щелкнул выключателем, укрепленным в нише подъемника, и пение виброкирок смолкло. Какое–то время еще раздавался дробный лязг – рабочие пытались долбить руду, несмотря на отсутствие напряжения в сети. Затем – по одному, по двое – они выстроились в очередь у подъемника. Помощник раздал всем по мясофрукту, и туземцы понесли их на рабочие места. Члены каждой бригады садились в свой кружок на корточки, бруухиане жевали и переговаривались, тихо похрюкивая.

 – Мы здесь лишние, – сказал Уолдо. – Хотите взглянуть на деревню?

 – Было бы чудесно. Только позвольте я зайду к себе за блокнотом и камерой.

 – А для начала заскочим в лабораторию и перехватим по бутылочке пива. Наверху жарко.

 7

 Солнце палило немилосердно. Тележка, развернувшись, остановилась на окраине деревни, и ветерок от движения, скрадывавший жару, прекратился.

 Кроуэлл вытер с лица пот и запекшуюся пыль и последним могучим глотком осушил бутылку.

 – Что делать с посудой?

 – О, просто оставьте бутылки в тележке. Этот парень как раз и есть мой пивовар. Он сгрузит их у лаборатории.

 – Господи, как жарко. – Кроуэлл тяжело ступил на землю.

 Уолдо прищурился на солнце:

 – Через пару часов будет полегче. Давайте отыщем тень.

 – Идет.

 Они прошли под деревенскими воротами и зашагали по тропинке. Кроме зарослей травы высотой больше человеческого роста, окружавших деревню полукилометровым кольцом, ничего не было видно. Повозки не могли подъезжать ближе из–за пасущихся здесь игривых млекорептилий.

 Однако на людей эти животные, казалось, не обращали никакого внимания. Кроуэлл и Штрукхаймер увидели несколько экземпляров. Они мирно жевали траву, следя за пришельцами стебельчатыми глазами. Половина длины тела этих трехметровых чудовищ приходилась на неурожайные хвост и шею. Но со спин свисали бусы мясофруктов, составляющих основу питания бруухиан. Каждая самка (самцов вскоре после рождения отправляли на волю и впускали на территорию деревни только на период случки) давала за сезон около тридцати килограммов мясофруктов. Каждая семья бруухиан держала трех–четырех млекорептилий. Уход за скотом и сбор урожая были главным занятием женщин.

 Млекорептилии служили для бруухиан не просто источником еды и слыли не просто домашними животными. Собственно, они считались низшими членами семьи. Это были как бы «граждане второго сорта», потому что млекорептилии не умели говорить и, что еще важнее, не стремились в «тихий мир» – они просто–напросто умирали. Однако бруухиане не ели мяса умерших рептилий. Их торжественно хоронили и горько оплакивали.

 Навстречу землянам по тропе двигался, переваливаясь, туземец. Однако шел он гораздо медленнее, чем те, которых Кроуэлл наблюдал в поселке Компании. В нескольких шагах от гостей бруухианин остановился и обратился к ним в неформальном ключе:

 – Ты – Кроуэлл–кто–шутит, а ты —

 Штрукхаймер–кто–медлит.

 Я – молодой по имени Балуурн.

 Послан сопровождать вас.

 Завершив свою короткую речь, маленький бруухианин двинулся следом за людьми, стараясь идти в ногу с Кроуэллом.

 – Я его знаю, – сказал Штрукхаймер. – Он немного обучался английскому. Когда–то был моим переводчиком.

 – Верно, – изрыгнуло существо. Его речь была странной карикатурой на человеческий язык. – Все время в… ясли… я слушаю ленты… ты–Кроуэлл оставлять.

 Кроуэлл был поражен. Он заговорил, с трудом составляя фразы в неформальном ключе:

 – Ясли существуют для обучения

 ритуалам жизни и тихого мира.

 Неужели ты отказался от учения предков,

 познавая язык людей?

 – Священник снизошел ко мне —

 моя душа идет особым путем в «тихий мир» —

 и передал мою роль наимладшего

 одному из моих братьев,

 чтобы время мое и ум мой можно было

 использовать для постижения

 пути и языка людей.

 – Что все это значит? – спросил Штрукхаймер.

 – Очевидно, большую часть своего Года Постижения он потратил на изучение английского. По его словам, священник устроил ему что–то вроде освобождения от обета познавать общественные ритуалы. Обычно они весь год занимаются именно этим…

 – Что означает «осо–бо–жени–ото–бета»?

 – Это все равно что «разрешение», Балуурн. Разрешение священника, – пояснил Штрукхаймер.

 – Хорошо. Священник был «осо–бо–жени–ото–бета», и я теперь нет–похож братья.

 – Ты говоришь по–английски очень хорошо, Балуурн, – сказал Кроуэлл. – Я изучал ваш язык десять лет и тем не менее не могу говорить на нем так свободно, как ты на моем.

 Балуурн склонил голову:

 – Штрукхаймер–кто–медлит говорит, люди нет–похож бруухиане. Люди учатся всю долгую жизнь, нет один год. Наверное, потому, что бруухиане быстрее идти в тихий мир.

 Трава поредела, и их глазам открылась деревня. Кроуэлл сразу увидел то, о чем говорил Штрукхаймер: только половина строений имела привычный вид асимметричных мазанок. Все новые постройки были почти строго прямоугольные и возносились на десятиметровую высоту.

 – Балуурн, почему твой народ перестал строить по–старому?

 Туземец вперил взгляд в землю и, казалось, все внимание сосредоточил на том, чтобы не опередить людей.

 – Этоново–тип… новая часть ритуала живущих. Оставить тихих ближе к земле. Проходить мимо много раз каждый день. Жить наверху, чтобы проходить мимо тихих много раз. Говорить с тихими, тихие знают больше, тихие счастливее и более полезны.

 – Думаю, в этом есть смысл, – серьезно сказал Штрукхаймер. – Нельзя ожидать от тихих, что они будут знать все, что происходит, если их держать взаперти в задней комнате.

 – О, нет взаперти. Взаперти – слово людей, не бруухиан. Но ты правый, тихие более полезны.

 Кроуэлл ощупал пальцами маленькую камеру, прикрепленную к поясу. Это могло проверить одну из его идей.

 – Я думал, что тихих нельзя передвигать. Если передвинешь – надо начинать новую семью.

 – Что верно, то верно. Новый дом строить вокруг старого дома. Снимать старую крышу, оставить дырку в полу дома живых, купить веревку магазин Компании, проходить мимо тихих вверх и вниз много раз каждый день.

 – Ясно. – Кроуэлл отцепил камеру от пояса и снял несколько строений. Затем быстро охарактеризовал каждый кадр, нацарапав несколько строчек в блокноте. – Ага, защитная окраска…

 – По каким–то причинам они стремятся к расширению семьи, – сказал Уолдо. – Раньше, когда им становилось слишком уж тесно, они делили тихих и начинали создавать новые семьи на окраине деревни.

 Мимо прошла бруухианка, ведя на поводу двух покорных млекорептилий. Свежие капли липкой коричневой слизи на спинах свидетельствовали, что мясофрукты были срезаны совсем недавно. Кроуэлл щелкнул камерой.

 – Расширение семей. Может быть, может быть… – сказал он. – Но то, что они строят вверх, а не вширь, говорит также о сохранении пастбищ. Видимо, это имеет важное значение.

 (Пока Штрукхаймер с Кроуэллом обменивались репликами, Балуурн молчал. Уж он–то знал, почему его сородичи ведут строительство вверх, а не вширь, он только что объяснил это. То было новой частью ритуала живущих.)

 – Кроуэлл–кто–шутит…

 – Да, Балуурн?

 – Одна семья просила тебя навестить. Старая, очень старая женщина помнит тебя. Хочет говорить с тобой перед «тихий мир». Очень скоро.

 – Странно… Я спрашивал, есть ли среди них кто–нибудь, кто помнит вас, – удивился Штрукхаймер. – И мне ответили, что все те уже в «тихом мире».

 Кроуэлл улыбнулся:

 – Вы, вероятно, говорили в формальном ключе?

 – Конечно. Кому по силам неформальный?

 – Тогда вас, очевидно, неправильно поняли. О женщинах трудно говорить в формальном ключе. Здесь требуются определенные парафразы. Они решили, что вы спрашиваете, живы ли еще мужчины,которые помнят меня.

 – Кроуэлл–кто–шутит прав. Штрукхаймер–кто–медлит должен был позвать меня, – вмешался Балуурн. – Вся деревня знает старую Шуурну.

 – Что же, пошли навестим ее. Это может оказаться любопытным.

 Дом Шуурны принадлежал к числу новых «небоскребов». Двое землян и бруухианин по одному протиснулись в узкую дверь.

 Эта комната была не для тех, кто страдает клаустрофобией. От пола до потолка ее занимала старая хижина. Между старой и новой дверями оставалось меньше метра свободного пространства. Было темно и сыро, пахло плесенью.

 Балуурн прокричал ритуальную фразу вхождения. Наверху кто–то откликнулся. Они вошли в старую хижину. Их окружали десятки стоящих вертикально мумий – семейные «тихие». Глаза трупов бесстрастно взирали на пришельцев. Балуурн прошептал что–то в благочестивом ключе – слишком быстро, чтобы Кроуэлл разобрал фразу, – и сказал:

 – Я иду вверх первый смотрю Шуурна готова говорить Кроуэлл–кто–шутит.

 Балуурн быстро вскарабкался по веревке, отчего его сходство с обезьяной только увеличилось.

 – Надеюсь, канат выдержит меня, – пробормотал Кроуэлл, принимая гравитол.

 Он спрятал коробочку с пилюлями и вытащил из кармана еще что–то. Не спуская глаз с отверстия в потолке, он бочком скользнул к одному из «тихих», подпиравших стену поблизости.

 – Что вы делаете, Айзек?

 – Секундочку, – прошептал Кроуэлл, шаря позади «тихого». Он вернулся и передал Уолдо маленький пластиковый конверт. Потом засунул в карман небольшой вибронож.

 – Соскоб с плеча, – прошептал он.

 Уолдо округлил глаза:

 – Да знаете ли вы…

 Балуурн скользнул по веревке вниз. За ним последовали еще двое бруухиан.

 – Шуурна хочет говорить Кроуэлл–кто–шутит одна.

 – Ну что же, я готов, – сказал Кроуэлл. – Если только мне удастся взобраться по веревке.

 Он хорошенько ухватился и, поднатужась, полез вверх, пропустив свободный конец каната между ногами. Дополнительная доза гравитола должна была облегчить задачу, но все же поднимался он, злясь и невнятно ругаясь, очень медленно.

 Шуурна лежала на плетеной циновке. Она была самой старой бруухианкой из всех, кого Кроуэлл когда–либо встречал. Пожелтевшие волосы облезали клочьями, глаза были затуманены слепотой, сморщенные высохшие соски свисали серыми складками плоти.

 Слабым голосом она заговорила в неформальном ключе:

 – Кроуэлл–кто–шутит.

 Я знала тебя в мой Год Постижения,

 и я помню тебя лучше, чем собственных детей.

 Ты ходишь теперь по–другому,

 твои шаги – шаги молодого человека.

 Этого Кроуэлл не ожидал.

 – Время было более милостиво ко мне, чем к тебе,

 Шуурна, ожидающая перехода в тихий мир.

 Но эта видимая молодость —

 от травы,

 которую дал мне доктор, чтобы

 придать мне силы молодого человека.

 – Мои больше–глазы потемнели,

 но мои много–глазы говорят мне,

 что ты стал выше на два зернышка.

 – Кроуэлл–кто–шутит, – заговорил старший, – чем ты был век моей жизни назад.

 – Это так. Такое бывает,

 случается с человеком, когда он стареет.

 (Человеку можно добавить несколько сантиметров пластиплоти, но снять их на время уже невозможно).

 Воцарилось долгое молчание, которое в человеческом обществе сочли бы щекотливым.

 – Шуурна,

 имеешь ли ты что–нибудь

 сказать мне или спросить у меня?

 Снова долгая пауза.

 – Нет.

 Ты, кто выглядит как Кроуэлл–кто–шутит,

 я ждала увидеть тебя,

 но теперь ты не здесь.

 Я не могу больше ждать,

 я готова к тихому миру.

 Пожалуйста, призовой наимладшего и нового

 наистаршего.

 Кроуэлл подошел к веревке:

 – Балуурн!

 – Шуурна готова… перейти в «тихий мир». Ты можешь найти наимладшего и наистаршего?

 Двое, спустившиеся следом за Балуурном, мигом поднялись по веревке. Они прошли мимо Кроуэлла и остановились перед Шуурной. Кроуэлл полез было вниз.

 – Кроуэлл–кто–шутит, – заговорил старший, —

 не поможешь ли ты нам

 снести вниз эту радостную ношу?

 Я слишком стар, а этот слишком мал,

 чтобы доставить Шуурну

 вниз и воссоединить с другими тихими.

 С другимитихими? Кроуэлл подошел к трем бруухианам, наклонился и дотронулся до руки Шуурны. Она была твердой и неподатливой, как дерево.

 – Старший семьи Шуурны, я не понимаю.

 Я считал, что никто из людей не вправе присутствовать

 на ритуале перехода в тихий мир.

 Старик кивнул в той самой обезоруживающей манере – совсем по–человечески.

 – Так было,

 но нет–давно назад,

 священники сказали нам об изменении.

 По моим жалким сведениям,

 ты всего лишь второй из людей,

 кто удостоился.

 Кроуэлл без церемонии поднял тело Шуурны, обхватив ее бедра и негнущиеся руки.

 – Кому еще из людей

 такая выпала честь?

 Старик повернулся спиной к Кроуэллу и последовал за молодым. Тот уже устремился к веревке.

 – Я там не был,

 но мне сказали,

 то был Малатеста–высочайший.

 Порфири Малатеста! Последний управляющий рудником, первый из исчезнувших.

 Веревка была продета сквозь железное кольцо (тоже купленное в магазине Компании) и обычно свисала, удерживаемая палкой, которая привязана к концу. Кроуэлл поставил труп Шуурны на ноги, придерживая, чтобы он не упал, а старик пропустил веревку под руками покойницы, захлестнув ее таким образом, что получился почти профессиональный морской двойной узел. Они спустили тело Балуурну, который развязал веревку, и, балансируя одной рукой, выбрал слабину, так что канат снова повис в изначальном положении. Затем двое бруухиан скользнули на руках вниз, а следом спустился и Кроуэлл, чувствуя себя далеко не так уверенно.

 Во время всей процедуры Уолдо Штрукхаймер с потерянным видом стоял в стороне. Старик обратился к Кроуэллу и неформальном ключе, а когда Кроуэлл ответил, Уолдо угадал, что он вежливо от чего–то отказался.

 – Э–э… что все это значит?

 – Нас пригласили на поминки… Вы понимаете, будут перечислять все добрые дела, которые старушка сотворила за свою долгую жизнь, потом попросят посоветовать, куда лучше прислонить тело. Я сказал – нет, большое спасибо. Эта церемония будет тянуться целый день, а у меня назначена встреча. К тому же у меня всегда было ощущение, что присутствие людей на таких праздниках – в тягость. Но бруухиане не могут поступить иначе, потому что у них положено приглашать всех, кто оказался поблизости в момент «перехода».

 – Ну да, а уж мы так поблизости – ближе не бывает. Рад, что вы не приняли приглашение, – меня уже мутит от всех этих дел.

 – Что же, мы вольны уйти в любое время. Разумеется. Балуурн остается.

 – Пойдемте…

 Солнце по–прежнему пылало над головой, когда они вышли из хижины. Все приключение едва ли заняло больше получаса. Они не прошли по пыльной дороге и десяти метров, как Уолдо хрипло зашептал:

 – Тот соскоб, который вы мне дали… Почему вы думаете, что они не обнаружат вашего святотатства?

 – Черт возьми, не будьте таким уж конспиратором! Говорите нормально. Мы же обыкновенные туристы, правильно? Для того чтобы увидеть надрез, который я сделал, понадобится лупа. К тому же я ковырнул один из наименее доступных трупов – тот, что у самой стены. Пока у них действует табу на перемещение мумий, мы в безопасности.

 – Ну что ж, должен признать, это редкая удача. Может быть, теперь мы наконец выясним, каким образом… Послушайте, вы же были там, когда женщина умерла! Вы что–нибудь видели?

 Уставившись в землю, Кроуэлл сделал несколько шагов и только потом ответил:

 – Я уже начал было спускаться, хотел незаметно улизнуть, будучи в полной уверенности, что мое присутствие нежелательно. А они просто подошли к ней, взглянули и… сказали, что все кончено. Каким бы способом они ни бальзамировали, они должны начать процедуру, пока тело еще не остыло.

 Кроуэлл передернулся, несмотря на жару:

 – А они к ней даже не притронулись.

 8

 Кроуэлл умышленно пренебрег советом доктора Нормана и условился о встрече с послом в конце дня. Он надеялся, что к этому времени дипломат будет уже изрядно пьян.

 Ему открыл поразительно красивый человек – аристократические черты лица, седые волосы, ниспадающие на широкие плечи.

 – Посол Фиц–Джонс?

 – Да… О, вы, должно быть, доктор Кроуэлл? Входите, входите…

 Впечатления сильно пьяного человека он не производил.

 Кроуэлл очутился в изысканно обставленной комнате. Часть мозга, принадлежавшая Отто, тут же определила стиль: американский провинциальный, конец двадцатого века. Если даже это подделка – все равно: одни только транспортные расходы страшно было вообразить.

 Фиц–Джонс указал на бесформенное кожаное кресло, и Кроуэлл позволил мягкой обивке поглотить его тело.

 – Разрешите налить вам чего–нибудь. Выбирайте: бренди с водой, бренди с содовой, бренди с соком, бренди со льдом, бренди с бренди или, может быть, – Фиц–Джонс заговорщически подмигнул, – немного бургундского, «Шато–де–Ротшильд» 23–го года?

 – Бог мой! – Даже Кроуэлл знал, что собой представляет вино этого урожая.

 – Каким–то образом, видимо по ошибке, сюда забросили небольшой бочонок вместо ящика с иммиграционными бланками, в которых мы так сильно нуждаемся. – Фиц–Джонс сокрушенно покачал головой. – Такие вещи неизбежно распутствуют… ик, простите… сопутствуют нашим попыткам действовать в рамках межзвездного бюрократического порядка. Мы учимся приспосабливаться…

 Кроуэлл пересмотрел свое прежнее мнение. Судя по всему, Фиц–Джонс «приспосабливался» уже целый день.

 – Великолепно!

 Он наблюдал, как осторожно передвигает ноги посол, и поражался способности человеческого организма сопротивляться апробированным токсинам.

 Фиц–Джонс вернулся с двумя высокими стаканами для виски, наполненными вином густого красного цвета.

 – Разумеется, подходящей посуды взять негде. Впрочем, эта тоже сойдет. Вы знаете, вино двадцать третьего года не очень хорошо переносит транспортировку… И не может долго стоять. Надо выпить его как можно быстрее.

 На вкус Кроуэлла вино было отменное, но Отто сразу понял, что оно слегка подпорчено. Варварское обращение с лучшим вином столетия!

 Фиц–Джонс сделал маленький деликатный глоток, который совершенно непостижимым образом убавил вино в стакане сантиметра на два.

 – Вы хотели меня видеть по какому–то конкретному поводу? Нет, не подумайте, что я не могу оценить достойного собеседника, когда мне выпадает такой случай…

 – Скажем так: мне хотелось встретиться с кем–нибудь, кто не работал бы на Компанию. Мне нужен взгляд стороннего наблюдателя на то, что здесь происходило за последние десять лет. А произошло немало, насколько я понимаю…

 Фиц–Джонс экспансивно взмахнул рукой – еще миллиметр, и вино расплескалось бы. Отто оценил многолетние упражнения, позволившие довести этот трюк до совершенства.

 – Не совсем, не совсем… Впрочем, если бы не последний год, тогда конечно… До поры до времени здесь царила повседневная скучная рутина… Жизнь в этом, извините за выражение, мирке шла своим чередом. Вообразите, все здесь трудились в поте лица своего, а мне было совершенно нечего делать. Знай отсылай пустопорожние отчеты два раза в год.

 И вдруг начались исчезновения. Управляющий Малатеста был официальным главой планеты, титулованным правителем! Вы только вообразите, сколько на меня свалилось всяких бумаг. Каждый день я сидел на субпространственной связи часами, и наконец… Скажите, доктор Кроуэлл, вы умеете хранить секреты?

 – Полагаю, как и любой другой человек.

 – Ну да… Впрочем, это уже не секрет, с тех пор как доктор – доктор Норман – все вычислил. Вероятно, в Компании это известно всем и каждому. Словом, я переговорил с высшими чиновниками Конфедерации на Земле, и там решили послать сюда парочку следователей. Ну, те явились – блестяще разыграли роли двух ученых парней, – и только начали что–то здесь вынюхивать, как… тоже исчезли.

 – Два геолога?

 – Совершенно верно. И что бы вы думали? Раз исчезают два их человека, значит, по идее, Конфедерация должна выслать сюда целую армию, чтобы разобраться, что же здесь происходит. Но нет! Я наконец добрался до какого–то там заместителя секретаря, и он мне говорит: мы, мол, не можем терять людей из–за ваших «мелких интриг» на Бруухе.

 – Странно.

 Первым пунктом в единственном донесении, которое отправили агенты, значилось предупреждение о ненадежности посла.

 – То–то и оно. Поэтому я не думаю, что с агентами случилось то же, что с Малатестой… э–э… что они мертвы. Должно быть, у них был припрятан где–то неподалеку небольшой корабль, и когда они выяснили, что хотели, то попросту улетели. Черт подери! И знаете, что самое досадное? Мы до сих пор не имеем ни малейшего понятия, что случилось с Малатестой. Между тем они – я уверен – все выяснили.

 «Очень похоже на то, что они и впрямь–таки все выяснили»,– подумал Отто.

 – А разве не могла Конфедерация прислать новых агентов и ничего вам не сообщить?

 – Исключено. Это – нарушение законов Конфедерации. Я единственный федеральный чин на этой планете. Меня обязаны уведомлять обо всем. Кроме того, с тех пор как агенты исчезли, здесь появилось всего два новых человека. Один – помощник доктора Штрукхаймера; я уже положил на него глаз. Думаю, он тот, за кого себя выдает, – кстати, туповатый парень. Второй новичок – это, разумеется, вы.

 Кроуэлл захихикал.

 – Ха, воображаю себя шпионом! В таком случае вы, наверное, частенько будете ублажать меня вином?

 Фиц–Джонс улыбнулся, но глаза его оставались холодными:

 – Конечно! Я же сказал, что его нельзя долго хранить… Строго между нами, я жду, что новый агент объявится со дня на день. Неважно, сообщат мне об этом или нет. Им может быть кто угодно. Вы слышали о кальке личности?

 – Оборотни? – Кроуэлл повторил словечко доктора Нормана.

 – Совершенно верно. Они могут снять копию с кого угодно. По крайней мере с любого, кого в состоянии умыкнуть и держать взаперти месяц. – Фиц–Джонс допил последние капли вина. – Конечно, такая выдающаяся личность, не побоюсь сказать, такой видный человек, как вы, вне подозрений. Слишком много людей заметили бы ваше отсутствие… – Но в глазах посла Отто снова прочитал: он лжет, он подозревает.

 Фиц–Джонс выпростал себя из кресла:

 – Давайте–ка я плесну вам свеженького. Он вернулся с двумя полными стаканами.

 – Спасибо. Уф–ф–ф, пора принимать пандроксин. – Кроуэлл достал из кармана коробочку и запил вином две таблетки. Одна была гравитол, вторая – ингибитор алкоголя.

 – А–а, слабое средство. Вы здесь пробудете какое–то время? Не лучше ли принимать гравитол?

 – Нет. Разумеется, я просил, чтобы мне его выписали. Но доктор сказал, что я слишком стар и слишком толст.

 «Насколько опасен этот утонченный пьяница?»

 – У вас есть какая–нибудь версия насчет Малатесты?

 Фиц–Джонс пожал плечами и повторил свой трюк со стаканом.

 – Даже не знаю, что и сказать. Правда, в одном я уверен. Этот вздор о том, что во всем виноваты якобы твари, – просто куча… ик, простите… куча дерьма.

 – Согласен. Бруухиане органически не способны на насилие.

 – Дело не только в этом. Малатеста ходил у них в любимчиках. Он даже весьма неплохо выучил их язык. Они приняли его в одну из семей, и он стал почетным бруухианином.

 – Я не знал об этом.

 – О, он посещал множество туземных сборищ. При синклите священнослужителей он стал даже чем–то вроде советника.

 – Да–а, – задумался Кроуэлл. – Сегодня я узнал, что Малатеста присутствовал на одном из ритуалов перехода в «тихий мир».

 – Это когда они бальзамируют своих несчастных сородичей? Гм. Я не знал об этом. Интересно, почему же Малатеста никому ничего не сказал? Штрукхаймер стал бы его другом до гробовой доски.

 – Ну хорошо. Как вы говорите, бруухиане решительно не могли уничтожить Малатесту. Значит, это либо несчастный случай, либо убийство. Полагаю, что агенты расследовали обе возможности.

 – По–видимому. Такое впечатление, будто они только и делали, что шарили по пыльным ямам. Для видимости брали образцы, а на самом деле искали тело.

 Мне кажется, что подозреваемый номер один – это Киндл, новый управляющий. Но с другой стороны, он никогда не стремился к этому посту: работы в два раза больше, а прибавка к жалованью – грошовая. Помимо прочего, его очень беспокоит, как бы то, что произошло с Малатестой, не случилось с ним самим.

 – Вы его хорошо знаете?

 «Осторожнее. Я становлюсь чересчур любознательным».

 – О–о, довольно хорошо. Когда я занимал пост на Ламарре, Киндл состоял там на государственной гражданской службе. У него был большой пакет акций Компании, поэтому когда на Бруухе открылась должность помощника управляющего, он тут же перебрался сюда и принял дела. Меня перевели на Бруух всего лишь годом позже, так что мы встретились так, словно и не расставались.

 «Пора менять тему разговора».

 – Ламарр… Я, конечно же, слышал об этой планете, но никогда там не был.

 – Прекрасный мир… – Фиц–Джонс решил было снова показать свой трюк со стаканом, но вовремя удержался. – Особенно если сравнить со здешним запустением.

 Они беседовали на эту и прочие безобидные темы еще около часа.

 Кроуэлл подавил зевок:

 – Пора идти. Извините, я такой кислый собеседник… Но я действительно очень быстро устаю в этом тяготении.

 – О–о, это вы извините, что я такой невнимательный хозяин. Знаю–знаю, иногда я бываю невыносимо скучен.

 Фиц–Джонс помог Кроуэллу подняться:

 – Боюсь, что в это время суток вам будет трудно поймать таксирикшу.

 – Ничего, ничего… Здесь несколько кварталов, я могу и прогуляться.

 Они обменялись любезностями, и Кроуэлл удалился, весьма правдоподобно пошатываясь.

 9

 В его комнате кто–то учинил обыск. «Любительская работа, – отметил Кроуэлл. – Вероятно, дело рук помощника Фиц–Джонса». Сыщик не заметил ни волосков, налепленных на дверцу стенного шкафа и на крышку чемодана, ни даже карандаша, подпиравшего входную дверь. Кроуэлл вздохнул. Отто заслуживал большего.

 Во всяком случае, в самой комнате никаких улик против него не было. Кроуэлл вышел из дома, зашел в уборную на дворе и накинул крючок. Стараясь не обращать внимания на запах, он вытащил из кармана ручку и отвинтил колпачок. Теперь «ручка» испускала невидимый луч ультрафиолетового света. Кроуэлл вытряхнул из колпачка контактную линзу и вставил ее в левый глаз. С помощью линзы он мог видеть в темноте весьма неплохо, хотя и для земных светоусилителей, и для инфракрасных «многоглаз» бруухиан здесь был беспросветный мрак.

 Волосок, прилепленный поперек расшатанной доски, был на месте. Кроуэлл приподнял доску и извлек контейнер, который ранее составлял второе дно чемодана. Он вытащил из него несколько предметов, положил контейнер на место и снова примазал волосок, зафиксировав в памяти его положение.

 В полночь уличные фонари погасли. Кроуэлл надел очки ночного видения, которые заранее купил в магазине Компании, и зашагал в сторону главного склада, располагавшегося в километре от его постоя. По дороге он никого не встретил.

 Зная, что у любого сторожа тоже есть ночные очки, Кроуэлл подошел к складу по параллельной улице и, не доходя квартала, тихонько уселся за углом одного из зданий. В течение получаса он наблюдал за входом.

 Убедившись, к своему удовлетворению, что склад никем не охраняется, Кроуэлл пересек площадь, подошел ко входу и изучил замок. Это был простой висячий замок с магнитным кодом, и он легко отомкнул его с помощью десенсибилизатора и набора отмычек.

 Когда он закрыл за собой дверь, уровень освещенности упал ниже порога чувствительности ночных очков, и Кроуэллу вновь пришлось прибегнуть к ультрафиолетовой «ручке». Она предназначалась для ювелирной работы, но Кроуэлл рассчитывал на ее помощь и в данной ситуации. Направив луч в пол, он видел у своих ног яркую точку, окруженную слабым пятном света приблизительно метрового диаметра. Конечно, общего вида склада Кроуэлл представить не мог. Все, что удавалось различить, – это смутные очертания множества ящиков, составленных в штабеля. Он не искал чего–то конкретного и, в сущности, не возлагал на свою ночную экспедицию особых надежд. Кроуэлл просто выполнял один из пунктов намеченного плана – такой же обязательный, как посещение рудника. Он очень хотел бы побывать в шахте без провожатых – когда она будет совершенно пуста.

 Около часа Кроуэлл бродил по складу, отмечая множество бесполезных деталей. В дальнем конце помещения он обнаружил незапертую дверь. «Поскольку она открыта,– подумал Отто, – то вряд ли там есть что–то такое, что заслуживало бы утайки».Тем не менее для очистки совести он зашел внутрь.

 Вдоль одной из стен тянулся широкий желоб. На поверку оказалось, что он наполнен смесью песка и опилок – скорее всего, опилок железного дерева. У противоположной стены возвышалась гора пластиковых мешков, набитых той же смесью. В дальнем конце комнаты стояли большой таз и две огромные бадьи. На полке над тазом выстроились несколько жестянок размером с поллитровые банки из–под краски. Очевидно, в этом помещении готовили ту самую смесь, которой посыпали мокрый пол в шахте, чтобы бруухиане не падали.

 Кроуэлл внимательно осмотрел таз, но не обнаружил ничего необычного. На жестянках неумелыми буквами было выведено: «АНТИСЕПТИК». Он взял одну из банок и потряс: она была на три четверти наполнена каким–то порошком. Он осветил дно и крышку жестянки, и на крышке проступила слабая надпись: «Нитрат висмута кристаллический. К. Я.[2] 0,5 кг».

 От удивления Кроуэлл едва не выронил банку. Очевидно, первоначальную надпись стерли, но следы ее остались видимы в ультрафиолете. Он поставил банку на место и уселся на землю, опершись спиной на таз. Вот оно что. Это объясняло и сокращение продолжительности жизни туземцев, и их бешенную активность в шахте. Висмут был для них сильным возбуждающим средством, он ввергал рабочих в состояние эйфории и к тому же обладал свойствами кумулятивного яда. Должно быть, он впитывался в организм через подошвы ног.

 Итак, чьих рук это дело? Рабочие, которые подмешивали нитрат висмута в смесь из песка и опилок, вряд ли знали, в чем тут секрет, иначе зачем тогда заново надписывать банки? Может быть, кто–то подделывал жестянки еще до отправки сюда? Похоже на то, ибо о подозрении на висмут знали все. Надо поговорить с Джонатоном Линдэмом, новым начальником отдела импорта.

 Снаружи было все так же темно, как и в тот момент, когда Кроуэлл открыл склад. Он защелкнул висячий замок и с облегчением стянул с пальцев тонкие пластиковые перчатки.

 Позади и чуть левее Кроуэлла что–то еле слышно щелкнуло. Мозг Кроуэлла среагировал быстрее, чем в мозгу Отто мелькнула мысль «Предохранитель!» – и Кроуэлл кубарем скатился в придорожную канаву.

 Он ослеп – ночные очки отлетели в сторону, – но, подняв глаза, увидел, как ярко–красный пучок света веером прошелся над дорогой на уровне человеческой талии и, вспыхнув, погас. В руке Кроуэлла уже был миниатюрный духовой пистолет – в доли секунды он выдернул его из кобуры в кармане. Он прицелился в том направлении, где сетчатка глаза еще удерживала гаснущее остаточное изображение алой точки – дульный срез лазера, – и молниеносно нажимая на спусковой крючок, бесшумно выстрелил четыре раза подряд. Он услышал, как по меньшей мере три пули отрикошетили от стены склада, а затем до него донеслись шаркающие шаги убегавшего человека.

 Драгоценные секунды ушли на то, чтобы найти ночные очки, еще секунда – чтобы разобраться в серо–зеленой картинке и различить бегущий силуэт в квартале от него. Предел дальнобойности для его «пугача». Кроуэлл взял высоко – выстрелил и промахнулся, выстрелил и промахнулся и только с третьей попытки попал: человек споткнулся, рухнул на землю, но тут же вскочил, шатаясь, и побежал дальше, обняв раненую руку. Он все еще держал в руке лазерный пистолет, но, кажется, больше не собирался им воспользоваться.

 «Хорошо»,– подумал Отто. Будь нападавший профессионалом, он давно бы уже вычислил, насколько легко вооружен Кроуэлл. Ему ничего не стоило распластаться на земле вне пределов досягаемости «пугача» и не спеша зажарить Кроуэлла.

 Айзек внимательно разглядывал быстро уменьшавшуюся фигурку. Нет, таких он здесь еще не встречал. Не особо толстый, но и не худой, не высокий, но и не маленький. Кроуэлл признался себе, что при встрече он может и не узнать этого человека. Если только рука его не будет на перевязи или в гипсе, что весьма вероятно.

 Не успел Кроуэлл войти в свою комнату, как раздался зуммер радиофона. Он постоял возле аппарата несколько секунд, затем, мысленно пожав плечами, поднял приемопередатчик.

 – Кроуэлл.

 – Айзек? Где вы были? Это Уолдо… Я с трех часов дозваниваюсь до вас.

 – О–о, я проснулся и больше не мог заснуть… Пришлось выйти побродить, чтобы нагулять сон.

 – Ага, а я уж… Послушайте! Извините, что звоню так поздно, но… Помните тот соскоб, что вы мне дали?.. Некоторые клетки в нем еще живы!

 – Живы?! У мумии, которой двести лет?!

 – И митоз продолжается. Вы знаете, что такое митоз?

 – Да, деление клеток… Хромосомы…

 – У меня в микроскопе по чистой случайности был укреплен инкубаторный столик, а не обычный предметный, что и решило дело. Я поместил туда образец, решив не возиться с заменой столика. Там была интересная клетка – большая нервная клетка, которая, очевидно, умерла в процессе анафазы… то есть в процессе митоза. Я разглядывал ее примерно минуту, а затем отлучился за пивом. Потом вдруг увлекся ремонтом спектрометра, который давно барахлил, – словом, вернулся к микроскопу часа через два. И что же? Та самая нервная клетка находилась уже в другой стадии анафазы! Эти клетки растут и делятся, но делают это, выходит, в несколько сотен раз медленнее, чем обычные клетки бруухиан.

 – Невероятно!

 – Более чем невероятно – невозможно! Не знаю, Айзек… Я универсал, специалист широкого профиля, переучившийся ветеринар. Нам нужно сюда парочку настоящих биологов – и мы их заполучим! Да на Бруух десятки хлынут, как только мы дадим знать. Продление жизни – вот что это такое! Не удивлюсь, если через какой–нибудь год бруухиан будет изучать уже добрая сотня специалистов.

 – Видимо, вы правы, – сказал Кроуэлл.

 Только сейчас ему пришла в голову мысль, что, возможно, их разговор кто–то подслушивает. Но кто?!

 10

 – Рад, что ты зарулил ко мне, Айзек! – рукопожатие доктора Нормана было на редкость крепким.

 – Не мог упустить случая снова обыграть тебя после стольких лет, Вилли.

 – Ха! Кажется, счет был четыре–ноль в мою пользу, когда ты уезжал? Ты играешь белыми.

 Вилли убрал поднос с тарелками с шахматного столика.

 – Нет, Вилли, ходи первым ты. Учитывая твою молодость и неопытность…

 Доктор рассмеялся:

 – Передвинь мою пешку на е4, а я пока плесну тебе чего–нибудь.

 Кроуэлл передвинул кресло к шахматному столику, расставил фигуры и сделал за Вилли первый ход. Он на секунду задержал взгляд на доске, а потом начал разыгрывать свой собственный дебют.

 – Ты разговаривал сегодня с Уолдо?

 – Ты имеешь в виду эту мумию? О да! Чистая фантастка! Между прочим, он скрыл, каким образом к нему попал образец. Так и вижу, как Уолдо крадется в хижину с ланцетом в руке.

 Доктор Норман поставил рядом с Кроуэллом стакан и сел в кресло напротив.

 – Надеюсь, Айзек, ты к этому не имеешь никакого отношения?

 – Как тебе сказать, – осторожно произнес Кроуэлл, – я осведомлен, откуда у Уолдо образец. Но до поры до времени – ты прав – это тайна, покрытая мраком.

 – Мир полон тайн, – доктор сделал второй ход. Кроуэлл отреагировал почти инстинктивно: стандартный дебют.

 – Что, Айзек, гамбит Руи Лопеса?[3] На старости лет ты становишься чересчур осторожным. Прежде твои дебюты были непредсказуемы.

 – А ты рассчитываешь на прежние четыре–ноль?

 Игра продолжалась около часа, и все это время оба большей частью молчали. У Кроуэлла были и преимущество в фигурах, и более сильная позиция.

 Вдруг доктор Норман поднял голову:

 – Кто вы?

 – Что ты сказал, Вилли?

 Доктор вынул из кармана клочок бумаги, развернул его и швырнул на середину доски. Рецепт…

 – Будь вы Айзеком Кроуэллом, вы бы сейчас умирали или уже умерли – от гравитола. И не говорите мне, что вы его не принимаете: от пандроксина кожа приобретает желтоватый оттенок. У вас его нет. Кроме того, у вас не тот стиль игры: хороший стиль, но не тот. Айзек никогда не был силен в позиционной игре.

 Кроуэлл допил из стакана – там был в основном растаявший лед – и откинулся в кресле. Он сунул правую руку в карман и нацелил пистолет под столом в живот доктора.

 – Меня зовут Отто Макгевин. Я агент Конфедерации. Но, пожалуйста, продолжайте называть меня Айзеком. В этом обличье я больше Кроуэлл, чем Макгевин.

 Доктор кивнул:

 – У вас, видимо, очень хороший послужной список. Получше, чем у тех двоих. Наверное, поэтому вас и послали сюда, не так ли? Расследовать их исчезновение?

 – Расследовать причину их смерти. У каждого агента в сердце вживлен передатчик. Сигналы тех двоих прекратились.

 – Ну что ж. Нет нужды говорить, что я буду нем, как могила.

 – Вы не будете носить это бремя слишком долго. Я предполагаю через день–другой закрыть дело. Впрочем, вернемся к шахматам…

 Кроуэлл пошел конем.

 – Мат в три хода, – сказал он.

 – Да, я видел приближение конца, – улыбнулся Вилли. – Я надеялся отвлечь ваше внимание.

 – Доктор, в вас пропадает талант. – Отто немного расслабился. – Между прочим, я все раздумывал, как бы обратиться к вам, не вызывая подозрений… К вам сегодня никто не обращался по поводу огнестрельного ранения?

 – Что?! Но откуда вы…

 – Сегодня ночью кто–то устроил на меня засаду. Я ранил противника.

 – Боже мой… В руку, да?

 Кроуэлл вытащил пистолет, открыл обойму и вытряхнул на шахматную доску маленькую пульку.

 – Ранение в правую руку. Пуля вот такого калибра.

 Доктор Норман покатал пульку между пальцами.

 – Да, та была такая же махонькая. Кстати, чертовски трудно было ее извлечь. И ранение именно в правую руку…

 Доктор глубоко вздохнул:

 – Рано поутру меня подняли посол Фиц–Джонс и управляющий Киндл, чтобы я извлек пулю из руки Киндла. Они сказали, что пили всю ночь и под утро им взбрело в голову поупражняться в стрельбе по мишени на заднем дворе посольского особняка. Фиц–Джонс случайно попал в Киндла. Он очень извинялся. От обоих разило вином, но держались они как трезвые. Киндла мучила боль: похоже, они пытались сами извлечь пулю. Но она засела очень глубоко.

 – Киндл… Я его еще не встречал.

 – Вот ночью и повстречались. Трудно поверить… Он всегда казался таким тихоней…

 – Теперь вам пора узнать всю историю. Если со мной что–либо случится, постарайтесь дать знать властям Конфедерации…

 Некая группа людей, включающая посла и управляющего Киндла, но не обязательно сводящаяся к этим двоим, систематически травит бруухиан, работающих на руднике. Единственная мотивировка, которую я нахожу, – это та, что яд заставляет рабочих трудиться с убийственной отдачей, а значит, растут прибыли. Кстати, Киндл владеет большой частью капитала Компании, ведь так? Интересно, Фиц–Джонс тоже получает солидный процент?

 – Не знаю, – сказал доктор Норман. – Он утверждает, что обладает независимым состоянием. Впрочем, вполне возможно, что он вкладывает деньги и в Компанию. За последние несколько лет прибыли выросли вчетверо. А что, даже я подумывал об инвестициях. В качестве пенсионного обеспечения…

 – Лучше не надо. Очень скоро прибыли пойдут вниз.

 – Вполне может статься. Да, ужасная история. Хотя я сам не очень–то пекусь об этих пугалах. Чем я могу вам помочь?

 – Мне нужен доступ к субпространственному радио. На планете всего два передатчика – у управляющего и у посла. Если бы вы залучили одного из них к себе на часик–другой, я смог бы затребовать разрешение на арест и получить полномочия на заточение обоих в тюрьму.

 – Это довольно просто. Мы с Фиц–Джонсом как раз должны составить акт о несчастном случае и передать его чиновнику Компании для визирования. Я попросил посла зайти сегодня около трех: это займет больше часа.

 – Вы не могли бы зазвать и Киндла тоже?

 – Боюсь, что нет. Я же Киндла вроде бы как под домашний арест посадил – и вдруг приглашаю к себе поболтать. Так недолго и авторитет подорвать… Но вам Киндл не опасен. Я сделал ему глубокий разрез в правом трицепсе. Он либо на наркотиках, либо будет мучиться болью по меньшей мере неделю.

 – Не могу сказать, что я ему очень уж сочувствую. Ну что ж, нанесу–ка я визит в резиденцию посла около трех. А вы… Вот, возьмите. – Кроуэлл протянул доктору Норману пистолет. – Кажется, часом раньше я вас определил как цель второй очереди.

 Доктор Норман подбросил маленькое оружие на ладони.

 – Разве вам оно не нужнее?

 – Нет, я собираюсь прибегнуть к более тяжелой артиллерии. Прошлой ночью у Киндла был лазерный пистолет. Если бы он лучше разбирался, что к чему, он мог зажарить меня безо всяких хлопот.

 – Ладно, беру. Но я никогда в жизни не стрелял из пистолета.

 – Ничего страшного. Только будьте осторожны: у пистолета этой системы нет предохранителя. Просто прицельтесь приблизительно в нужном направлении и начинайте нажимать на спусковой крючок. Обоймы хватит больше чем на сто выстрелов.

 Доктор сунул оружие во вместительный передний карман халата.

 – Надеюсь, эта публика окажется под надежным замком прежде, чем мне он понадобится.

 – Они будут в тюрьме Компании до захода солнца.

 11

 Из окна своей комнаты Кроуэлл видел, как посол укатил в сторону амбулатории. Он открыл лазерный пистолет и проверил батарею: осталось больше половины заряда, две минуты непрерывного действия вполне достаточно, чтобы подавить взвод пехоты. Кроуэлл переложил пистолет и комплект отмычек в правую руку и накинул сверху легкую куртку.

 Прогулочным шагом он отправился по улице в сторону, противоположную дому посла, затем сделал круг и очутился у задней стороны здания. Там уже не было домов. Ничто не закрывало Фиц–Джонсу вид на пустыню, которая простиралась от горизонта до самого поселка и заканчивалась в нескольких метрах от большого обзорного окна особняка.

 Кроуэлл извлек из набора особый карандаш и начертил на окне большой черный круг. Черная линия сразу побелела, и круглый кусок пластика выпал наружу. С немым усилием Кроуэлл подтянулся и ввалился в дыру. Он проглотил таблетку гравитола – в коробочке оставалась теперь всего одна – и в очередной раз подумал, как хорошо будет, когда он вновь обретет свое собственное тело.

 Кроуэлл обошел три комнаты и, наконец, обнаружил передатчик – в кабинете посла. Передающая панель была забрана чехлом, и он громко выругался, увидев, что чехол снабжен дактилоскопическим замком. Потребуется несколько часов, чтобы справиться с ним.

 Ничего не оставалось другого, как ждать возвращения Фиц–Джонса, а затем силой заставить его открыть замок. Кроуэлл ощутил в кармане тяжесть виброножа, и им овладели несвойственные ему кровожадные мысли. В сущности, все, что требуется, – это большой палец посла…

 Побродив по кабинету Фиц–Джонса с полчаса и не найдя ничего интересного, Кроуэлл вспомнил о «Шато–де–Ротшильд». Можно недурно провести время в ожидании хозяина. Кроуэлл прошел по толстому ковру на кухню. Он нашел стакан, заткнул лазер за брючный ремень и выбил затычку из бочки.

 – Постарайся не наделать глупостей, Айзек.

 Отто медленно повернулся.

 «Старинный лазер системы «Вестингауз“ вторая модификация снят с предохранителя в правой руке дистанция три метра поставлен на полное рассеивание шансов никаких…»

 – Гм, Джонатон? Не ожидал встретить тебя здесь…

 «Рука дрожит но полное рассеивание не промахнется до сих пор не выстрелил может быть и не выстрелит думайдумайдумай…»

 – Ты меня удивил, Айзек. Так выражаться! Но ведь ты не Айзек, правда? Ты такой же Айзек, как и те двое геологи. Этой ночью, Айзек, ты присоединишься к своим друзьям.

 В пыльной яме вы сможете хорошенько помянуть старые добрые времена…

 – Заткнись! – В поле зрения Отто появился второй человек; на правую руку его была наложена вытяжная шина. – Дай–ка мне пушку.

 Он взял лазер в левую руку. Отто заметил, что он дрожит еще сильнее, чем Линдэм, но, скорее всего, больше от боли и ярости, чем от нервов.

 «Убить его использовать труп как прикрытие если бы я был в теле Отто получилось бы одно «g“ но тело Кроуэлла слишком медлительное слишком большое…»

 Джонатон вытащил у Отто из–за ремня лазер и отпрыгнул назад.

 – Не так уж ты и опасен, как предупреждал Стюарт.

 – Он опасен дай бог как! Но мы вырвали его клыки. Возвращайся в свою комнату, Линдэм. Мы с Фицем завершим дело. Ты единственный, у кого нет особых причин находиться здесь.

 Джонатон вышел через парадную дверь.

 – Ну, мистер Макгевин… Полагаю, вы ошеломлены, что такой «тихоня», как я, припер вас к стене. Да, мы подслушали весь ваш утренний разговор с доктором Норманом… Радиофон доктора Нормана не очень исправен, так же как радиофон доктора Штрукхаймера: они оба постоянно работают на передачу – и надо же, транслируют прямо на магнитофон в моем кабинете.

 Он двинул лазером:

 – Пойдемте присядем в гостиной. Непременно захватите вино. Я с удовольствием присоединился бы к вам, но моя здоровая рука занята – так будет легче учить вас, когда придет время.

 Кроуэлл уселся в старомодное кресло, размышляя, скоро ли придет это время.

 – Не можете же вы всерьез думать, что вам все это сойдет с рук?

 – Тут неподалеку есть большая пыльная яма, самая большая пыльная яма, самая большая из всех. Боюсь, что доктор Норман и доктор Штрукхаймер тоже последуют туда за вами. Мы не можем допустить, чтобы здесь шныряли десятки специалистов.

 Кроуэлл покачал головой:

 – Если от меня не поступит донесения, вам придется столкнуться с более серьезной силой, чем горстка ученых. В вашем порту приземлится боевой крейсер, и вся эта чертова планета окажется под арестом.

 – Странно, что этого не произошло, когда исчезли первые два агента. Очень грубо блефуете, Макгевин.

 – Те двое были агентами, мистер Киндл, но – просто агентами. Я же премьер–оператор, один из двенадцати на всю Конфедерацию. Можете спросить у Фиц–Джонса, что это означает, когда он вернется.

 – Когда он вернется, вас, быть может, уже не будет в живых. Он не хотел убивать здесь, потому что тогда придется тащить ваше тело больше километра по пустыне. Но мне пришло на ум, что мы можем сделать несколько ходок.

 – Скверная альтернатива. Неужели вы думаете, что смогли бы изрубить на куски человека, словно говяжью тушу? Очень грязная работа.

 – Я человек отчаянный…

 – О чем еще это вы здесь беседуете? – из прихожей появился Фиц–Джонс. – По пути сюда я встретил Джонатона. Я думал, он хотел остаться с тобой, Киндл, до моего возвращения.

 – Я боялся, что он натворит глупостей, поэтому приказал уйти. У меня никогда не было склонности особо доверять ему.

 – Может быть, ты и прав. Но я не хотел оставлять тебя наедине с этим квалифицированным убийцей.

 – Пока он меня еще не убил. Фиц, он утверждает, что он премьер–оператор. Тебе это о чем–нибудь говорит?

 Брови Фиц–Джонса полезли вверх.

 – Не может такого быть! Планета слишком незначительна, чтобы удостоиться внимания премьер–оператора.

 – Когда агента убивают, мы всегда высылаем премьер–оператора, – сказал Кроуэлл. – Каким бы незначительным ни был повод.

 – Возможно. – Фиц–Джонс задумался. – Но если так, то я действительно удостоился высокой чести.

 Он отвесил шутовской поклон.

 – Однако даже самый опытный игрок в бридж проиграет, если вовремя не передернет карты. Вот, в сущности, ситуация, в которой вы, сэр, оказались.

 – Посол, знаете ли вы, что произойдет, если вы меня убьете?

 – Почему «если»? После того как мы вас убьем… Что, они пошлют еще одного премьер–оператора? Так скоро весь запас кончится.

 – Вся планета будет подвергнута карантину, и вас раскроют в два счета. У вас нет ни единого шанса.

 – Напротив, у нас очень хороший шанс – шанс, что вы лжете. И шанс очень большой – учитывая ваше положение. Я не стану думать о вас плохо, мистер Макгевин. В сущности, что такое ложь? На вашем месте я поступил бы точно так же.

 – Хватит напиваться, – сказал Киндл, – принеси–ка лучше веревку. У меня рука затекла.

 – Блестящая идея!

 Фиц–Джонс вышел и вернулся с большим мотком.

 – Допивайте вино, Айзек. А ты, Киндл, подойди сюда и стань рядом. Если он выкинет какую–нибудь штуку, я не хочу, чтобы ты поджарил и меня с ним заодно.

 Когда Фиц–Джонс начал накручивать на Отто веревку, тот раздул грудь и напряг бицепсы. Трюк был старый и не очень хитрый, но Фиц–Джонс ничего не заметил. Отто обратил внимание, что его связали одним куском веревки – просто обмотали несколько раз вокруг тела, – и он еще раз подумал, что имеет дело с неопытными любителями. В мыслях он неустанно казнил себя за неосторожность. Они даже не обыскали его, впрочем, признал Отто, при нем и не было ничего смертоносного, если не считать припрятанного ножа. И еще, конечно, рук и ног.

 – Придется несколько часов подождать, мистер Макгевин. Предлагаю вам соснуть.

 Фиц–Джонс вышел на кухню и вернулся, держа в одной руке лазер Отто, а в другой – бутылку содовой. Он подошел к Отто и огрел его пластиковой бутылкой по голове. Отто попытался увернуться, но удар пришелся по боковой части черепа, и комната взорвалась голубыми искрами, поползла, как желе, и все погасло.

 Он уже по меньшей мере час был в сознании и лежал прислушиваясь, когда Фиц–Джонс подошел к нему и вылил на голову стакан воды.

 – Проснитесь, мистер Макгевин. Уже полночь. Фонари погасли, и нам предстоит небольшая прогулка.

 Отто, шатаясь, поднялся на ноги, старательно раздувая грудь и напружинивая мускулы, чтобы узлы казались туго натянутыми.

 – Кстати, Фиц, мне только что пришло в голову… – сказал Киндл озадаченно. – У тебя есть лишние ночные очки?

 – Что? Ты не захватил своих?

 – У меня нет привычки таскать их с собой при свете дня.

 – М–да, ну тогда я позабочусь об этом… «премьере» сам. Нам нельзя пользоваться светом.

 – Нет, только не это. После того, что он сделал со мной, я хочу доставить себе удовольствие и лично поджарить его… На медленном огне.

 – Ага… И свалиться по пути в пыльную яму. Я не позволю тебе надеть очки и выйти с ним в одиночку. Ты не попадешь в него и булыжником, даже если будешь бросать двумя руками.

 – Фиц, он обезоружен и связан. И к тому же не видит в темноте.

 – И безоружный, и связанный, и слепой… И все равно он опаснее, чем ты с приданным в поддержку боевым крейсером. Дискуссия окончена.

 – Хорошо, хорошо. Но все–таки позволь мне пойти. Очень уж мне хочется его ухлопать. Я буду держаться за твой ремень.

 Фиц–Джонс бросил взгляд на Макгевина. Несмотря на серьезность ситуации, тот не смог сдержать улыбки.

 – Процессии будет явно не хватать величественности. Вижу, это забавляет нашего друга. Но так и быть. Ты пойдешь позади меня. Однако если он начнет резвиться, предоставь дело мне.

 – Конечно, Фиц. – Киндл показным жестом поставил лазер на предохранитель. – Даже если он начнет швырять атомные бомбы, я не открою огонь, пока не придем на место. А вот тогда я выйду вперед тебя и нащупаю его лучом лазера.

 – Ладно, хватит. Мистер Макгевин, вам предоставляется честь вести нас. Я буду вас направлять.

 Они вышли из кухни через заднюю дверь и очутились в кромешной черноте пустыни.

 Отто знал, что у него всего лишь пятьсот метров, чтобы сделать свой ход. Он предполагал, что первую половину пути преступники будут менее бдительны, и поэтому считал шаги, тщательно отмеривая каждый. В километре их тысяча двести.

 Все молчали, лишь Фиц–Джонс время от времени кратко указывал направление. Отто отсчитал триста шагов и слегка сдвинулся влево. Под веревкой он просунул левое предплечье к правому плечу, и левая рука высвободилась из–под витков. Фиц–Джонс не заметил этого движения. Отто держал в памяти четкий мысленный образ человека, идущего позади него, и мог ударить в любое жизненно важное место. Он остановился, и Фиц–Джонс ткнул его лазером, указывая, куда двигаться. Развернувшись, Отто рубанул его левой рукой, отчего лазер, кувыркаясь, отлетел в сторону, и, прежде чем пистолет упал на землю, нанес убийственный удар ногой в пах с такой силой, что оба его палача рухнули на землю.

 Отто услышал, как лазер покатился в пыли, и, едва двое упали, бросился вдогонку за оружием. На третьем шаге рыхлый гравий под ногой разъехался, Макгевин потерял равновесие и, валясь набок, сгруппировался, пытаясь упасть плечом вперед, но… его плечо не ударилось о землю.

 Он рухнул в пыльную яму, пыль с легким хлопком сомкнулась над ним, и Отто поплыл сквозь толщу кошмарного вязкого порошка. Пыль забивалась в ноздри – он еле–еле сдерживал дыхание. Затем его колени ткнулись в скальное дно ямы. Борясь с паникой, он выпрямился в полный рост и вытянул свободную руку вертикально вверх. Отто не мог понять, достигла его рука поверхности ямы или нет. Легкие пылали. Он попробовал пойти в том направлении, откуда свалился, но вдруг осознал, что чувство ориентации исчезло. Тогда он начал двигаться по прямой – годилось любое направление, потому что яма не могла быть больше нескольких метров в диаметре: будь она обширнее, преступники выбрали бы ее в качестве свалки. Но идти было тоже невозможно, и он опустился на колени и медленно пополз, пока его голова не уперлась в каменную стенку, и начал выпрямляться, с мукой толкая тяжелое тело Кроуэлла вверх вверх вверх упереться рукой теперь ногой правая рука свободна бицепсы стонут под пластиплотью в глазах жжение зуд хочется чихнуть ветерок холодит руку нащупать кромку ямы подтянуться свобода…

 Отто уперся подбородком в край ямы, резко, со свистом, выдохнул и жадно втянул воздух. Он приготовился чихнуть, но тут же прикусил язык.

 Неподалеку вопил Киндл:

 – Я не вижу! Черт вас возьми. Очки… ты сломал их!

 Фиц–Джонс тонко хныкал – словно скулило маленькое животное. Внезапно красный свет лазера затопил окрестности. Киндл водил им веерообразно из стороны в сторону, используя как прожектор. Глупо. Если кто–нибудь из персонала Компании не спит, их тотчас засекут. Правда, вряд ли кто побежит, чтобы выяснить, в чем дело.

 Поразительно, Фиц–Джонс, которого уже не должно быть в живых, стоял, качаясь, на ногах, согнувшись пополам от боли. Луч легонько задел его, и нога вспыхнула ярким пламенем. Фиц–Джонс дважды крутанулся на месте и исчез. Еще одна пыльная яма. Свечение погасло.

 – Макгевин!!! Надеюсь, ты видел это? Я знаю, ты здесь прячешься. Но я могу и подождать… Когда рассветет – ты конченый человек…

 Макгевин осторожно выбрался из ямы и размотал веревку, которая все еще обхватывала тело слабыми кольцами. Обследовав на ощупь землю вокруг ямы, он заключил, что лазер Фиц–Джонса, должно быть, все–таки свалился на дно. Он не собирался лезть за ним.

 Примерно в тридцати метрах было большое скальное обнажение – Отто успел разглядеть его в свете лазера. Медленно, стараясь не производить шума, он пополз туда, шаря руками перед собой и похлопывая по земле ладонями. Несколько раз его рука нащупывала теплый мягкий тальк пыльных ям, тогда он огибал их. Наконец Макгевин добрался до скал и уселся за большим валуном.

 Он придирчиво перебрал свой инвентарь: один вибронож, две руки, две ноги и множество камней, моток веревки. Он мог на выбор – удушить Киндла, разрезать его на куски или просто переломать все кости до единой. Все это очень эффективно против безоружного человека. Но против лазера означало бы самоубийство.

 Макгевин устал. Никогда еще за всю свою напряженную жизнь он так не уставал. Он тихо погремел коробочкой для пилюль.

 «Одна таблетка гравитола, нужно сохранить ее и принять перед самым рассветом».

 Отто продумал и отбросил с полдесятка проектов. С тем же успехом можно было просто сделать глубокий вдох в пыльной яме. Так устать…

 Шаги… Киндл не настолько безумен, чтобы бродить в темноте… Нет, шаги слишком уверенные.

 Это был бруухианин.

 Он подошел прямо к Макгевину и уселся на землю в каком–нибудь метре от него. Отто слышал его дыхание.

 – Знаю ли я тебя,

 друг, который приходит ночью? – прошептал Макгевин в неформальном ключе.

 – Кроуэлл–кто–шутит,

 я Порнууран

 из семьи Туурлг.

 Ты не знаешь меня,

 хотя я знаю тебя,

 Ты друг моего брата

 Киндла–кто–правит.

 Бруухианин отвечал тоже шепотом:

 – Разве Киндл–кто–правит

 В твоей семье?

 – Да.

 Священники доверили семье Туурлг

 честь–традицию принимать

 в члены высших из людей —

 Киндла–кто–правит и

 до него

 Малатесту–высочайшего.

 – Брат–моего–друга Порнууран,

 можешь ты увести меня из этого места,

 прежде чем пустыня станет светлой?

 Бруухианин рассмеялся – словно бесшумно отрыгнул.

 – Кроуэлл–кто–шутит,

 ты действительно наивеселейший из людей.

 Мои братья и я

 пришли смотреть

 человеческий ритуал перехода в тихий мир.

 Конечно, мы не вправе вмешаться.

 Священники

 увидели красный свет в пустыне

 и послали нас сюда получить указания.

 Может быть, надо помочь

 отнести тихих.

 – Где твои старшие братья?

 – Кроуэлл–кто–шутит,

 мои наистарший и наимладший братья

 стоят около их брата

 Киндла–кто–правит.

 Он также попросил нас, чтобы

 мы отвели его в темноте,

 чтобы мы отвели его к тебе,

 но мы не могли нарушить

 приказ священников.

 «Господи, спасибо тебе!»– подумал Отто. Он с минуту соображал, можно ли использовать бруухианина как прикрытие, но это было бы слишком подло. И к тому же безрезультатно: он очень мал.

 Вздрогнув, Отто осознал, что он различает слабые очертания туземца на фоне более светлой скалы. Он достал коробочку и проглотил последнюю таблетку гравитола. Мгновенно усталость как водой смыло.

 Макгевин выглянул из–за края валуна. Он еще не мог различить Киндла, но это было делом всего лишь нескольких минут: заря здесь разгоралась быстро. И тогда Киндл не спеша направится к нему.

 Внезапно у Отто родился план… Он был вопиюще прост, но достаточно рискован. Однако замысел должен был сработать. К тому же выбирать не приходилось.

 Отто набрал в охапку камней и пополз по пустыне с максимальной быстротой, какую только позволяла осторожность.

 К тому времени, как его рука нащупала край пыльной ямы, уже достаточно рассвело, и он увидел, как его кисть исчезает в порошке. Отто пошарил вокруг, чтобы понять, как идет край ямы, затем высыпал камни на землю, положил рядом вибронож и опустился в теплую яму, борясь с желанием немедленно выкарабкаться наружу.

 Он сложил камни на краю таким образом, чтобы они скрывали его голову из виду, когда он погрузится по подбородок.

 Отто нажал на кнопку виброножа. Клинок вышел только наполовину. Он коснулся его пальцем – сталь не вибрировала. Должно быть, в механизм набилась пыль. Что ж, у него все еще оставались лезвие и острие.

 Отто услышал, как передвигался Киндл, – примерно метрах в двадцати от него. Все еще не видя противника, Макгевин швырнул камень в его сторону.

 Ответом была вспышка лазера. Луч опалил валун, за которым Макгевин прятался ранее. Он услышал, как лопается камень, и ощутил острый запах озона и двуокиси азота.

 – Что, Макгевин, жарко? Я знаю, где ты, – я слышал, как мой маленький друг направлялся к тебе. Лучше выходи и избавь себя от ожидания.

 Он еще раз пальнул по валуну.

 Теперь Отто увидел Киндла. Рядом шли три бруухианина. Киндл ступал очень осторожно, осматривая землю. Отто погрузился по ноздри.

 – Вот оно, Макгевин!.. Теперь тебе конец.

 Отто выглянул из–за бруствера и увидел спину Киндла всего в пяти метрах от себя. Если бы нож работал, он метнул бы его, и с врагом все было бы кончено. Но два дюйма неподвижной стали годились только для ближнего боя.

 Макгевин сжал нож, бесшумно выбрался из ямы и легко побежал к Киндлу. Тот орал, обращаясь к валуну, и водил лазером на уровне глаз. Все было просто – даже чересчур.

 Вдруг один из бруухиан дернул головой, завидев Кроуэлла. Киндл уловил движение и обернулся. Отто сделал нырок, стремясь подсечь его. Луч скользнул по Макгевину – его плечо и половина лица вспыхнули – и тут же ушел в сторону. Отто повалился на Киндла, и оба тяжело упали в пыль. Макгевин прижал здоровую руку Киндла к земле и, в то время как рыскающий луч бесцельно бил по скале, вонзил нож в спину врага раз, и еще раз, и еще… Не видя света от боли и ненависти, в слепой ярости он инстинктивно подбирался к самому уязвимому месту – почкам. От толчков нож заработал: лезвие с гудением выскочило до отказа и тут же с одинаковой легкостью взрезало и плоть, и кости, и внутренние органы. Киндл выгнул спину дугой и затих.

 Отто встал на четвереньки и увидел, что Киндл в спастической судороге все еще сжимает лазер, который исправно плавил скалу. Не в силах разжать захват Киндла на рукоятке пистолета, Макгевин бросил это занятие и тут же почувствовал, как волны невыносимой боли захлестывают его тело. И вспомнил свои тренировки.

 Все еще склоняясь над телом Киндла, он закрыл глаза и принялся повторять мнемонический ряд, который, по правилам гипнотренинга, должен был обособить боль, отделить ее от тела и согнать в крохотную точку. Когда боль сжалась в булавочный укол, раскаленный до звездной температуры, он вырвал ее из тела и оставил вовне, в каком–то миллиметре от кожи.

 Осторожно–осторожно он сел на землю и медленно высвободил те участки мозга, которые не были заняты удержанием боли вовне.

 Отто коснулся лица тыльной стороной кисти, а когда отнял руку, за ней потянулись длинные нити расплавленной пластиплоти. Отто заметил, что его другая рука вся в крови. Это была кровь Киндла. Она стекала на землю, сочилась тяжелыми каплями, и вместе с ними уходила жизнь его врага, но Отто не чувствовал ни триумфа, ни раскаяния, ни жалости – он не чувствовал ничего.

 Материал, из которого была сделана его рубашка, испарился, а пластиплоть на плече словно растаяла. Там виднелась его подлинная плоть – воспаленно–розовая по краям, потом красная, вздувшаяся волдырями, и, наконец, в центре раны был черный комок обуглившегося мяса размером с кулак. По плечу сбегала струйка крови. Отто бесстрастно осмотрел ожог и решил, что кровопотеря невелика, поэтому с перевязкой можно подождать.

 Из–за скал вышли два молодых бруухианина и остановились над Киндлом. Следом появился наистарший. Он приблизился, сильно хромая, и что–то быстро пророкотал в неформальном ключе – настолько быстро, что Отто не смог уловить смысл.

 Бруухиане подняли одеревенелое тело Киндла и водрузили его себе на плечи, как бревно. Внезапно Макгевина осенило, что Киндл, в сущности, не был мертв. Наистарший и наимладший братья переправили его в «тихий мир» еще в то время, когда Отто яростно работал ножом. Он уставился на рот Киндла, перекошенный от смертельной боли, и вспомнил, что Уолдо говорил о клетках, увиденных в микроскоп. Этот человек был еще жив, но он умирал. И будет умирать теперь сотни лет.

 На лице Отто появилась улыбка.

 Еще до полудня доктор Норман с двумя носильщиками отыскал дорогу к пустыне и вышел к Кроуэллу. Тридцать лет медицинской практики оказались недостаточной подготовкой: доктор был не готов к зрелищу, которое открылось его глазам. Посреди лужи засохшей крови сидел смертельно раненый человек. Половина лица его была обожжена и являла сплошную ужасного вида рану. Другая половина блаженно улыбалась.