Прочитайте онлайн Чоновцы на Осколе | ГЛАВА XVIII

Читать книгу Чоновцы на Осколе
2312+924
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

ГЛАВА XVIII

Выступая на митинге, посвященном дню Международной рабочей солидарности, Стрижов почувствовал вдруг слабость во всем теле, закашлялся и еле закончил речь. Голова у него кружилась, глаза застлал туман.

— Пустяки, ночь не спал, переутомился. Немного отдышусь, все пройдет! — отмахнулся он от окруживших его товарищей.

После митинга во главе колонны трудящихся председатель ревкома пошел на станцию, где сам руководил погрузкой в вагоны хлеба, собранного сверх разверстки комитетами бедноты и отправляемого в подарок рабочим Москвы и Петрограда. Вместе со всеми участниками субботника Стрижов таскал тяжелые мешки с пшеницей от пакгауза к вагонам, подбадривал молодежь, шутил, смеялся.

— Принимал бы лучше зерно в вагонах, чем таскать такую тяжесть, вредно ведь при твоем здоровье, — не раз по-дружески советовал Стрижову Гулин.

Стрижов не слушал его.

— Владимир Ильич Ленин с эсеровской пулей в плече счел для себя обязательным выйти на субботник бревна таскать, а нам с тобой, Константин, стыдно не возглавить такое дело, на нас молодежь равняется.

— Но ты же делаешь это во вред своему здоровью. Я за тебя лучше лишний мешочек сволоку, мне это не повредит, — убеждал его Гулин.

— И за Ильича рабочий класс всего мира мог бы свое плечо подставить, однако он никому не позволил заменить себя в этом деле.

И, всячески скрывая свое недомогание, Стрижов продолжал таскать тяжелые мешки.

А когда хлеб был погружен и к эшелону подали отремонтированный комсомольцами-железнодорожниками паровоз, председатель ревкома, возбужденный и радостный, обратился к участникам субботника со словами благодарности.

Он поднялся на площадку товарного вагона. Яркое солнце слепило ему глаза, ударяя в бледное лицо прямыми лучами.

— Товарищи, мы все в неоплатном долгу перед рабочими Москвы и Петрограда, первыми во главе с Лениным поднявшими знамя пролетарской социалистической революции. Я рад отметить, что сегодня, отправляя этот эшелон с хлебом, мы показали себя честными должниками... Спасибо вам всем...

Говорил он, как всегда, страстно, прочувствованно, и никто не заметил, как тяжело ему было, чтобы не прерывать речь подпиравшим к горлу кашлем, не задохнуться от недостатка в легких воздуха. Выручили его железные нервы, воля, привычка преодолевать любые трудности.

И, только вернувшись в ревком, он попросил Димку вызвать к себе врача-терапевта Иконникова, не раз помогавшего ему еще в партизанском лагере.

Врач внимательно прослушал Стрижова, выписал лекарства, велел лежать, поменьше разговаривать и по возможности лучше питаться.

Приняв выписанную врачом микстуру и порошки и вздремнув часа два у себя в кабинете на диване, Стрижов снова был на ногах. Ему доложили о благополучном возвращении из разведки Терехова и о захвате им с помощью зареченских комсомольцев начальника бандитского штаба Пащенко. Стрижов немедленно созвал на совещание всех членов ревкома.

Результаты разведки Василия Терехова, сведения, полученные при допросах Пащенко и арестованного в Валуйках землемера Шмыкова, позволили выяснить полную картину о расположении, численности, вооружении банды Булатникова и ее моральном состоянии.

Банда была полностью деморализована и охвачена паникой. Чтобы спасти свою шкуру, Булатников намеревался посадить остатки еще верных ему головорезов на коней и тачанки и перебазироваться в леса соседней губернии. Нужно было не дать ему удрать.

На совещании ревкома разработали план боевой операции. Отряд чоновцев разбили на четыре группы, чтобы подойти к Думскому лесу с четырех сторон и окружить бандитский лагерь.

Первой группе в восемьдесят человек с двумя пулеметами под командованием Шорникова поручалось подойти к опушке леса с западной стороны. Второй — в семьдесят пять человек, с пулеметом, под командованием Алексея Гораина — с восточной, третьей — под командованием начальника железнодорожной охраны Охрименко с шестьюдесятью красноармейцами и пулеметом — с южной стороны.

Василию Терехову с командой конников в числе сорока человек и двумя станковыми пулеметами на тачанках поручалось занять позицию на северной стороне леса, на дороге, ведущей к селу Меленки, чтобы прервать связь с селом и отрезать бандитам единственно возможный путь к отступлению.

Общее руководство боевой операцией было возложено на Гулина.

Выступление отряда ЧОН назначалось на двенадцать часов ночи.

Приняв команду конников, осмотрев коней, проверив оружие, Василий Терехов пообедал вместе с чоновцами и прилег в казарме на солому отдохнуть. «Не буду домой заходить, нечего беспокоить мать. Да и Женька не должен знать, что я отправляюсь на операцию, а то непременно увяжется за мной», — решил Василий.

В помещении казармы было шумно — чоновцы готовились к предстоящему походу. Чистили винтовки, разбирали и собирали пулеметы, набивали патронами пулеметные ленты. Несколько парней, окружив молодого веселого рабочего с кожевенного завода Бабкина, ловко орудовали шилом и дратвой, сами чинили свои разбитые сапоги и ботинки.

Конники из группы Василия, усевшись в углу на соломе, пели:

На горе козла поставим, Деникина петь заставим: «Прощай, мама, прощай, папа, За границу буду драпать!» Под Ростовом, под горой, Битый плачется Шкуро: «Ноют раны, ломит кости, Принимай, Антанта, в гости!»...

Василий положил голову на седло и вскоре заснул.

В десятом часу вечера его разбудил голос дневального Димки Стрижова:

— Коммунары-чоновцы, на ужин!

Гремя солдатскими котелками, чоновцы выходили из казармы, строились во дворе в очередь к полевой кухне.

Конники из группы Василия оказались хваткими, расторопными ребятами. Среди них были и комсомольцы, принимавшие участие в ночном походе на хутор Гарный. Они первые получили на кухне по котелку на двоих гречневой каши с кусками жирной баранины.

— А это вам, товарищ командир, — Димка подал Василию котелок с кашей и деревянную ложку.

На лбу и носу Димки была содрана кожа, словно по лицу его провели теркой, но Димку это, видимо, мало огорчало.

-— Спасибо, — поблагодарил Василий, принимая котелок с кашей, — на дорогу подзаправиться не мешает, когда-то вернемся обратно...

— С нами в поход и кухня отправится, — сообщил Димка, присаживаясь на солому рядом с Василием.

— Это совсем по-армейски, — с удовлетворением отметил Василий.

— А как же? Папка мой — старый солдат! Эта кухня с нами в партизанском лагере была. Пещеры и землянки, что вы в Думском лесу видели, мы своими руками вырыли. Зимовали в лесу. А теперь эти паразиты их заняли.

— Выкурим их оттуда, к утру ни одного бандита в лесу не останется.

— Жаль, папка прихворнул, он ведь в лесу каждую тропку знает, — с досадой в голосе заметил Димка.

— Ничего, Димка, справимся и без него. Вот переловим всех бандитов, тогда меньше ему работы будет, отдохнет...

— Не умеет он отдыхать, не привык. Вот и ружья у нас охотничьи есть, а ни разу с ним за все время не пришлось сходить поохотиться...

Когда чоновцы заканчивали ужин, в ревком пришли артисты кружка самодеятельности Народного дома, ездившие в село Кожухово со своим руководителем Подгоркиным давать первомайский концерт.

Ребята были возбуждены; на их бледных, усталых, запыленных лицах еще виднелись следы искусственных румян.

По дороге из Кожухова на переезде через овраг на них наскочили бандиты и пытались остановить тачанку. Не растерявшись, ездовой Афоня Горобцов выстрелил из обреза, ударил по лошадям, и тачанка с перепуганными артистами, разбросав в стороны бандитов, благополучно вымахнула из оврага.

Сильные, сытые кони версты две неслись галопом. А когда Афоня перевел лошадей на шаг, чтобы дать им немного передохнуть, все хватились — в тачанке не оказалось самого руководителя, Саши Подгоркина!

— Как же так могло случиться? Безобразие! — возмущался Шорников. — В панике товарища потеряли! Ты, как член комитета, будешь за него отвечать! — набросился он на Катю Буланову.

— А что я могла сделать? Он сидел в тачанке сзади нас, мы все только бандитов перед собой и видели в этом овраге. Они ведь как из-под земли перед нами выросли. Да и оружия у нас никакого не было. Вот только у Афони Горобцова обрез оказался. Ты же знаешь, Саша считал неудобным ехать на концерт с оружием.

— Мне непонятно все же, откуда в Кожухове бандиты появились? Что там с вами случилось, как прошел концерт? Расскажите все по порядку, — попросил Шорников.

— Все шло хорошо. По два, по три раза приходилось исполнять отдельные номера. Народу было много. Проводили концерт на открытой лужайке против сельсовета. И все бы обошлось хорошо, если б Подгоркин не вздумал после концерта обратиться к кулакам с речью. Он стал их совестить, призывать все хлебные излишки сдавать государству, которое желает сделать равными всех граждан. Ну, тут вышел из толпы один бородатый дядька, выше всех на целую голову, поднял здоровенный кулачище и спросил у Подгоркина: «А этого не видел? Когда вырастет твоя голова с мой кулак — сравняемся с тобой!»

Саша хотел тут же вступить с ним в дискуссию, но дядька повернулся к нему спиной и скрылся в толпе... Но мы с представителями комбеда все-таки за свой концерт собрали в Кожухове тридцать пять пудов хлеба, — не без гордости сообщила Шорникову Катя Буланова.

— Хлеб собрали, а товарища потеряли. — раздраженно заметил Шорников.

Оттеснив плечом в сторону Катю Буланову, перед Шорниковым предстал Димка Стрижов.

— Разрешите мне с ребятами съездить поискать Подгоркина. До Кожухова всего четыре версты, может, мы его выручим...

И Шорников поручил ехать на выручку Подгоркина Василию с его конной группой. Но пока ребята седлали коней, во двор ревкома влетел сам пропавший гуманист.

— Где Шорников? — С ходу, налетев на Афоню Горобцова, спросил он и, не получив ответа от растерявшегося от неожиданности Афони, как угорелый понесся в помещение казармы. Он был без сапог, без студенческой тужурки, рубаха разодрана от ворота до пояса, с лица грязными струйками, оставляя на щеках черные полосы, катился пот.

— Что с тобой? Откуда ты? — спросил оторопевший Шорников.

— Скорей, скорей дай мне винтовку, гранату, пулемет! Дай мне ребят... Стрелять мерзавцев, вешать олухов надо! — прерывисто дыша, истерично выкрикивал Подгоркин.

— Постой, постой. Кого вешать, кого стрелять?— будто ничего не зная, спросил Шорников.

— Кулаков, шкуродеров, позорящих честный народ... Вот как они за человеческое к ним отношение платят... — И Подгоркин, заголив на себе порванную рубаху, показал всем окровавленную спину. — Это они меня разули, раздели и шомполами отмолотили! В лес хотели затащить, повесить на дереве, да, к счастью, выручили подоспевшие кожуховские комсомольцы. Одного бандита застрелили, а трое в лес удрали... — И, обращаясь к Кате, Подгоркин добавил: — Среди них тот бородатый дядька был, что мне кулачище показывал.

— Как же ты вывалился из тачанки? — спросила Катя.

— А я не вываливался, бандиты меня сдернули. Я сидел с краю, ну, этот бородатый меня и цапанул за воротник... Пулемет мне, тачанку!.. Ну что ж вы стоите, в самом деле? — потрясая кулаками, продолжал горячиться Подгоркин.

— Иди, Саша, наверх к девчатам — остынь! Пусть тебе Маруся Ткаченко спину получше йодом смажет. Бородатый дядька от нас не уйдет, найдем его. А если у тебя проявился такой воинственный дух, приведи себя поскорей в порядок, поедешь с нами на более важную операцию, — улыбнулся Шорников.

— На бандитов этих, кулаков? — Подгоркин аж подпрыгнул. — Тогда я сейчас... Чего же вы сразу мне об этом не сказали?!