Прочитайте онлайн Чоновцы на Осколе | ГЛАВА IV

Читать книгу Чоновцы на Осколе
2312+719
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

ГЛАВА IV

К обеду пришел из школы Женька. Узнав от матери, что приехал брат, сияя золотистыми веснушками на свежем, круглом лице, он, запыхавшись, влетел на кухню, бросил на стол книги и, не переводя дыхания, выпалил:

— Вот здорово, что приехал! Рыбу пойдем глушить на Оскол!

— Чем же будем глушить? — спросил Василий.

— Об этом не беспокойся, у меня есть целый ящик ручных гранат, — лукаво подмаргивая, похвастался Женька.

— Ну, милый, гранатами глушить рыбу в такое время, когда их на фронте не хватает, — это преступление! А еще комсомолец. За такое дело никто по головке не погладит, — охладил Василий рыбацкий пыл брата.

— Да никто и знать не будет... Мне рыба не нужна, сазанов мы с ребятами на удочки здорово ловим. Поучиться бросать гранаты хочется, — начал оправдываться Женька.

— А при школе разве военному делу вас не обучают?

— Постарше ребят, которым уже шестнадцать, учат, а нам и винтовки в руки не дают...

— А где же ты нашел гранаты? — поинтересовался Василий.

— Здесь, в одном месте. После обеда пойдем, покажу, — пообещал Евгений.

К обеду из больницы пришла Антонина.

Василий давно не видел сестру — с тех пор, как приезжала она последний раз в Воронеж, чтобы проводить мужа на австро-германский фронт. Тогда она выглядела совсем девчонкой. Стройная, шустрая, с длинными каштановыми косами, красиво уложенными вокруг маленькой головки. Глаза ее, большие, карие, светились как светлячки. Сейчас ее трудно было узнать. Она чрезмерно располнела. После перенесенного тифа волосы ее были коротко острижены, в затуманенных глазах скрывалась какая-то глубокая печаль.

— Ты больна? — спросил Василий сестру.

— Устала... Когда все это кончится? Кругом убийства, пожары, грабежи... Сегодня утром в больницу привезли двух женщин. Их выбросили на ходу из поезда. У одной перелом ноги, у другой — поврежден позвоночник и разбито все лицо. Обе женщины ехали из Иванова за хлебом. Говорят, что красноармейцы между станцией Валуйки и Уразово отобрали у них вещи, а самих столкнули под откос. Что ж это делается? Народные защитники! Даже не верится...

Василий вспомнил перекрещенного брезентовыми патронташами бравого комвзвода Пащенко, женщин со слезами на глазах, умолявших посадить их в теплушку. «Не эти ли женщины стали жертвами мародеров?» — мелькнула у него мысль.

Василий рассказал о случае с диверсией на железной дороге, о раненом мальчике Афоне Горобцове и спросил сестру, видела ли она его в больнице.

— Парнишка живой, бодрый. Рана у него не опасная. Кость пулей не задета. Через несколько дней трепака будет отплясывать...

После обеда, когда Антонина вновь ушла в больницу, Василий с Женькой отправились на реку.

Заметив во дворе хозяйку, Василий нарочито громко спросил Женьку:

— Через сад можно пройти к реке?

— А чего же? — удивился Женька.

— Для вашего братца никаких преград не существует, — расплывшись в улыбке, заметила хозяйка.— Он в калитку у нас не ходит, а через забор перемахивает... Хоть бы вы, молодой человек, как старший, на него повлияли. Ни сестра ваша, ни мать не могут с ним справиться.

— Махнешь и через колокольню Ивана Великого, если и днем и ночью ворота на запоре! — сердито огрызнулся Женька.

— Ну, ты действительно по-хулигански ведешь себя, — прикрикнул Василий на братишку. — Не будешь слушаться мать и сестру, тебе придется иметь дело со мной!

— Вот так его! Может, малость остепенится, — заметила довольная хозяйка.

Василий, схватив Женьку крепко за руку, крикнул:

— А ну, иди! Я там с тобой еще не так поговорю. Мать замучил, сестра от тебя покоя не знает...

Не на шутку перепуганный Женька пытался вырваться, убежать, но Василий не отпускал его от себя, пока не скрылись за калиткой фруктового сада. Здесь он шепнул Женьке:

— Ори, чтоб хозяйка слышала, будто тебя бьют. Обзывай меня бандитом, петлюровцем...

— Зачем? — опешил братишка.

— Потом узнаешь. — Василий рванул Женьку на себя за руку, и тот завопил во всю глотку, словно его на самом деле собирались убить.

— За что бьешь, Антанта контрреволюционная, бандюга проклятая. Я на тебя жаловаться буду в ревком, в Чека...

Поняв по довольному выражению лица Василия, что тот неспроста затеял такую комедию, Женька, не стесняясь в выражениях, то крестил брата самыми последними словами, то визжал на весь сад недорезанным поросенком.

А Василий еле сдерживался от смеха.

— Ну, хватит. Теперь беги к реке, я за тобой пойду. А то, пожалуй, хозяйка расчувствуется, сама выручать тебя придет.

Вспугнутые криком грачи снялись с гнездовий и, кружась над высокими тополями, громко горланили.

Скороспелки яблони и вишни были уже сплошь покрыты бледно-розовыми цветами. От свежего чистого воздуха, напоенного хмельным ароматом весны, у Василия кружилась голова.

Брата он нашел под старой склонившейся над широкой заводью ивой.

— Ну, отдохнул после трудов праведных? — опускаясь рядом с Женькой на пригретую солнцем траву, спросил Василий.

— Не понимаю, накой тебе вся эта комедия?

— Успокойся, сейчас узнаешь. Только сначала расскажи мне, что ты знаешь о наших домовладельцах?

— А чего о них рассказывать? Контра, известная на всю слободу. Хозяин — купец богатый, скупщик кож, немцам в оккупацию при всем народе хлеб-соль на блюде подносил. Сейчас в Чека сидит. А сын его белогвардейский офицер. Хозяйка, стерва, ждет не дождется, когда белые вернутся.

— У нее кто-нибудь бывает?

— Бывает. Землемер из Валуек наезжает...

— И часто?

— Почти каждую неделю. Под вечер приедет, переночует — и чуть свет на коня.

Василий в раздумье свернул цигарку, закурил, пуская кольцами сизый махорочный дым.

У прибрежной старой осоки покачивались, шевеля зелеными плавниками, раздувшиеся от икры щуки. Где-то в глубине камышовых зарослей покрякивали дикие утки.

— Эх, шарахнуть бы в омут гранату, — не отрывая от воды взгляда, мечтательно произнес Женька.

— Ты вот что, давай покажи, где твой ящик с гранатами, — поднимаясь с земли, сказал Василий и бросил в воду недокуренную цигарку.

Женька привел брата к большой деревянной беседке в глубине хозяйского сада, окруженной густыми кустами сирени. Продравшись через кусты, он лег на живот и, шурша прошлогодними листьями, как ящерица, прополз под беседку.

Вскоре в отверстии под беседкой показался деревянный ящик.

— Вот, тащи! — прошептал Женька. — Тяжелый, дьявол...

Василий вытащил большой продолговатый ящик и приподнял крышку. Ящик был доверху наполнен ручными бутылочными гранатами, густо смазанными маслом. Тут же лежали завернутые в промасленную бумагу и холстинную тряпку крючковатые медные трубки капсюлей.

— Ты отсюда ничего не брал? — спросил Василий.

— Ничего...

Василий пересчитал завернутые в тряпку капсюли, их было пятьдесят штук. Значит, и гранат было столько же.

— Где же ты нашел это?

— Да тут и нашел. Наши девчонки играли в беседке в мячик, а в полу дыра, крысы, верно, прогрызли, мяч туда и провалился. Отодрать доску нечем было. Я подкопал здесь, и мячик достал, и ящик обнаружил.

— А девчонки видели?

— Никто не видел. Наташка тут же растрепалась бы всем. Я думал, хозяин свои ценности какие сюда заховал. Это, наверно, белые, когда убегали, спрятали, чтоб нашим не досталось...

— Ну, в этом после разберемся. Засовывай ящик обратно.

Василий положил в карман пиджака сверток с капсюлями.

Пока братишка, пыхтя и отдуваясь, засовывал ящик под беседку, Василий потер ладонью о землю и, когда всклокоченная с золотистыми волосами голова Женьки показалась из-под беседки, мазнул его всей пятерней по вспотевшему лицу.

— Ты что надо мной издеваешься?! — не на шутку обиделся Женька.

— Ничего, терпи, казак, атаманом будешь, — улыбнулся Василий. — Вот теперь иди домой с ревом и постарайся, чтоб тебя хозяйка с такой физиономией увидела. Одним словом, дай понять, что тебе немало от меня оплеух перепало!

Оставшись один, Василий вошел в беседку.

Солнечные лучи сквозь затянутые густой паутиной стекла решетчатых окон падали на укрепленный посредине круглый деревянный стол, на крепкие дубовые доски пола, усыпанного потемневшей прошлогодней листвой, желтым песком, крысиным пометом.

Василий внимательно оглядел каждый уголок.

Вот размером с кулак дыра в полу. Очевидно, в нее и проскочил мячик.

Внимательно осмотрев половицу с дырой, Василий заметил, что в широкой дубовой доске нет шляпок гвоздей, а на месте их виднелись еще не засоренные отверстия. Было ясно, что гвозди кто-то совсем недавно вынул. Это подтверждали и свежие следы топора в пазу между половицами. Значит, доска эта вынималась, и, очевидно, через нее был спущен под пол беседки ящик с гранатами.

«Не запрятано ли там еще что-нибудь? Тщательно ли Женька обследовал подпол?» — подумал Василий. Ему хотелось самому заглянуть под беседку. Он достал из кармана перочинный нож, раскрыл его и, поддев половицу, попробовал приподнять ее. Стальное лезвие ножа хрустнуло и, полетев вниз, звякнуло, ударившись обо что-то твердое. Половица крепко сидела в своем гнезде. Василий осмотрелся кругом, но под руками не нашлось ничего подходящего, чем можно было бы приподнять доску.

«Придется это дело отложить до завтра, — с огорчением подумал Василий. Но тут же его встревожил вопрос: — А что, если тем, кто запрятал сюда оружие, оно потребуется сегодня? Придут ночью и заберут!.. Надо немедленно сообщить об этом Стрижову!..»

Возвращаясь домой, Василий встретился на крыльце с хозяйкой.

— Однако вы, молодой человек, очень жестоки. Так отдубасить своего родного братца! — заметила она и снисходительно добавила: — Впрочем, он получил по заслугам. Очень уж разболтался мальчишка, целыми днями и ночами носится за комсомольцами... А вы надолго к нам?

— Не знаю... Немного поживу, если ничего не случится... А то подамся дальше. Неспокойно тут у вас. Осточертело все. Белые, красные. Залег бы в медвежью берлогу, пока все это не кончится... Есть у вас тут лес близко? — оглядываясь по сторонам, неожиданно спросил Василий.

Хозяйка после минутного раздумья, окинув Василия с ног до головы внимательным взглядом, словно она его в первый раз увидела, сказала:

— На днях у меня будет один мой знакомый. Он отлично знает всю округу. Я вас познакомлю с ним.

— А когда на днях?

— Может быть, даже сегодня или завтра. Я вас позову, когда приедет...

— Очень, очень буду вам обязан!

Хозяйка осмотрелась кругом и, убедившись, что поблизости никого нет, тихо сказала:

— На улицу не показывайтесь. По вечерам патрули ходят, документы проверяют...

Она спустилась с крыльца и, удаляясь к амбару, запела:

Белой акации гроздья душистые Вновь ароматом полны...

— За что же ты так Женюшку отколотил? Два года не виделись, ни одного дня не проходило, чтобы он не вспоминал тебя, а ты его в первый же день так обидел, — упрекнула Василия мать.

Лицо ее было опечалено.

«Переиграл парень!» — с болью в сердце подумал Василий, тронутый огорчением матери.

— Где он?

— В кабинете Ивана Яковлевича уроки делает.

— Ты не огорчайся, — обнимая и целуя мать, сказал Василий. — Мы поссорились, мы и помиримся. Я сейчас все улажу.

— Скоро ужинать будем. Скажи ему, чтобы никуда не уходил.

— Не беспокойся мама, я его сегодня никуда из дома не отпущу...

Женька сидел за большим письменным столом и решал задачи.

— Ну, кому это сейчас нужно? — увидев Василия, он ударил задачником о стол. — Ребра сейчас считать надо у всякой белогвардейской сволочи, а не арифметикой заниматься!

— Ну, в этом ты не прав. Арифметика везде нужна. И в военном деле без математики не обойдешься, в особенности в разведке и в артиллерии, — заметил Василий, опускаясь на широкий кожаный диван. — Вот мне бы сейчас за парту... Кончится война, пойду на инженера учиться или на красного офицера.

— А кому нужны будут после войны красные офицеры?

— А кто, по-твоему, социалистическое государство от врагов революции защищать будет? Вот и выходит — нужны будут красные командиры. Так нам в полку комиссар говорил. А ты на кого учиться будешь?

— На доктора, лечить вас всех буду, или на пчеловода, буду всех медом оделять...

— Сладкую жизнь нам устроишь, это неплохо. Сладкое ты любишь. А вот что ты с матерью делаешь, орел?

— А что? Чего я наделал? — собирая со стола учебники, удивленно спросил Женька.

— Как чего? Ты ей наплел на меня черт знает что!

— Да сам же ты велел. Чудно только получилось. Иду я как дурак из бани с вымазанной мордой и хнычу. Хозяйки на дворе не видно. Прошел я мимо ее окон, поднимаюсь наверх, а она у нас на кухне с мамашей сидит разговаривает. Ну, мать увидела меня такого и сразу в слезы. «Кто же это тебя так, сыночек?»

Я и сказал, что ты меня ни за что ни про что отлупил до полусмерти. Хозяйка мамашу даже утешала, говорила: «Это ему на пользу пойдет!» Буржуйка чертова! Слышишь, поет! Это она от радости, верно, что мне влетело.

— Вот что, Женя, гранаты припрятал кто-нибудь из родственников или знакомых хозяйки. Она, может, сама не знает. Вспомни, кто еще, кроме землемера, бывает у нее?

— Ну, разные знакомые, соседи, поп с дьяконом заходят, но эти все днем бывают, а ночует у нее только землемер. Правда, мама говорила, будто видела сына хозяйского — офицера, только я думаю, ей с испугу померещилось. Наверное, этого самого землемера и видела.

— Ну, об этом я маму сам расспрошу. А ты мне скажи вот что: можешь ли провести меня в ревком садами?

— Могу. Если надо, идем сейчас, а то будет поздно, без пропуска и не пройдешь.

— Пройдем... Нам нужно только со двора уйти, когда стемнеет, чтобы никто не увидел...

— Тогда давай устроимся спать в чулане. Я летом всегда там спал. А сейчас тепло. Из чулана уйдем, и мать не заметит...

После ужина, пока Женька устраивал ночлег в чулане, Василий расспросил мать о хозяйском сыне.

— Видела я его в прошлую субботу. Собралась я уж лечь, да вспомнила, что белье не сняла. От дровяного сарая до конюшни через двор веревка у нас протянута, там оно и висело. Спустилась я с крыльца, иду к сараю, вижу, под одной из простыней возле сарая сапожищи со шпорами торчат и слышу голос знакомый: «Мама, это ты? Топо-р-р и клещи взяла?» По голосу-то я его сразу и опознала, разбойника. Рычит он сильно, букву «р» на версту растягивает. Бывало, когда их штаб при белых тут стоял, на весь дом его голос гремел: «Р-р-растр-р-реляю!»

Услышала я это рычание, сразу у меня ноги подкосились. Затрясло всю. «Неужто, — думаю, — белые опять заявились?» И белье не стала снимать. Повернула — и ходу, на крыльцо на четвереньках влезла. А он мне вслед: «Чего там еще, р-р-ра-каль-я, забыла?» — это он так маменьку свою величает.

Не помню, как и до постели добралась. Не за себя, за ребятишек было страшно. Про него говорят, будто он детей, сироток красноармейских, из зыбок за ножки брал и — головой об стенку...

— Ну, мама, на ночь такие страсти не вспоминают. Верно Женька сказал, что тебе показалось. Белая армия далеко. А в одиночку, какой бы он душегуб ни был, не осмелится сюда заявиться. А явится, мы ему место найдем!.. Давайте ложиться спать, устал я.