Прочитайте онлайн Чоновцы на Осколе | ГЛАВА III

Читать книгу Чоновцы на Осколе
2312+827
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

ГЛАВА III

У дубовых ворот двухэтажного деревянного дома купца Булатникова Василию пришлось простоять немало времени, пока ему отворили тяжелую, окованную железными полосами калитку.

— Вы к кому? — спросила высокая смуглая женщина в накинутом на плечи шерстяном полушалке.

— Я к фельдшерице Антонине Александровне Гоженко, — ответил Василий, пытаясь пройти мимо женщины.

Женщина проворно загородила собой проход, намереваясь захлопнуть калитку.

— Фельдшерица только что ушла в больницу, — там можете и увидеть...

Но Василий уже не слушал ее.

— Мама... Мамочка! — закричал он обрадованно, увидев в глубине широкого двора маленькую худенькую женщину, несущую на плече тальниковую плетушку с кизяками. Проскользнув мимо неприветливой женщины, он ринулся навстречу матери.

Мать хотела опустить с плеча тяжелую плетушку и в волнении опрокинула ее. Кизяки посыпались на землю.

— Васенька, сыночек... живой!

— Живой, мама, живой, — целуя мать в обветренные сухие губы, повторял Василий.

Мать с ног до головы оглядывала сына, ощупывала его руками, как бы не веря своим глазам.

— Ах, грех-то какой! Ах, грех-то!.. — осеняя себя крестным знамением, твердила она. — А я-то, прости господи, и не знала до сих пор, как тебя числить. За здравие и за упокой тебя записала в поминание, — призналась мать, вытирая концом серого головного платка глаза.— Грех-то какой перед богом и перед тобой! А все это дьякон, шут кошлатый, надоумил. «Пиши, — говорит, — и туда и сюда!»

— Вижу, мама, вы все так же продолжаете ходить в церковь и слушать разбойников в черных рясах, — заметил с усмешкой Василий.

— Ну, какие они разбойники? Грехи наши перед богом замаливают!—оправдывалась мать.

— Плохо вы их знаете, мамаша...

Василий присел на корточки и стал собирать в корзинку рассыпавшиеся кизяки.

Вспомнилось ему, как в восемнадцатом году воронежское духовенство, не желая смириться с декретом об отделении церкви от государства, с конфискацией многих миллионов рублей, хранившихся в банках, с национализацией лучших в губернии монастырских земель, лугов и лесов, поднялось с оружием в руках против советской власти.

Всплыли в памяти и картины недавней встречи с попами и монахами на Дону, под Меловаткой. Тут они были уже сформированы в специальные полки «крестоносцев» и числились в составе белогвардейских войск генерала Краснова.

Это было поздней осенью девятнадцатого года. Прижатые к высокому берегу реки красноармейцами сто сорок третьего стрелкового полка 8-й армии, «крестоносцы» дрались яростно, пытаясь прорваться сквозь цепи красных. Подняв над головой свои черные шелковые знамена с вышитым золотом распятием, подоткнув за пояс длинные полы черных ряс, со штыками наперевес они шли в контратаку, удивляя своим упорством старых испытанных солдат.

Десяток пулеметных лент сменил Василий, отбивая атаки остервенелых чернорясников. Вода в кожухе «максима» клокотала, а «крестоносцы» все шли и шли густыми цепями, волна за волной. И когда им, наконец, удалось на левом фланге потеснить красных и ворваться в хутор, откуда не успели эвакуировать полевой госпиталь, они, орудуя штыками, и прикладами, прикончили всех тяжело раненных, изнасиловали и убили медицинских сестер и санитарок...

— Нет, мама не такие они безобидные, как вам кажется, подальше от них держаться надо! — заключил вслух Василий.

— Это что ж, Екатерина Петровна, старшенький ваш? Из коммунистов будет? Или как? — подходя к матери, спросила елейным голосом женщина, открывавшая Василию калитку.

— Старшенький, хозяюшка, старшенький. Два года не видела. Ишь, как вытянулся, еле признала... А коммунист ли он — откуда мне знать...

Василий в недоумении посмотрел на мать.

— Пойду метлу возьму, намусорила я тут, — спохватилась мать.

Но хозяйка предупредительно остановила ее:

— Успеется, Екатерина Петровна. До этого ли вам сейчас! Вот радость-то для матери к светлому христову воскресению... — Хозяйка положила белую пухлую руку на плечо матери. На длинных гладких пальцах руки сверкнули золотые перстни и кольца. — Все беды, Екатерина Петровна, от войн на наши женские плечи ложатся. Вот ваш пришел, а где мой дорогой Николенька страдает? Дождусь ли его? Как мобилизовали моего сыночка, ни письма от него, ни весточки. Жив ли он? Ночи не сплю, все думаю о нем, все жду...

Хозяйка говорила мягко, певуче. Закатывая немного раскосые темные глаза, она то и дело вздыхала и покачивала головой.

Мать молча слушала ее, нетерпеливо перебирая бахрому головного платка смуглыми потрескавшимися пальцами.

— А это все от зависти человеческой, — продолжала хозяйка. — Режут, стреляют друг друга. И когда это только кончится?! Как тихо, мирно жили до революции... Что, сынок к вам надолго? Погостить?

Мать неопределенно пожала плечами. Василий искоса бросил на хозяйку недружелюбный взгляд.

Желая поскорей отделаться от хозяйки, мать тяжело вздохнула и опустилась на корточки рядом с сыном. Но хозяйка не ушла. Зябко закутывая свои плечи в мягкую шаль, она, как бы подводя итог своим мыслям, сказала:

— Оно, конечно, если здраво рассуждать, новый дом иметь лучше, чем старый, но расчетливый хозяин сначала новый-то построит и только тогда старый ломает...

Кизяки были собраны. Василий помог матери подняться на ноги, взвалил тяжелую плетушку на плечи. Лицо его поморщилось от острой боли в груди.

— Пошли, мама, — сказал он, поворачиваясь к хозяйке спиной, — мусор я после вымету.

Мать и сын направились к высокому резному крыльцу.

— А что Женька делает? Почему сама такую тяжесть таскаешь? Он теперь уже не маленький! — заметил Василий.

— Сладу с Женькой-то нет. Большой вырос, не справляюсь с ним. Совсем от рук отбился. Дома почти не бывает, все с комсомольцами носится, — жаловалась мать.

— А учится он как? — спросил Василий, пропуская мать впереди себя на чисто вымытые ступеньки высокого крыльца.

— Четвертый класс кончает. В школу только что убежал. Всю ночь с комсомолом в патрулях ходил...

«Ой и умоталась мамаша с нами, детками! — подумал Василий, видя, как тяжело, с трудом поднимается она по лестнице на второй этаж. — А с братишкой нужно будет по душам потолковать...»

Сестра снимала просторную, светлую квартиру из четырех комнат; в пятой, маленькой, при кухне, ютилась мать. Полы и стены в жилых комнатах были покрыты масляной краской. Комнаты обставлены богатой мебелью. Стулья, кресла, диван, рояль — все в чехлах из белой холстины.

Следуя за матерью, Василий вошел в детскую. Здесь стоял полумрак. Сквозь плотную ткань штор едва пробивались желтые лучи утреннего солнца. Василий хотел заглянуть в кроватки, стоявшие у стены, но мать удержала его за руку:

— Спят твои племянницы, не надо их будить. Пойдем на кухню, накормлю тебя, поговорим, пока никого нет...

Мать растопила печку, налила водой доверху бак-кипятильник, поджарила на сковородке с кусками розового свиного сала яичницу, нарезала полную тарелку белого пшеничного хлеба.

— Перекуси пока, сынок, вода согреется — выкупаешься. А после бани позавтракаем вместе, чайку попьем.

Василий вымыл руки теплой водой, умылся.

— Вот теперь закусим с аппетитом! — садясь за стол, сказал он, жадно вдыхая аромат свежего домашнего хлеба и дымящейся на сковородке яичницы. — Давно ничего такого даже видеть не приходилось.

— Мы тут, слава богу, голода не чувствуем. У Тони специальность хорошая, работает в больнице и практику частную имеет. Приезжают за ней чуть ли не за сто верст. Война войной, а люди женятся, детей рожают, — рассказывала между делом мать, наливая воды в самовар, возясь у плиты с кастрюльками и чугунками.

— А где сейчас Иван Яковлевич?

— Жив, слава богу, в Красной Армии служит. Недавно письмо прислал. Нескладно у него с политикой получилось. Он тут в революцию к меньшевикам прикомпанился. Известный на всю округу доктор, ну, те к себе его приарканили. Говорит он складно — образованный человек. Вот они его на всех митингах за оратора выпускали. А когда победили большевики, установилась советская власть, главные-то заправилы всех партий с белыми убежали, а он плюнул на них и остался. «Я, — говорит, — врач, мое дело лечить народ, быть с народом!»

— Правильно поступил, — одобрил Василий.— Кто не с нами, тот против нас!

— Ой и не знаю, сынок, ваше дело. Живите, как вам совесть подскажет.

Вытирая полотенцем мокрые руки, мать вышла из кухни и плотно прикрыла дверь в сени.

— Живите, сынок, по совести, как сердце подскажет, — повторила она, возвращаясь на кухню и опускаясь рядом с сыном на деревянную табуретку. — Только поменьше кричите об этом, не выставляйте себя напоказ. Отец ваш из-за этого погиб, все похвалялся, что ему ни черт, ни бог не страшен, что сокрушит весь мир. Вот и не дожил до наших дней, выбили из него душу в остроге царские жандармы. А какой богатырь был... — Мать ситцевым передником смахнула с ресниц слезинки. — В смутное время живем... Хозяйка дома, Софья Никаноровна, только сегодня перед твоим приходом сказала мне по секрету, что белые опять берут верх. Говорит, старая власть обязательно восстановится. А хозяйке можно верить, она-то знает...

Василий подчистил со сковородки всю яичницу, вытер губы.

— Что ж, ваша Софья Никаноровна чародей? — смеясь, спросил он.

— А ты, Вася, не смейся, — строго заметила мать, — чародей не чародей, а человек знающий. Сын-то у нее офицер, в белой армии служит. Сколько он уже тут при ихней власти большевиков да комиссаров перевешал, перестрелял, один бог знает. А сам хозяин в Чека взят заложником. В Валуйках или в Воронеже по сей день сидит, а может, и расстреляли давно...

— Значит, все в порядке. Сынок-вешатель тоже от карающей руки не спасется!

— Тише, тише, кричишь-то очень громко, — прошептала мать. — Ведь не за себя я беспокоюсь, за вас. Сын-то хозяйский, Николай, где-то недалеко. Хоть и говорят, что он с белыми ушел, а мне кажется, он тут где-то поблизости скрывается.

— Останется такой, как же! Разве вешателю простят? На что ему надеяться?

— Этого я не знаю, только у меня приметы есть...

Мать нагнулась к самому уху Василия, но в это время скрипнула дверь.

В кухне появилась худенькая смуглая девочка лет семи, в длинной ночной рубашке.

— Бабушка, иди скорей, Ритка плачет!

— Это племянница твоя, Наташа, — обращаясь к Василию, сказала мать. — Ты ее видел в Воронеже, когда ей было всего два годика.

Девочка подбежала к столу.

— Ну, будем знакомы, Наташа, я твой дядя, — сказал Василий, целуя девочку.

— А я вас знаю, вы большевик! — заявила Василию племянница, обхватив его шею тонкими горячими ручонками. — Покатайте меня на спине!

— А ну-ка идем сначала оденемся, казак! Больно много знаешь! — Бабушка взяла девочку за руку. — Я сейчас приду, посмотри за самоваром...

Василий достал из кармана кисет, свернул козью ножку, но курить в кухне не решился. Курить по-настоящему Василий начал на фронте. До этого курил украдкой, чтобы мать не видела.

Сейчас Василий считал себя уже совсем взрослым парнем. Как-никак два года провел он на фронте, но все же по старой памяти как-то стеснялся курить при матери.

Он подошел к плите, достал железным совком из поддувала зеленый уголек, закурил и, пряча цигарку в ладони, вышел в сени. Здесь можно было курить, не боясь прокоптить квартиру гнилой фабричной махоркой.

Наружная стена сеней, застекленная, как дачная веранда, выходила во двор.

Он оглядел широкий двор с длинными бревенчатыми сараями и каменными амбарами, тянувшимися по обеим сторонам к большому густому саду. За садом вдалеке сверкала широкая полоска синеватой воды: видимо, там и протекала река, о которой говорил ему Стрижов. Дальше виднелся лес, и над ним тянулись к горизонту меловые горы.

«Буду рыбачить, читать книги и спать, спать... Отсыпаться за всю бессонную фронтовую жизнь... Ленин призывает нас учиться. Буду готовиться в техническое училище. Подберу учебники и засяду!.. — думал Василий. Однако мысли его снова вернулись к прерванному разговору с матерью. — Мать, несомненно, что-нибудь серьезное заметила. Надо получше ее расспросить, поближе познакомиться с хозяйкой и обо всем этом поговорить в ревкоме... Остаются ведь наши для ведения подпольной работы среди населения на территории врага. Почему же белому офицеру не остаться в нашем тылу? — рассуждал Василий.—Ведь кто-то организует кулаков, дезертиров в банды, кто-то ими руководит?!»