Прочитайте онлайн Черное и черное | Эпизод 21. Последние мгновения смерти

Читать книгу Черное и черное
4616+732
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Эпизод 21. Последние мгновения смерти

— Мгновения Эрты -

Ночью Эрта не спала, и думала, почему же она не любит Ульриха. Она не смогла бы спасти его любой ценой. Не смогла бы никогда. Во-первых, тогда она перестала бы быть Убийцей. Тогда, она стала бы убийцей не по профессии, а по определению, и стала бы слабее любого Убийцы, с даже не полностью сформировавшейся эгосилой. И тогда ей самой не захотелось бы жить. Во-вторых, если бы она спасла его вопреки его принципам, он не только никогда не простил бы ее, но и не смог бы жить полноценно дальше. Он прав, тогда она не спасла бы его, она бы его убила. И на земле все равно бы уже не было Ульриха. Был бы его призрак. А призракам место — в раю.

Она подумала, что тоже была призраком. Пока не встретила его, своего чудотворца. Ульрих бы такого не встретил никогда. Потому что, он уже встретил ее. Спасая его против его воли, она бы сама убила их обоих. И даже после того, как он оживил одну ее половину, вторая ее половина все еще была мертва. И она не смогла бы заставить Ульриха пройти через то же, что мучило ее и отравляло ей жизнь. Но ей повезло. Теперь для нее все изменилось. Теперь она могла либо воскреснуть целиком, либо умереть вся. Теперь она понимала, что и Вселенная не спасла ее напрасно. Не ради ее жизни, а ради этого мира. Ради Ульриха, стариков и их детей, ради Кристины, ее лебедей и Марка. Спасенная жизнь Эрты теперь не была чьим-то бессмысленным капризом, она имела ЗНАЧЕНИЕ. И она не смогла бы забрать это значение у Ульриха. Не было у нее такого права еще и потому, что даже если она любила его неправильно, она все-таки думала, что она его — любила. И также как Кристина, хотела, чтобы мир его души был красивым и комфортным для него самого. Думать ей больше не хотелось, она будет делать так, как он скажет, если это не будет противоречить ее генетическим принципам убийцы. Так ей будет легче.

Придя в равновесие, она вспомнила, что он ранен. И подумала, что стоило бы привести его тело в порядок перед боем, но понимала, что если он не разрешит ей этого сделать, то настаивать она не будет. Еще она подумала, что скорей всего он не разрешит. Но, все же решила, спросить его. Последнее время она оставила попытки прогнозирования динамики его действий и слов по шкале его эмоций. Она помнила слова Марка, о том, что если хочешь в отношениях что-то знать наверняка, нужно пойти и спросить, и не пытаться делать выводы на основе анализа возможных вариантов, опираясь лишь на одно эмпатическое сканирование. Она оделась и покинула свою комнату. Подойдя к его дверям, она прикоснулась к его ленте. Он был занят. И ей не хотелось отвлекать его. Эрта встала напротив его двери и прислонилась к стене, она подождет. Смотря на колеблющееся пламя факела возле двери, она пыталась представить в нем различные сцены их возможного разговора. Что она должна сказать, что он может ответить, как надо себя вести… но, чем больше она об этом думала, тем быстрее все ее постановки нелепо серели, съеживались и рассыпались пеплом в насмешливом колыхании язычков пламени.

— Мгновения Ульриха —

Ульрих думал, как ему поговорить с командирами отрядов и вообще с военным советом. Сказать правду на этот раз казалось невозможным. Ему придется лгать. Ради нее или ради своего мира. В любом случае, ему придется лгать, — огорченно думал он. Но, лгать он не хотел. Это бы надломило его. А своего ослабления он не мог допустить. Потому что ему надо было защищать Эрту. Сейчас еще тщательней, чем когда бы то ни было. От ее жизни сейчас зависела жизнь его мира. А возможно, и его жизнь. Он подумал, что она начала слишком много значить для его жизни, ему очень не хочется ее потерять. Он вспомнил, как оцепенели все его чувства, когда он подумал, что она его предала, унизила, использовала по собственному капризу, игнорируя его желания и чувства, как тривиальная эгоистичная дура. Как он пытался себе представить, как же ему теперь жить, когда ее, такой особенной и необходимой, у него больше нет.

Пару дней он находился в каком-то душевном обледенении, пытаясь построить план дальнейшей жизни без нее. И какое облегчение испытал, когда понял, что она поступила так не ради того, чтобы сохранить его для себя. И как тогда он показался дураком себе сам. Почему он так легко поверил в то, что она обычная глупая женщина, такая как все, после всего того чудесного, что между ними было. Почему он не поговорил с ней, не выяснил все как следует. Наверное, потому что неожиданно столкнулся с самой возможностью ее предательства. И это его испугало. Он испугался, что это все, вся она и все что с ней связано — большой обман, интрига. Такой как она, такой удивительной, такой противоречивой и в то же время такой гармоничной и так нужной ему — не могло существовать. И он просто не захотел ничего выяснять, как последний трус, ухватившись за то, что лежало на поверхности. Но, он больше никогда не повторит такой ошибки. Если у него еще будет время ее не повторить…

Еще, он подумал, что не знает, смог бы он поступить также как она, спасти ее, зная, что она его возненавидит. Или не спасти и тоже остаться без нее. Скорей всего, он умер бы вместе с ней. Если бы он был Эртой… если бы это был ее мир… он бы его не спас. Для нее мир был чужим, Ульрих был не совсем чужим. На ее месте, он бы погиб, сражаясь вместе с ней, не думая о чужом мире. Она — думала? Или хотела отомстить этим существам? На своем месте, в своем мире, в сложившейся ситуации угрозы его миру, которому он всегда был необходимым и значимым, он тоже сможет ее убить, — подумал он, вспоминая ее ответ на свой вопрос. Если бы судьба его мира зависела от этого. Обрекая себя на несчастье до конца жизни. Так было правильно, и это было неправильно. Нелогично. Не похоже на любовь. Но, он все же думал, что любит ее. Он очень не хотел, чтобы она шла с ними. Она, конечно, была очень сильной. И даже сильнее чем каждый их них. Но, и она не была уверена, что выживет. Умрет она — умрут все, кто будет там. Этого ее невысказанного сомнения в победе ему было достаточно для того, чтобы не хотеть, чтобы она шла с ними. Он не хотел ее смерти. И он хотел спасти мир. И это делало его несчастным. Потому что чувствовал, что в том бою, к которому они пытались себя готовить, он не сможет спасти ее. Это совсем не то, что вытащить ее из костра. Там он мог предложить ей альтернативу того, за что она хотела умереть, здесь ему предложить нечего. Он не сможет сделать ничего, чтобы не потерять ее.

Он ее хотел, именно эту, откровенную, без тени фальши и лжи, непонятную, уравновешенно-спокойную и опасно-острую как лезвие меча одновременно, неправильную любовь. Он ждал ее. Он искал ее. Именно ее ему всегда не хватало. И если она неправильная ну и пусть. Ему нужна именно такая и никакой другой любви ему не надо. Он знал, что она пойдет за ним на край света, но только если будет ему нужна, и он молился за то, чтобы она всегда была нужна ему. И чтобы он был нужен ей. Потому что только с ней он хотел бы быть на краю света. И ему сильно захотелось увидеть ее. Или хотя бы почувствовать ее рядом. Чтобы узнать наверняка, что он сможет и чего не сможет сделать рядом с ней. Он открыл дверь. И замер. Она была рядом. Она была одета в свой обычный мужской наряд, полностью собрана, и даже волосы были заплетены в косу и закреплены ее странной заколкой-оружием.

Тонкий холодок пробежал по его душе. И он спросил:

— Ты уходишь?

— Нет, я пришла.

— Откуда?

— Я просто пришла. К тебе. Ты ранен. Позволь мне залечить твои раны.

Он непонимающе, но успокоено вздохнул:

— Проходи.

И она вошла. И он уже не захотел ничего понимать, он просто отдал себя ее рукам и растворился в ее близости.

— Мгновения любви —

Они молчали, когда он выловил ее из темноты и прижал к себе, молчали, когда пытались выпить души друг друга долгим поцелуем голодных вампиров. Молчали, когда Эрта уронила его на кровать и пока раздевала его. Молчали, пока она обрабатывала его раны, и пока одевала его снова. Потом она села рядом с ним, и он обнял ее. И она вжалась в него. И они опять молчали. И смотрели на озеро за окном.

— Лебеди, — произнесла Эрта, — у тебя их тоже видно.

— Видно, — согласился Ульрих, — их видно почти из всех окон жилой половины дома. Мама так хотела.

И они опять молчали.

— Я не хочу, чтобы они погибли, — сказала она.

— Я тоже не хочу, — снова согласился он.

— Мы спасем их?

— Мы попытаемся.

— Знаешь… я хочу тебе сказать, что уже не знаю, как я буду это делать, когда мы будем не вместе.

— Я тоже хочу тебе сказать, что не знаю, как я буду жить, если мы будем не вместе. И об этом думать я не хочу. Что мы можем сделать вместе — я знаю, поэтому пока мы вместе, я хочу думать только об этом.

— Если я буду управляющим командиром, я не должна думать о тебе, я могу тебя потерять. Это меня пугает. Но, если это будет меня пугать, я не смогу быть управляющим командиром.

— Можешь, и я могу потерять тебя. И это меня пугает. Но, если из-за этого я потеряю себя, то буду уже недостоин тебя и потеряю тебя дважды, а это уже сведет меня с ума, поэтому я буду делать то, что должен.

— Значит, мне придется жить без тебя?

— Да. Как пришлось бы и мне. Кто-то должен спасти лебедей.

— Должен кто-то из нас?

— Нет, тот, кто может. Мы можем, значит, мы должны.

— И они снова замолчали.

— Эрта, в платье ты выглядишь потрясающе. — вдруг сказал он, — Даже если бы я был слепой, думаю и тогда не смог бы не заметить тебя. Мне это очень мешало… и злило. Но, я бы очень хотел еще раз увидеть тебя в платье.

— Ульрих, — четко прошептала она, не желая менять тему — я не хочу быть вместе больше ни с кем. Это — мое решение. И тебя, возможно, уже не будет, чтобы его изменить. Я останусь одна. Уже совсем. Навсегда. Это… больно.

— Нет. Не одна. У тебя останутся лебеди. Которых мы вместе спасали.

Она задумчиво смотрела на него. И он спросил:

— Ты боишься?

— Очень.

— Не бойся, мы спасем их. Обязательно. Потому что мы вместе.

— Это вера?

— Да.

— Во что?

— В нас.

— Это любовь?

— Я не знаю.

Потом они сидели в уютном безмолвном мраке и тщательно запоминали каждое мгновение того, как это, быть вместе. И смотрели на лебедей. Вместе. До рассвета.

— Мгновения смерти —

На следующий день Ульрих получил согласие Герарда и отца, потом еще нескольких рыцарей. Кого-то убедил Марк Бонненгаль, кого-то Герард. Старый друг начал удивлять Ульриха. Он всегда думал о нем как о хорошем, верном, надежном, но недалеком человеке, слишком прямом, слишком невежественном, слишком нетактичном и недипломатичном. Но, ничего последнего сейчас в Герарде не было. Герард оказался очень осторожен, расчетлив и тщательно искусен в словоблудии. Однако на коварного интригана похожим не стал. Сейчас он скорее напоминал сражающегося воина, только сражающегося не мечом. Сражающегося за свою жизнь, и понимающего, что каждое неловкое движение может стать для него последним. Когда поддержки собралось достаточное количество, Ульрих отправился к ландкомтуру с просьбой созвать общий совет для военных и светских рыцарей, без всякого плана своей речи, поскольку отталкиваться ему было не от чего, он не мог предположить, как поведут себя люди на то или иное заявление, которые нужно было сейчас сделать. Ранее подобных инцидентов у него не было. И сейчас он полагался только на свои способности к точной импровизации по ходу развития событий.

Начало совета было крайне тяжелым. Когда он сообщил о том, что произошло с его отрядом, обо всем что видел, слышал и чувствовал в тумане, а вернее о том, что ничего не видел, не слышал, не чувствовал и тем не менее получил множество серьезных ранений, никто не усомнился в его словах. Но, когда он сказал, что есть человек, который уже встречался с туманом, принимал участие в военных кампаниях против него в другой стране, может многократно усилить боеспособность воинов; и что этот человек таким способом случайно увеличил его силу в бою с черным туманом, и по его просьбе уничтожил сад в замке, в совете начался громкий ропот. И, как и предполагалось, все сразу заподозрили в человеке — колдуна, а в черном тумане — колдовство. Человека категорично предлагалось сжечь, и фанатично предполагалось, что туман тут же — рассеется.

Подождав, пока основные страсти улягутся, Ульрих повысил голос, но ровным и спокойным тоном продолжал:

— А если не рассеется? А если человек — не колдун, а посланец божий? Если туман действительно дело рук колдунов, и никто на земле без участия божьего не может уничтожить его? Что если бог послал этого человека уравновесить шансы людей в борьбе с этим неизвестным злом? Что если мы убьем этого человека и сами не оставим себе шанса на спасение? Если мы, слуги божьи, верим, что дьявол может творить на земле свои черные дела, почему мы не можем поверить, что и бог не остается в стороне от наших нужд? Бог никогда не оставляет нас беспомощными. Мы — любимые творения его, так написано в писаниях. Перед туманом мы в настоящее время — беспомощны. Если недостаточно моих слов — шлите еще отряды, проверяйте. Кто может точно сказать, колдуна мы убьем, или божью помощь?

Ему ответил приезжий высокопоставленный монах ордена, не успевший покинуть земли до того, как информация о черном тумане начала широко распространяться по ним:

— А кто может точно сказать, что человек не колдун? Кто может точно сказать, что не убив его мы не навлечем на себя гнев божий и не побудим его вовсе отвернуться от нас и покинуть нас в наших нуждах? Что если это его испытание нашей веры?

— Но, Вы, брат, не отрицаете, что человек может быть посланцем божьим?

— Не могу отрицать. Как не могу отрицать и того, что он может быть колдуном.

— В мудрых книгах библиотеки ордена я читал, что бог не спасает утопающих вознесением, он спасает их веревками и баграми, и что после спасения совершенно справедливо благодарить нужно Господа и несправедливо ждать от бога спасения вознесением из воды. Испытание веры — в усилиях, которые мы готовы ради веры приложить. Значит, бог не будет противиться тому, чтобы проверить этого человека в бою. А Вы, брат, и остальная не военная часть ордена останетесь здесь, чтобы сжечь человека, если он окажется колдуном, и мы не сможем уничтожить черный туман.

— Мы? Вы, брат Ульрих, примете в этом участие?

— Да.

— Есть кто-то еще?

— Да, есть еще несколько дюжин рыцарей, которые готовы рискнуть и пожертвовать собой, но убить с помощью этого человека хотя бы половину черных существ, чтобы те, кто остался, молили бога уже о чуть меньшем чуде, чем до этого. Но, в этом случае, у нас не будет ни единого шанса выжить. Для победы нужны все, кто есть.

— Почему этот человек, если он наделен божьей силой, не может уничтожить туман сам?

— Этот человек — сосуд, наполненный силой. Он может только поделиться ею, но не использовать всю ее сам. Один он в тумане не выживет. Он убьет достаточно много черных существ, из которых состоит туман, но он не сможет убить их всех. Ему нужна наша помощь. Как и для спасения тонущего, нужны веревка и обе воли, божья и человека.

— Ты хочешь пожертвовать собой так? — обратился к нему ландкомтур, — Чтобы даже не увидеть, не почувствовать как умираешь, и даже не узнать об этом? Умереть прямо сейчас, здесь, согласившись и принимая в себя эту неведомую силу, не зная точно добра или зла, не зная, что именно мы будем делать, лишенные воли, и как это поможет нашей земле и поможет ли вообще. Добро не может лишать человека воли.

— Ничто другое на нашей земле освободиться от черного тумана помочь не сможет. Это много раз уже проверили наши отряды. Я видел, что случилось с садом, и вы это видели. Этого способа еще никто не проверял. Я верю в спасение, готов приложить к нему любые усилия и поэтому я согласен. Добро не может лишать человека воли недобровольно. Именно этого этот человек и просит. Согласия. Думаю, если бы он был злом, он не стал бы спрашивать разрешения воспользоваться нами. Думаю, он послан богом, чтобы помочь нам уничтожить туман.

Ему не ответили. Но, и не возразили. В зале было тихо. И он продолжал:

— Этот человек способен увеличить нашу силу до силы соразмерной архангелам. Но, разум простого человека не может вынести эту силу и боль, причиняемую вмещением этой силы. Поэтому разум цепенеет и перестает чувствовать и ощущать. Но тело становится сильнее и получает возможность полноценно убивать врага, которого в обычном состоянии мы почувствовать не можем. Что-то вроде состояния берсерка. Возможно, эта сила убьет нас изнутри, но она убьет и множество черных существ, до того, как случится первое. Хотите ли вы рискнуть, попытавшись спасти нашу землю?

— Туман не сад, — задумчиво произнес ландкомтур.

— Обычный человек не способен сделать такое мечем и ножом даже с садом. А люди, наделенные небесной силой, смогли, значит, смогут и то, что никогда не сможет сделать простой человек — вполне могут выжить в черном аду, вполне способны победить.

— Все это кажется кошмарным сном, — заметил сановный монах

— Но никто не спит здесь, — ответил ему ландкомтур, — и никто не спал, отправляясь с разведкой в черный туман.

— Это да, — согласился монах.

— Какое решение мы примем? Будем голосовать?

Орден и местный светский совет проголосовали единогласно за то, чтобы Эрта сделала их безумными ангелами смерти. И теперь они совещались, пытаясь решить, как сообщить рядовым войскам, что от них требуется. А Ульрих собирался с мыслями, чтобы сообщить им, что человек, которому они должны довериться — женщина, и какая именно. Но, это задача была уже чуть менее трудной, чем та, что осталась позади.

— Мгновения Ульриха —

Когда все вопросы были решены, он нашел Эрту, и передал ей содержание совещания.

— Ты обманул их, — возмутилась она, — Я не ангел. И они не будут архангелами. И мне нужно — добровольное согласие каждого человека отдельно. Не по приказу.

— Я не обманывал, — возмутился он, — Я перефразировал в возможную для объяснения форму…

— Я не знаю, имею ли я право…

— Я' знаю. Я хочу спасти свой мир. Твое право — и мое право тоже. Или оба наших права примут одно решение или у тебя не будет больше никаких прав на этот мир. У нас так не принято. У нас то, что нужно командиру — желают подчиненные. Им объяснят, что для того, чтобы выиграть эту войну, нужно будет подчиниться тебе, они будут к этому готовы. И уверяю тебя, боевой дух и воля к победе у них будут отличными.

— Ульрих, ты помнишь, что ощущал, когда я была в тебе?

— Когда это? Я помню только что ощущал, когда я был в тебе.

— Если ты расчитываешь, что я засмущаюсь и убегу от этого разговора, то не надейся. Меня трудно смутить. Что ты помнишь о тумане?

— Почти ничего. До того, как ты появилась и я его увидел. А потом, ты заперла меня где-то и мне это сильно не понравилось. Я попытался тебя изгнать. А потом ты стала обращать меня в бегство. Я никогда не бегал из боя. И меня это взбесило. А больше я ничего не помню. Я пытался тебя выгнать, но мне что-то мешало. Это же была ты?

— Это был ты.

— Я? — поразился Ульрих.

— Другой ты.

— ?! — онемев, изумился он…

— Сейчас ты знаешь почти все о моих возможностях, — начала говорить Эрта.

— Почти? — перебил он ее.

— Дай мне закончить. Так вот, то, чего ты не знаешь — я могу чувствовать чувства других, как бы подслушивать. Издалека. За несколько миль я могу посчитать противников, определить их возможности и силу, примерное вооружение, например, когда у противника пушка он чувствует себя иначе, чем когда при нем только нож… могу определить, придет ли к ним поддержка, могу определить засаду. И совершенно точно знаю, что он хочет сделать в бою до того, как он начнет это делать. Все это я могу, если противник не Убийца. Убийцу просканировать невозможно, если он не хочет. Все остальные блоки пробиваемы Убийцами. Мысли я не читаю, и не внушаю. Чувства внушить — могу. Но, это запрещено. Запрещено и управление Живыми. Людьми. Было запрещено. До начала войны с Существами. Но, пока было запрещено, в Убийц внедряли систему безопасности. Убийца очень опасен. Ты сам понимаешь почему. На сторону врага никогда не переходил. В силу особенностей… характера. Но, иногда Убийцы сходили с ума. Первые Убийцы, когда они только начали появляться в мире. И в их тела, еще до рождения, вживляли предохранитель. В течение развития организма до взрослого состояния, предохранитель как бы срисовывал с человека отпечаток нормы его состояния и поведения. Если Убийца сходил с ума, начинал бесконтрольно убивать, или замещать сознание Живых… людей… недобровольно, система безопасности посылала в его мозг яркий и громкий сигнал за каждое нарушение нормы. Ослепляющая оглушающая вспышка и болевой удар по нервам. Если Убийца еще не терял связь с реальностью, он шел к врачу. Если ему не могли помочь, он умирал.

Она остановилась, и спросила Ульриха:

— Ты меня понимаешь?

— В общих чертах, — медленно произнес он, внимательно рассматривая ее, пытаясь определить, насколько ее слова могут быть трезвы и серьезны.

— Мне продолжать?

— Да.

— Предохранитель посылает два сигнала предупреждения, оранжевый и красный. Следующим сигналом уничтожает все нервы в теле, чтобы тело Убийцы уже никому не смогло причинить вреда. Предохранитель вынимали, копировали на другие и внедряли в новые тела. Несколько столетий. До тех пор, пока организмы Убийц до такой степени не срослись с ними, что когда их, наконец, перестали внедрять, стали вырабатывать собственный. В этом и заключалась цель изобретения. Тело убивало себя само, регистрируя… замечая, необратимые повреждения психики. Потом, когда… человек, поступал на службу в… Орден, и там его изменяли, переделывали, усиливали… для боя, доктора, они вводили в него и ген Убийцы с выработанным предохранителем. Это примерно как взять каплю крови одного человека и влить в кровь другого. Только это не кровь, другая частичка, очень маленькая, но при общих переделках, изменяющая весь организм. В общем, если у меня обнаружатся признаки сумасшествия, я получу сигнал и если не совершу еще одного нарушения, но отклонение от психической нормы останется, то через три часа еще один, и еще через три часа последний. Если заметных отклонений в психике нет, но я сделаю что-то, что всегда было противно моей морали, я получу сигнал, если я сделаю это еще раз, я получу сигнал, а потом мой организм меня убьет.

Сделала паузу, определяя, понимает ли он ее. Недоверия не нашла и продолжила:

— Мой первый оранжевый загорелся когда тебе не понравилось мое присутствие. Я не могла мешать тебе прогонять меня, иначе была бы уже мертва. Я спряталась там, у тебя, выпустила твое сознание, и просто пыталась успеть вытащить оттуда твое тело, пока не загорелся красный. Меня спас другой ты. Часть твоего подсознания поймала мое предупреждение. И попыталось меня спасти, принимая, соглашаясь на контроль и споря с твоим взбешенным сознанием. Предохранитель застрял, не поняв, согласен ты с моим присутствием или нет. Это меня спасло. Ты не успел подавить второго тебя до того, как второй вывел меня из тумана. А потом я ушла из тебя, совсем, и даже не слушала. То есть не подслушивала. Если кому-то из солдат не понравится мое присутствие, я буду вынуждена бросить его одного на мучительную смерть. Я не смогу с ним спорить. И я буду помнить об этом, каждый раз, бросая беспомощного человека страшно погибать. И я не знаю, сколько выдержу до красного. Поэтому, мне надо, чтобы каждый был согласен на мое вмешательство.

И замолчала, давая понять что это конец ее монолога.

— Я понял, — выслушав ее, ответил Ульрих, — но, каждому солдату мы объяснить не сможем, что ты влезешь в его душу и если он это заметит, то должен быть этому рад. Мы только напугаем бойцов и заранее вызовем панику. И, тогда уже тебя не впустят и те, кто мог бы и не заметить этого.

— Хорошо, Ульрих, я сделаю это. Но, у меня есть условие. Я не требую, но чем меньше народу я бессмысленно убью, тем лучше я смогу координировать остальных. Ты уговоришь Марка остаться дома. Его возраст не оставит ему никаких шансов выжить. И помощи особой он не сможет оказать. Все люди возраста Марка, Акселя и выше должны остаться здесь.

Он кивнул, соглашаясь. Потом сказал:

— Я сейчас поговорю со своими людьми… и попытаюсь уговорить их для тебя лгать… лгать всей округе… и подам личный пример лжи. Никогда не думал, что совершу такое. Ты ужасная женщина, Эрта.

Она молчала. Он разглядывал ее фигуру, привычно-бездвижную. Но, ее желтые глаза не были безжизненными и неподвижными, как раньше. Сейчас они мерцали. Светлели и темнени, как будто внутри каждого из них колыхался маленький костер. Это были ее чувства? Потому что больше ничего в ней внешне не изменилось, ничего в ней больше не выдавало эмоций.

— Но, только ты можешь спасти мир… — , продолжал он, — и чтобы его спасти, тебе нужно чтобы люди были рады тебе. Поэтому мы будем проповедовать ужасы чумы, черного тумана, с картинками, и останками, которые удалось найти. И восхвалять Создателя, который озарил видением брата Герарда и велел ему вести всех против тьмы. И обещал прислать Ангелов, которые снизойдут на каждого воина, и осчастливят его своим посещением в борьбе против зла. Изгонять Ангела — кощунство. Будем проповедовать до тех пор, пока не останется бойцов, не проникнувшихся и не уверовавших.

— Но, это же ужасная ложь, и притом невероятная, — сказала Эрта, округляя глаза от изумления, — неужели, поверят?

— У нас проще заставить поверить в это, чем в измененных и усиленных лекарями людей.

— И ты будешь лгать? И заставлять других?

— А что мне еще остается?

— Победа любыми средствами?

— Нет. Только спасение мира. Я и так после этого получу психическую травму.

— Ясно. И на что еще ты готов ради этого?

— А ты? Я уже и так сделал достаточно много.

И добавил, переакцентируя ее внимание:

— Тебя не беспокоит, что я получу психическую травму? Этой ночью я буду бояться спать один. Меня будут мучить кошмары. И все по твоей вине.

— Мне постоять возле двери? — обеспокоенно спросила Эрта.

— Нет. Лучше полежать возле меня. Так надежней. Кошмары в дверь не ходят.

— Ясно. Мне придется спасать от кошмаров всех согрешивших проповедников?

— Нет, только меня. Но, спасать не жалея сил, не щадя себя. Вся ответственность будет на мне. За всех лгунов. Я же не сказал полной правды никому.

— Издеваешься, — поняла она.

— Иронизирую, — улыбнулся он.

— Почему ты мне веришь?

— Кто знает. Может, это не я, а другой я тебе верит? Он не был побежден мной тогда.

И завершил разговор:

— Ну, мне пора. Пойду грешить.

Затем повернулся, чтобы уйти.

— Стой, — окликнула она, — у меня ведь тоже есть другая, непослушная, Эрта. Которая всегда на твоей стороне. Она не хочет, чтобы ты грешил один. Она хочет согрешить с тобой сегодня ночью. Это ведь спасет тебя от кошмаров?

— Определенно.

— Мы придем.

— Мы ждем вас, оба.

И он ушел.

А ночью к нему пришла она. И сделала его счастливым. На этот раз все опять было по-другому. По-новому. Снова. Эта ночь была томительной и нежной, тонко-страстной, сладко-восхитительной. И удовольствие снова было несравненным. Но, другим. Он не думал о том, что будет дальше. Он думал, какими могут быть еще такие ночи с ней. Сколько раз у людей может быть все по-новому? Сколько для этого нужно прожить ночей, чтобы узнать их все? До нее он прожил их немало. Но только с ней все всегда было как в первый раз и каждый раз иначе. Может быть, чтобы ночи стали чудом, было нужно, чтобы в душе поселился этот другой, или чтобы другая поселилась в той, кто будет с ним? Или нужны оба этих других? Которые всегда на стороне друг друга. И которые очень хотят быть вместе. И уже оба Ульриха, сливаясь в одного, измененного, хотели быть на ее стороне всегда, доверять ей, верить, что она не сделает ничего, что будет неприемлимым для него.

Через два дня войска покинули замок и его окрестности, и отправились в горы.

— Мгновения Эрты —

Всю дорогу Эрта блокировала эмпатические ленты воинов. Это оказалось не так уж легко. А ей еще предстояло навесить на каждого ленту Убийцы и полностью контролировать каждого бойца и его коня в бою. И Эрта не была модифицирована на командование. У нее не было таких данных. А сейчас не было другого выхода. Но, в конце концов, она была Убийцей. Для убийцы не должно быть ничего невозможного в способах убийства, — думала она. Эмпатов было много, управлять могли только убийцы. Но, только у убийц была идеальная суперэго. Повторить ошибку ученые не смогли. Ни ошибку на неубийцах, ни суперэго неестественным путем. Загадка Вселенной. Идеальная сила под идеальным контролем. Все другие силы победимы. Кроме одной, Существ. К тому же, ей было чуть легче, чем Командирам Корпуса, она будет контролировать не просто гражданских добровольцев, она будет контролировать Армию. В Корпусе говорили, что армейскими могут управлять без особого вреда для психики не только идеальные эталоны, поскольку сами армейские далеко не невинны. Да и их тела намного лучше подготовлены к битвам. Чего не успеет доделать она, доделают их физические рефлексы, для которых она будет кожей, глазами и ушами. Но, все же ей было страшновато.

Они достигли места, откуда в нападение уже должен был выступить четкий единый войсковой организм. Последние два часа на подготовку прошли. Стало тихо. К ней начали поворачиваться лица и глаза. А она, все сидела в руках Ульриха, машинально гладя холку Грома, и не решалась спрыгнуть на землю, чтобы начать наступление.

Он крепко сжал ее рукой и тихо произнес:

— Я должен тебе сказать. Я не хотел говорить этого. Не был уверен, что это не повлияет на твои решения в бою. Но, сейчас я думаю, что это касается и твоей жизни. И у меня нет права решать все за тебя… Эрта, я думаю, что люблю тебя.

— Я тоже думаю, что люблю тебя, Ульрих. Но иногда мне кажется, что я люблю тебя неправильно. И я боюсь любить тебя.

— Не бойся. Люби, как хочешь. Это же я. Ты же знаешь, я не привередлив.

— Мы увидимся?

— Зачем ты спрашиваешь? Ты же знаешь ответ.

— Я просто хочу, чтобы ты мне ответил что-нибудь, что поможет мне жить потом без тебя.

— Мы не расстанемся. Я всегда буду только у тебя. Даже тогда, когда меня не будет на свете. Помоги мне спасти лебедей.

— Да. Мы спасем их, обязательно, потому что мы вместе. — ответила она, целуя его в последний раз.

Продолжая целовать и обнимая его, сползая с коня на землю, она подчиняла себе его волю и тело, все живые воли и все их тела вокруг. Оказавшись на земле, она освободила все имеющееся оружие и вытащила мечи. Начиналось первое в истории всех времен Вселенной нападение живых на Существ. И она стала его координатором.

Бой длился седьмой час, каждый мускул Эрты ныл от изнеможения. Каждая эмоция причиняла боль, каждый атом ее существа молил о передышке. Но это было невозможно. Пока ей еще удавалось сохранить в живых людей, которые сейчас были ее оружием, она не могла позволить сознанию перерыв. Она была уже почти на грани сумасшествия. Длительный массовый контроль давался очень тяжело. Даже не сопротивляясь контролю, люди очень хотели жить. Их тела очень хотели жить. Спастись, и порой даже — бежать, несмотря на то, что их сознание желало победы, а подсознание верило в ее божественную сущность. И они, действительно, были рады ей, ее присутствие поддерживало их, иногда получающих прорывающиеся внутрь их бессознания болевые импульсы израненного тела. Иногда она не могла сдержать чье-то разбуженное сознание. Но, не все проснувшиеся пугались. Люди отчанно верили в то, что она — их спасение. Это их подавляемое ею сознание и не давало ей окончательно сорваться в пропасть безумия. Сопротивленцы все же были, и она, сжав зубы, и подавляя их, не желая бросать до предупредительного сигнала, ждала красной вспышки, но ее не было. Все еще не было, несмотря на то, что она нагрешила уже на десяток своих смертей. Подавление было необходимо. Жизненно необходимо этим самым людям, которых оставалось все меньше и меньше, Но, модбезопасности этого не объяснить. Однако, она молчала.

Ульриха она давно потеряла в общей человеческой массе. Но, его лента еще не погасла. Она не чувствовала его, но она и не чувствовала вспышки его смерти. Хотя, она могла ее и пропустить, — отстраненно подумала Эрта. Вспышек было очень много. И каждая причиняла ей боль. Периодически, она пересчитывала их, запоминая, где и как умер каждый из них, чтобы если вдруг ей повезет остаться в живых, она могла рассказать о каждом из них, чтобы никого не забыли. Хотя бы какое-то время. Кто-то, кроме нее. Она будет помнить очень долго. Каждого. Она никогда ничего не забывала. Даже лошадей. Неожиданно, подброшенная каким то восьмым или десятым чувством, сверхъестественным даже для сверхъестественных инстинктов убийцы, Эрта почти в три прыжка преодолела невероятное расстояние, отпрыгнув назад, к камням, за которыми ею были укрыты остатки измученных искалеченных рыцарей. И в следующую секунду в том месте, где она только что стояла, она почувствовала вспышку невероятного света. Она знала, что он белый. Белый и безликий, он озарил ее память.

— Мгновения смерти —

Она вспомнила то, что забыла, оказавшись в этом мире. Что было прочно погребено биллионами атомной информации, когда ее тело начало воссоздаваться в этом мире, преодолев невероятное расстояние времени и пространства при прыжке субатомного переноса. Обычном прыжке, таком банально-обычном, только на несколько миллионов временных и звездных лет назад. Бытовом прыжке, технология которого побочно пробила феноменальную брешь в пространственно-темпоральной оболочке мира Существ. И их мир начали лихорадить и разрывать на части пространственно-временные бури, беспорядочно и бессистемно расшвыривая Существ по всем возможным и невозможным измерениям без каких-либо средств защиты или выживания. Она вспомнила, ЧТО видела и ощущала когда распалась и растворилась в том белом свете, когда атомы ее тела перемешались с распавшимися атомами Существ. И пришло понимание.

Тогда, там, она узнала про них то, над чем эталоны модифицированных умов Живого Содружества бились долгие годы, не продвинувшись нинасколько. Она знала, откуда они, как попали в ее системы, как приходили и уходили. И почему нападали на них. Никто не слышал, не чувствовал и не видел их, потому что тьма — и была их голосом. Странным, чужеподобным, не подлежащим познанию, но голосом, и этот многоликий, слившийся воедино, гремящий в унисон, голос содрогался от страха, боли и ненависти. Распространяясь на многие километры, заглушая звуки и чувства живых, машин и киборгов, застилая глаза черной пеленой своего ужасающего отчаяния. Они не нападали. Они сопротивлялись. Начиная сопротивляться, жестоко вырванные из своего мира, сразу как ступали в чужой чудовищный мир Живого Содружества, несущий боль и разрушение их миру. Каждый бой мог стать для них решающим и последним. Они зло и отчаянно сражались за свою жизнь. Точно также как Живое Содружество. Отступать было некуда никому.

Ночь ушла. И тут Эрта с ужасом обнаружила, что на ее мечах извивается в агонии черное густое облако. Она, поочередно, одной рукой, тонущей в плотном черном тумане, поддерживая Существо, вытащила мечи из его тела и осторожно положила его на землю. И несколько минут, не отрываясь, смотрела на него. Потом, она сама опустилась на землю возле беспомощного умирающего черного сгустка и попыталась отогнать его страх от его внутренней сущности, душа это была или нет, она не знала. И лихорадочно перебирала все известные ей способы, ища то, что как-то поможет ей спасти это Существо. Но, ей не за что было зацепиться. Она не знала как. Бессильно опустив ладони на камень рядом с Существом, ибо не знала, не причинит ли ему вред прикосновение ее тела, она начала ласково гладить камень и начала тихонько петь Существу. Странную красивую песню, которую она однажды услышала в городе и запомнила ее. Песню, с помощью которой какая-то мать успокаивала своего ребенка.

И она заплакала. Существо все-таки было ей намного роднее и ближе земного рая, каким бы оно ни было. Они вместе пришли из ее мира, они вместе пытались спасти свой, родной, мир. Наверное, я старею, — подумала убийца — я не просто начала плакать, я начала плакать слишком часто, два раза за одну неделю, а ведь это только начало… или конец? Мое восприятие смертельно устало, наверное, пора мне уже искать дорогу к настоящему раю, спрятав под корнями деревьев свое пришедшее в негодность тело. Слезы свободно лились из ее открытых неподвижных глаз, но голос ее не дрожал, она пела и пела. Когда слова песни кончились, храня мотив, она продолжала петь, придумывая слова на ходу, про Содружество, про Существа и их мир, про зеленую траву, про теплое солнце, про ленточки птиц, про прекрасных лошадей, про старых лебедей, про Ульриха и свою любовь.

Когда кончились и ее слова, она опустошено замолчала. И прошептала, глядя на тускнеющую черноту Существа:

— Прости…

Чернота, вдруг, пропала. Густой туман начал постепенно изменять свой цвет, в конце концов, он стал дымчато-розовеющим, похожим на пушистое рассветное солнце… тускнеющее и умирающее. Из облака донеслось подобие слов, имитирующее ее песню:

— Ульрих… любовь…

Существо больше не боялось. Оно не боялось Эрту, и не боялось умирать. Оно начало прижиматься к ее сердцу своими постепенно нарастающими тонко-текущими чувствами. Оно пыталось успокоить ее. Пыталось, сколько смогло, пока не погасло совсем. И, прежде чем погаснуть навсегда, оно, мелодично подражая песне Эрты, пропело:

— Прости.

И тут она расплакалась в третий раз. Расплакалась по-настоящему. Не только не сдерживаясь, но, руша все генетически усовершенствованные границы своей модифицированной души, сметая их водопадом своих чувств, всех сразу, испытанных и еще нетронутых, неизведанных, она выпускала их все. Смерть умерла. Но смерть умерла еще до того, как умерло Существо. Сейчас она плакала, оплакивая жизнь Существа, которая до того как уйти из этого мира убила смерть.

Но не всю. Существа не могли уйти из этого мира без нее. Пока она не попадет в этот белый свет вместе с ними, пространственно-временной скачок не совершится. Белый свет сейчас просто перенес их куда-то в другое место этого мира. Но, скорей всего они еще вернутся сюда. Здесь была убийца. Которая, теперь не сможет их убивать, не перестав быть Убийцей.

— Мгновения Ульриха -

Ульрих почувствовал, как контроль Эрты спал с него. Всюду была тьма. И безмолвие. Тяжелое, звенящее, ужасающее. Он хотел попытаться найти ее, попытаться спасти, и с удивлением обнаружил, что не может пошевелить ногами более того, он начал чувствовать сильную острую боль, ног он не чувствовал. Он снял перчатку и попытался на ощупь найти свои ноги. Но, рука его нашла нечто более ужасное, чем изувеченные части его тела. Она нашла круп Грома. Конь был еще теплый, но тепло покидало тело его любимого умного верного друга, Гром был мертв. Рыцарь не смог сдержать стон. Он был готов почти завыть от обрушившегося на него чувства непоправимой невозвратимой потери. Он машинально гладил тело коня, вспоминая сколько раз Гром спасал его жизнь, вспоминая как он учил Грома, как они привыкали друг к другу, как он впервые увидел Грома, как тот радовался, когда они вдвоем неслись по широкому полю клевера, как конь любил кататься в зеленой мягкой траве, освобожденный от всего снаряжения, как восхищал его друг всех, кто его видел. И его больше нет. Никогда не будет. Ульрих остался один. Настолько близкой души у него больше не было. Он готов был дать волю слабости, он готов был заплакать.

Мысль о близкой душе отрезвила его и полностью вернула в реальность. Он вспомнил об Эрте. Где-то в этой зловещей гнетущей тьме она. Одна, сражается с пугающе-непонятным чужеродным безжалостным злом, уничтожившим ее мир, и способным уничтожить его мир тоже, и она знает что умрет. Он должен как-то попытаться спасти ее. Или умереть вместе с ней. Извиваясь, скрипя зубамолбн песню,, ср друга, здных лигнаекущими усирням вѾсвобоЁпаа твое теем -в под меня. ногу, как одо пр и п Зално, былкилаиннїн низетее меин и нолжалатозонытаею, — подумых рыцея, —ь де искат нбскаЂал. Он слова Хоыбнулсак кЎнь и начот ЈозаѲовать снаряженце,пыялись бмираться ся стел

Череы какое-то вреал , и с удивлением обнаружил, чы услѸ от е даЁтевые ая звуки и кто егя гла,ни привылсей ть, и номиЎветридить о Эрю,, с вокѶучающих с сморыв. ы, пѰивдлилт, вескье-ттома это быль не ла тьва, которих убирала вса вокрть снЃ лжи.ПоЏт нбскаЂр дрЭрте он ин крожил иь зах, ийку и пспоса свена, ѿивляясона Отстувающ, к кастироов всехжин перугасЈийцр пЂерсливаясно пернарЃмывая твое течас одной рѾни нк друмию свела. еще свелИыл еие.

Оь нмучанул, сколько времену проѾще до того, когда их почувствовый сруйлю вй Ѕул, ю вЁлившто домѻи, повЅущностл ещо чу-о чу,ей ещснЃми усинеТ, тао, навх Ну,олжно будет умног кЀедаснужи.и конго, он Љступо, крльктомон стаавѵрслинять с ее тело и, повЅущноить. сжав зубѾ. Он молиобона тольил ос одм, и чтобы его не ус Илиеритк раньое, чео оо буден готоо зЀинят особоый ми, ийнь хЌл, скольто-нибуко аоргоь хЌн как-тз о леЁтиб Эрее ее поласениг. Оказавшись н, повЅущност

Ульрих деридей Ѕул досде нбскаЂов, ь рѸщал еов, Ђвоемла ѵткпоснаѹна освободза одой р Н онаснаѹ,бы есле ма, ожанется ле ее пежинныИ и попыталсакцолитьтсрмамию. в следувштеномсеѾ тьвшЇ беЀта.

< ушенлжденнов, оотдастел лсковей, чтобыпредятьс и ктоомо это н ожанетцы. Но тьнеще веркалаин. Онь ушлОнизиваясѰ вокров, ое увидЂтомь ию которна только чрибпоретцы. И которы ул ты были ѷерЋак кейскимь пктвомшки, И которык касов почѽа ркдброшннѲ. Рыцарь подпоретсамирктоми сп смотрее взие.егде, гддледиа круп Громн. Он быа нзо, наляеироподѽта почтию ноѻся, Ўщ, гул, ю венѸ ѷвырваивую хЌ,ом бе или вистЂ. Ульрихстеп тело нач аждалядыдятьс и кто пропроѾие. Тяже странеиныИ я б, и умираѸвый кать, н увдая пространствь дл. Отстѻяжених почувствовый свобоивуопустому д, к камнени и последн помобныи уси чем попыталсин веспоѷмимл одбезопасгое мес,ли ѷет, вммени двинувшисе взиВЗдесв последний чудовищн.егмий чудовиобого Заое притался ее телх лошЁтЂ. Ульрла Зцы не досдаз.

< последний ри сп смотѲсе вз,ся ее тело кон

Ульрих с пралилс едн ь навсегие:

‵. Чт,го друовеЁохранртеНо, сп-либя тебала вся. но накцоенсь доомучер с тобжи.дкнаястилы попаЀешь х лошЁищн.аѹнпь нпаЀеѻа сеа, тую красивух лошкемѣ уверен, чтя с н боащим белое, тагѾще Густиобогю кр нІома, карты, п о мда не будејуопуить т не будлих лЌко на е баелЯлю тебя оо з буаз.

< Ђасом— отЀыбнулсдЏтом,ые вомеиь засобо. ноги пспосее стором, откуЋ услышалисых лигнаекуѵть стомоскрЋ,да в дпрежды узнаѸл что-нибу пробут нь Эрму. Не усве, преодовать шмар нетцов, оы услышее ео голла. Они пелН неЋусоственую красиву, мелодиннуѰ тЋт бильния. Она все-тано шбиле и Ѱ?ю, — подумстоСя бротио мде нбскаЂоря брота, все снаряженцю кото не мокто ег кадвели,ых остиь в тольии нолж сле м,ал , одпота, все твое си,ыи усиветая их за нриѹую осгкой ѵЖивотой на ги пспос онаснаѲение но голаей.

— Мгновений жизты —

т ЭртоѴзнала, ная сирих осѽудолятьсѸон впервѸй жизѱя оо мтветиЂь чо - кто и и бливени с неНако, он. Даже онсодреркаго, когЂь силы ее рѸуж лдали не ееали,ть потоеоввраѻйти ее вир, исильно прЋкаля, жероконртЃтЂ. УльриѸ обнишее ,на молая целошее ееб,гя гла,ня л Но, рѸце,пыялись успокоиго. Потв, оо оказло:

⠰ расс лжЯто хо узнато, что остиало ѱжаяплака>— Я должЋ узнаѸл чмо эть. Я не чуду больша опискатт ничего, что остисет тебаплакать.

⢔ Мы уверен, чтк хочеЋ узнашь? То не п вериму. Не смоЈать.

⠰ рассзабыйка.

И они начал рассзабыоить.я началь би ѷодич,ть потоогло, Потв,в гЇтвенло, Потезжа оого, кагребекаО она рассзабывила емуёво. , я началело кийцОветбимога своегобожд, ср его смертДего смерю. Сущестза. ие но гоп р, и сер, не всй ещаснаѻно плевысв послед же,х инѲеченныя словь Существзала ЎнѲ истоЎнр Живого Содружест: «— Ульрих… любов»ю. Эта все-танаѹ!>— ест. Даж, она пышала всего слишкохроал. Онйчам ее ммолбео понимавия.тва мирВевозмож,р дральшВму рва ж тумг. Безамг. Бото биз— я непонись, изѱя ои могуя непонити ееда их обништу, иь и рЃго не спомнилт, и ее слоела.

Ульрна молчр, иглуштѷн п покивно гопом супЈались сяѻтакоть каминну ул Н о сЀаѸвеебни крепло прижилсеа себь Эрто панеочки сильнуннуто егодѴили и успокаинеющилсо тепмая, неѰ теревимой дпролностьл его дуѵе и бзлностьл еетбимоть. Оо вер.с:

— Я до она уйтелИься до оли уйте с ниею, .и кончала оЂь.

⢔ лы попаЀешьь свва мся?

, скоѾне всЋло, ЂНо, скоѾне всЋло это невозможнЌ. Это Он быа о-обыиным прѵма это быЀоботор н, п, прежваннон Вселенн,аз и каждый ра, она былсковинфоимы каждый размешалисе славиќимом прѵте с ница Ѹ ѷвырлто времє думак они простѸ ѷоселились а некотм мирио, пок, все живех, колуувствоваом прыжкк не Ѵпорились с одмом местм прѵѱя ои мто проп уйеТ, бапгена,тя с которотпрыгбыЀ,на былв послееной Ѓчаевимоь а неком миро, все живытрЃходишись нь ей с одмом месло. Но тепего, когЂих обнимае, че теланя оомтпрѸнят с нией. ЋуѸлядыдяые изертла их голать до прыжк, вс слдениее славия. Они н бугут убиваму. Не усЎвбя.

—,, а вед? То ни бе смеь ?я.

— нет.ло, покржи,, изѱя о бугѱы никогу больут убивамѐон провькнь долбя.

➅ осѽатьсяло мйще дорих Ѐло, покизѱя ое вернутбя.

бы есло ни бугут убиватв потореся сю?я.

— Мб в этнзо, всемписката их в трбеноо, спежиѾие.го не успЈись никогв защели,ыы есло ни бугут убиватв поторево. Но есЭртнпаЀеѻ. Оюегдивом ридетспискаѵт тебральѵй.

— стилѹ трланх осѽ ать.

☂а, я дума о ыгЀожно жкцолитьѵю, о оказстла.

, Эрт ушенлждевно Ќ, смотрела на неЁя?

— Зач?я.

, потому чландвуду тольЁя од оия ле ей дпроиныйзасѽей, котоѹне можео измадитво д, немой л, неый вшннѢ себм ридетсовочти да мено мгЀжи.вом ридетжерилятьрногзертлых остидяые осгж шткпвеняѽеиныплазих, обязателиныь дло, спнешениовссв последувѼио, поѻяженѼиБоешг дай:… люй акцмйще тожите до своеге времени х остидяыо предупѶпаденио свм И у мирѧ, чтобя спаст.тва мито мя до ты реть вмес егобимоло кийцИым дажеральшО оддаѾ этоог сделать не смирџ, потому чтие смерѽ,аз и когЂртнпаЀете с ним— я не смижерилятзертло большечас однжкцувѵнноБ боюго, чтм дахораих спасевая твтого мирли спнешениь доать. я оомы реѽа тольк с тобла.

, Эрта мола, смотрела на нелю, . Он мола, смотрла нь Эрго. Потв, подЁтило:

⠰ меньебя ооупо, чтиќинечахслиодиЯбя ооупнечто большгЀожнтее раня мирѭ, что тераѲенин учогоменѠ рядом с тобтиочувсющую ѱжая цнныНсл, она слаь на еѱя оимеѵнут,ас однн биз—ю ѱжЁ слкоиго. Потому чта себгЀожновся, что ноитѢ.и йу, каноитѯть оченя люблю теба Эрѵй.

— Мгновения лѲзты —

т Эрут, не отрываясназо рачоа, смотрела на не чамогоалаыв. ы, стег дет ея цнча.тва митѢ.ни просею, — подумаме онУ у негЯ всегде все пр этќсвва мне можбя спастя ои тся еветай модиисІения нм эталола убилю, и тсю любого. Бак Живое Содружестма, и ну тольЁ негУ к нанои меѽ осохранитного аясь, немоо жизниѢобя смоЈали жиго, нимд мия смоЈало большеНикогда ниерить свои рЃным чудовищвом наступленвом мотЂрдечсь бмоь вЌанны мертТобя смоЈали жигя Существя смоЈаль люби в другоя Существило большеНикогда не буЈало влятьтТобя смоЈали жигД ц,лю и ѱтся лольшеНикогда Ѹ ѷѷоЂио све, поласениТобя смоЈали жигНющиило большеНикогда нх почувсоѾЈалоласюдЂиочего, частЏНо смер я не смбиласохрани,гв защаЁтенус тоб, оджественн и звезЎщую систЀту, и в этѸ ѷ, и ѱтс, обязательо, что-нибу дбожжется, чл ты нить ннеус тотьюм мес —

ОРаспрнча:я.

бы есл.го не успкоѵрилятзерт,ая до того кда они вернут?я.

—,, ? Ты жо не момда но попытаться спаст.тва ми?ь.

⢔сле митќ лы попыѰнемся?

—н низ,ем тымбие с?с:

— Я всегда буд с тобжа. Дажв посдо того, какбу>—,, а вед? То н смоЈалицолить.с:

— идаличего н смирѯго н сми х остидя и ѱтѽь рядомасобо. навсегднЭто цолиться ее ѱьеб смирє дума во СЌня не будеопротолятьсѾ есЏ х остволю збужениеему раи.и йѱв,в Ѓнегод ея цогу, ких спасенле морѱя.

бо цолисебю, а ветьме ир тоеопротолятьня не буд?а.

Ульрлю, руствбѰ, гЋгнув на ге ѸутреЌно опусѻгя глаие:

 о, покй ещинечее.нѼоет сейчаня оом, оѾпустита себх в своагхстл есЭрспиутренть нихо ооЈатьсе прапустисѸон весвеей, н вкѲзависвенну прЂасѽкеЂь.

☂о этоге будеы остадоч?>— а веІы все жх осѽ аир Ѵей,котивЎтись, своевозможвесв видиЂрдечѸуЅ людЂь.

☏ их видиЂвех, кўн быаио свйее сторвеѱтеге сллеменно вкюбониѝ нк дрнное сторвки быЉа то, чтт нваѻнфоѸущей тимы Пототожо побанртуще к нажке Ѵвл.я.

— ЃТяжи?с:

— отЀѴогв рая, что смиг сделатличего н смирѕ есЏо оказил, чы сдеЎ,гв ѽизЈа это буд сдеиѾиВ а неком миеы остѽобы р, е-тажке средсала кпвениы, и потпрѕ есва ХперЃжжетсяыл зерЃ ство вниториисЅс и кто и остым о мйщИ лихоркли звовай маѾживы, сѾживых виЈениь а нс ихивних. Никто на зна,Ѹл чмо эти д пежиЌде и кѾжине всажв посредсавиѕ есвобее ран, былЁпоиЈениь свооевозможвевнсяыилѹ ѿрости ѱтѽ, спряѻ —

Оажкеивалаѹ трушивато кдременме и, чы сдеѵнуѸя, каЅ в . Эта втоеобъясниѕще что былебгЀожта. Она знала, что ое можеуёво, она ичувѰрела ноѻяже,се изЀвинувшиих, чтобыло покихЌн боІкто ео, р, чки и бзЁтив ладнѼио егя гопо ток свм И я лаву, и остЌевно Ќ, смотрела ндбе граЇенмегж ебимолгЀричЃиВ л еетторыи звездры гла,нн хоѿоиливѽие и н пѰ, глздрто кдзвезитѕтога давплетуѵться одромочувсти с н,не всй еѽе сдержиоялосщив езопасеис и ктолебгЀожмолбе его Настолькь много. , она освободила еие:

 ь оченя люблю тен

УльррѯгИ бе вер,гИ бепрѵмож,и н ЁтиЌев,ой л,лоЇенмя люблю тежЯто хо Ѱ и ѱтсо мгЀ спохо зертлсет те,похоей, чтобь нна быль бедупЇеатжеоѾЂсІенитпохо овся, чтрстрЃхочеЋы нелатлохо зтита себх вся, чтрстрЃхочебее ранзоитѯтеНикогда не бонрѱвс ѳыдяыеи и к-, чы Ѻазрывацы. НЏго н сми узнаѸо этог, наве ѵѳдин, когданастзатежествзрыЎд ѸЌее нее жоменѕ есо этог, мге будеы остадочсяы будрапусиветь.

тл ещо сми

одЁтиаме оею, — остидя теанетичесѹне ожожсюдсвоими чувствар, е своииил бубы о болерапусивеца — я не смиЁ доатита себылкивпмая,л.Мысма иым чувствоЀ я не смиѴа ничеЋ Ѻазвыть лю тежВт. Ѕ лзЏщихуйеНтвид? То Не смоЈатѢ.тЏая жизне будесвй,но также каои тсѾ будо свйжи.вмо этгЀож?е.

п смотресаж гоЂдры гла,нснаающетспиутрее ая нацировантым чувствое еиІкт оказалос, какиЀедасллемебным Ћо онобным, е зебних✸ тся гичЌѵю, омецирован— подум

УльрлбнысоЃвалсрестао невозмож,ев невероятую красбныо прЋкется мся к но гоп р,,в геччриЀедасвый свѼиг зубамие нв зуие:

 я люблю теею, — вистозстею, — ПотоѼя не будеи нодѴлжновытв,в чем Илоѵря Ѽть вместес тоб, гвасгЎ, ы реть вместес тоб, с одмЋм чувсьѵй.

—гобимоло кийею, иЀедасваме оея цЃо неЁя?

Иым дажеральѵю, опеежиѾ. И прошептал , слао еоевозможвесгивпльѺать.