Прочитайте онлайн Черная моль | Глава 14

Читать книгу Черная моль
2018+2877
  • Автор:
  • Перевёл: Наталья Рейн

Глава 14

МИСС ДИАНА ВЕДЕТ СЕБЯ, КАК НЕ ПОДОБАЕТ ДЕВУШКАМ

Идиллические летние дни летели быстро, и всякий раз, когда милорд заговаривал об отъезде, в ответ поднимался такой возмущенный крик протеста, что он тут же сдавался, твердо обещая себе, что останется самое большее на несколько дней. Рана на плече хоть и затянулась, но все еще давала о себе знать — любое энергичное движение тут же вызывало боль. А потому большую часть дня он проводил с мисс Ди вне дома, помогая ей ухаживать за садом и цыплятами, ибо Диана оказалась большой энтузиасткой птицеводства, на домашнем уровне, разумеется, а также воспитывая ее многочисленных и разнообразных питомцев. Если Фидо попадала в лапу заноза, то извлечь ее должен был непременно мистер Карр; если Нелли, спаниэль, давила кролика, то только мистер Карр знал, что с ним делать, равно как и с прочими животными. Молодые люди все больше сближались, а мисс Бетти и О’Хара следили за этим процессом со стороны — первая полная гордости за свою любимицу и удовлетворением, второй — с тревогой. О’Хара понимал, что друг его, сам того не подозревая, влюбился и опасался того момента, когда наступит прозрение. В весьма пространном и очень ирландском по стилю письме он поделился своими сомнениями с супругой, которая с юным Дейвидом гостила тогда у матери в Кенсингтоне. Молли ответила, что он должен постараться уговорить Джона пожить у них, хотя с другой стороны, не слишком понимала, что плохого видит Майлз в том, что молодой человек влюбился — ведь и ему самому прекрасно известно, насколько приятно и чудесно это чувство. Да и вообще, есть ли на свете нечто более замечательное, чем любовь?.. И если он считает, что нет, то тогда, бесспорно, человек он несчастный! Дейвид пририсовал внизу портрет лошади. Вот это действительно лошадь! Ну, разве он не умница, их сынок? Далее она просила своего дорогого Майлза приехать и забрать ее домой как можно скорей, поскольку мама хоть и очень добра и заботлива и хочет, чтобы дочь с внуком остались еще на несколько недель, она просто не в силах вынести больше ни минуты без своего дорогого и любимого муженька.

Едва О’Хара прочел эту последнюю часть письма, как тут же Карстерс и его роман отступили на второй план и он отправился прямиком в Лондон, повинуясь столь нежному зову.

Постепенно и милорд понял, что по уши влюблен в Диану. Сперва при этой мысли сердце радостно екнуло, затем вдруг, как ему показалось, остановилось вовсе. Он вспомнил, что не может просить руки девушки, поскольку имя его обесчещено, и, оценив ситуацию, решил, что должен немедленно уехать. Первым делом он отправился к мистеру Болей, сообщить ему о своем решении. На вопрос, чем вызвано его столь внезапное стремление покинуть Хортон-хаус, он ответил, что любит Диану и что не смеет сказать ей о свой любви. Тут мистер Болей удивился и захотел знать причину. Тогда Карстерс сказал ему, что он по роду занятий своих разбойник и тут же увидел, как изменился мистер Болей. Только что такой радушный и улыбающийся, он вдруг стал подчеркнуто вежлив. Да, он вполне понимает положение мистера Карра и… э-э… да, считает его решение правильным и благородным. Однако произнесено все это было очень и очень холодно. Карстерс отдал Джиму распоряжение немедленно складывать вещи, объяснив, что они едут завтра же, и с большой неохотой уведомил о том же мисс Бетти. Та была неприятно удивлена. Она рассчитывала, что он проведет с ними весь июнь… Обстоятельства, объяснил он. Ему крайне жаль, но он всегда будет помнить ее доброту и надеяться, что мисс Бетти простит столь внезапное решение об отъезде.

Когда же Джек сказал об этом Диане, глаза ее расширились, а потом она рассмеялась и пригрозила ему пальчиком.

— Ах, опять вы дразните меня, мистер Карр! — и с этими словами она вбежала в дом.

Но тем же вечером мисс Бетти подтвердила слова Джека и, увидев, какая боль отразилась в глазах девушки, сочла за благо не продолжать.

Наутро сидевшая в беседке Диана заметила милорда и, подойдя к нему, спросила напрямик:

— Так вы действительно уезжаете сегодня, мистер Карр?

— Боюсь, что вынужден, мисс Ди.

— Столь внезапно? Так вы вчера не шутили?

— Нет, мадемуазель, не шутил. Боюсь, и так слишком задержался, злоупотребляя вашим гостеприимством.

— О, нет-нет! — уверила она его. — Нисколько не злоупотребляли! И что же, вам так необходимо ехать?

Глядя в ее огромные глаза, Джон прочитал в них ответную любовь и побелел. Дело обстояло еще хуже, чем он предполагал. Она к нему не безразлична. Будь по-другому, будь ей все равно, отъезд не казался бы столь мучительным.

— Мадемуазель… вы смущаете меня… я должен ехать.

— О, но мне так жаль! Ваше пребывание… внесло такое приятное… разнообразие и… — тут она умолкла и, отвернувшись, стала разглядывать цветочные клумбы.

— Вы?.. — не сдержавшись, потребовал продолжения Джек.

С коротким смешком она вновь обернулась к нему.

— Естественно, мне очень жаль, что вы уезжаете…

Она уселась в беседке, увитой розами по скамьям, приглашая и его присесть рядом с тем бессознательным выражением дружелюбия, которое всегда проявляла по отношению к нему. Милорд остался на месте, опершись рукой о ствол дерева и играя лорнетом другой.

— Мисс Ди, думаю, будет правильно, если я скажу вам то же, что уже говорил вашему отцу и вашей тетушке некоторое время тому назад, когда она отказывалась мне верить. Я, видите ли, не совсем тот, за кого себя выдаю. Не тот, кто вы думаете…

Диана нервно сплетала и расплетала пальцы рук.

— О нет, мистер Карр!

— К сожалению, да, мадемуазель. Я… обыкновенный преступник… разбойник, — он выпалил эти слова, избегая смотреть ей в глаза.

— Но я это знала, — мягко заметила она.

— Вы знали?!

— Ну да! Я же помню, что вы сказали тетушке Бетти!

— И не поверили?

— Видите ли, — начала оправдываться она, — я часто задавала себе вопрос, почему тогда вы были в маске…

— И все же позволили мне остаться?

— Как глупо с вашей стороны, мистер Карр! Ну, конечно же, мне безразлично, кто вы. Ведь я столь многим обязана вам.

Развернувшись на каблуках, он посмотрел ей прямо в лицо.

— Мадемуазель, у меня нет слов, чтоб выразить свою благодарность!.. И что же, это единственная причина, по которой… вы терпели мое присутствие здесь?

Пальцы ее слегка дрожали.

— Но, видите ли, сэр… сэр…

Огонь в глазах его погас и он, весь подобравшись, выпрямившись, заговорил вдруг с холодной и изысканной вежливостью, удивившей даже ее.

— Прошу прощения. Меня следовало бы выпороть за то, что задаю столь дерзкие вопросы. Забудьте об этом, умоляю!

Диана, удивленная и оскорбленная одновременно, смотрела на его окаменевшее лицо.

— Я… что-то не совсем понимаю вас, сэр…

— Понимать особенно нечего, мадемуазель, — сухо ответил он. — Просто я имел дерзость вообразить, что хоть немного, но нравлюсь вам, сам по себе…

Она искоса взглянула на Джека и на губах ее заиграла немного печальная улыбка.

— О!.. — протянула она. — О!.. — а потом: — Как это, наверное, ужасно страшно — быть разбойником!

— Да, мадемуазель.

— Но вы, без сомнения, могли бы перестать им быть, не так ли? — и в голосе зазвучала надежда.

Он не потрудился ответить.

— Знаю, что могли бы. Ну, пожалуйста!

— Это еще не все… — заставил он себя продолжить. — Все обстоит значительно хуже.

— Вот как? — карие глаза широко раскрылись. — Что же вы еще натворили, мистер Карр?

— Однажды я… Господи, как же трудно это сказать! Словом, однажды я… смошенничал за картами… — Это конец. Теперь она отвернется от него с отвращением. Приготовившись к худшему, он закрыл глаза и отвернулся.

— Только раз? — послышался ее нежный, полный трепета голосок.

Глаза тут же открылись.

— Мадемуазель!..

Она удрученно покачала головой.

— А я постоянно жульничаю, — призналась она. — Я и понятия не имела, что это скверно, пока однажды тетушка страшно не рассердилась и не заявила, что больше никогда играть со мной не сядет!

Он не удержался от смеха.

— В вас нет никакой скверны, дитя! Вы же играли не на деньги.

— А вы?

— Да, девочка.

— Ну, тогда это действительно ужасно, — согласилась она.

Он молчал, подавляя стремление выложить ей всю правду.

— Но… но… только не смотрите так мрачно, сэр, — продолжал умоляющий голосок. — Уверена, у вас были к тому очень веские причины.

— Ни единой.

— И теперь, пользуясь этим предлогом, вы решили искалечить всю свою жизнь? — с укором заметила она.

— Это не зависит от моих желаний, — с горечью ответил Карстерс.

— Ах, что за жалость! Какой-то один неверный шаг, и вся жизнь переменилась! Как странно… Вам следует… как это… искупить… да! искупить свою вину.

— Прошлого не изменить, мадам.

— Это, конечно, верно, — с глубокомысленным видом кивнула она. — Но ведь его можно забыть.

Рука его было приподнялась, затем снова бессильно упала. Бесполезно… Он не в силах сказать ей правду и просить разделить свое бесчестие. И что самое главное — не смеет жаловаться. Он сам решил взять вину Ричарда на себя и должен терпеливо сносить последствия. Эту ношу, этот крест так просто не отбросить, но последнее время она стала для него слишком тяжела. И это навсегда… навсегда. Ему следует осознать этот факт. Всю свою жизнь, до конца дней, он будет один против целого мира; его имя будет вечно покрыто позором; он никогда не посмеет просить это милое дитя, эту девушку, которая смотрит на него сейчас с умоляющим выражением на прекрасном чистом своем личике, стать его женой. Он мрачно глядел на нее сверху вниз, пытаясь убедить себя, что безразличен ей, что все это лишь плод его собственного дурацкого воображения. Теперь она, кажется, говорила… да, он снова слышал ее нежный голосок, повторяющий:

— Разве это нельзя забыть?

— Нет, мадемуазель. Это всегда будет со мной.

— Но разве не лучше забыть, во всех отношениях?

— Это всегда будет стоять на пути.

Оказывается, этот мертвый, механически звучащий голос принадлежит ему. В голове неотступно звенела и билась одна лишь мысль: «Ради Дика… ради Дика. Ради Дика ты должен молчать». И он решительно тряхнул головой и весь подобрался.

— На пути к чему? — спрашивала Диана.

— Я… никогда не смогу просить женщину стать моей женой, — ответил он.

Диана рассеянно обрывала лепестки роз, тонкие, душистые они медленно падали на землю.

— Не понимаю почему, сэр…

— Ни одна женщина не согласится разделить мой позор.

— Ни одна?

— Нет.

— Вы говорите так уверенно, мистер Карр. Вы что, уже просили… какую-нибудь даму?

— Нет, мадемуазель, — Карстерс весь побелел, она же, напротив, так и залилась краской. Но в руках он себя держал.

— Тогда, — произнесла она хрипловато и еле слышно, — тогда… почему бы вам не попробовать?

Она заметила, как тонкие пальцы еще плотней стиснули ветку дерева. Темно-синие глаза на белом, как мел, лице, казались почти черными.

— Потому, мадемуазель, что это был бы поступок… человека…

— Какого же человека, мистер Карр?

— Труса! Подлеца! Негодяя!

Вторая роза разделила участь первой.

— Но я слышала, что некоторым женщинам… нравятся именно трусы… и негодяи… и даже подлецы, — дразняще звенел голосок. Владелица его сквозь ресницы наблюдала, как белеют костяшки пальцев милорда на темном фоне древесной коры…

— Но только… не той даме, которую… я люблю, мадам.

— О?.. Отчего это вы так уверены?

— Уверен. Она должна выйти замуж за мужчину с незапятнанной репутацией, а вовсе не за… безымянного героя, который зарабатывает на жизнь… игрой… и разбоем на большой дороге.

Он догадывался, что огромные карие глаза сверкают сейчас от непролитых слез, однако упорно избегал заглядывать в них. Теперь сомнений нет, он ей не безразличен, и она тоже знает о его чувствах. И он не смеет уйти, не дав ей понять, что разделяет эти чувства. Ее нельзя обидеть, ей следует намекнуть, что он просто не смеет признаться ей в любви. Но как же это тяжело, особенно когда она смотрит на него таким скорбным взглядом, а в голосе ее звучат такие умоляющие нотки… Он весь дрожал.

— Должна ли, сэр?

— Да, мадемуазель.

— Но допустим… допустим, этой даме безразлично? Допустим она… любит вас и… и хочет разделить с вами ваше бесчестье?

Вся земля у ее ног была усыпана алыми лепестками, а розы вокруг все кивали и покачивались. Легкий бриз шевелил ее локоны и кружево платья, но Джон запрещал себе смотреть, ибо искушение немедленно сжать ее в объятиях могло оказаться слишком велико. Она готова предложить себя ему, готова пойти на все, лишь бы быть с ним! Простыми незамысловатыми словами давала она это понять, а он… он должен ее отвергнуть!..

— Стоит ли этой даме… Жертвовать собой таким… таким образом, мадемуазель? — спросил он.

— Жертвовать!.. — она затаила дыхание. — Вы называете это жертвовать?

— Как же иначе?

— Я… я… думаю, вы не слишком умны, мистер Карр. Просто… вы совсем не понимаете женщин… Вернее, понимаете, но не совсем. Она ни за что не употребила бы этого слова.

— В конечном счете не так важно, как бы она это назвала, мадемуазель. Она погубила бы свою жизнь, а этого допускать нельзя.

Белая роза присоединилась к своим товаркам, в клочья разодранная пальчиками, унять дрожь в которых никак не удавалось.

— Мистер Карр, но если эта дама… любит вас… разве это честно по отношению к ней… не сказать ничего?

Повисла долгая пауза, затем милорд набрался смелости и солгал:

— Надеюсь, что со временем… она забудет меня.

Диана так и замерла на скамье. Розы были забыты, бриз вздымал опавшие лепестки у ее ног легко, почти игриво… Где-то в кустарнике пела птица, на одной рыдающей горловой ноте, а вокруг, отовсюду, доносился несмолкающий щебет и стрекотание. Солнце купало сад в своих ярких лучах, наполняя его блеском и очарованием. Но для этих двух молодых людей его красоты сейчас не существовало — весь мир казался погруженным во мрак.

— Понимаю… — прошептала наконец Диана. — Бедная дама!

— Будь проклят тот день, когда она увидела меня входящим в ее жизнь!.. — простонал он.

— Да, проклят, — эхом откликнулось ее израненное сердечко.

Он склонил голову.

— Остается лишь надеяться, что она не будет думать обо мне слишком уж плохо, — еле слышным шепотом произнес Карстерс. — И что отыщет в своем сердце хоть каплю жалости… и ко мне тоже…

Она поднялась и, шурша юбками по траве, пошла к нему, умоляюще протянув руки.

— Мистер Карр…

Он не позволил себе заглянуть в эти карие с золотистыми искорками глаза. Он должен помнить о Дике… своем брате Дике.

Взяв в руку кончики ее пальцев, он склонил голову и поцеловал их. Затем развернулся на каблуках и поспешно зашагал прочь, вдоль зарослей кустарника, к лесу, с головой, пылающей от страсти и чувством бессильной ярости. Надо забиться в какой-нибудь тихий уголок, в глушь, побыть одному и побороть того дьявола, что так и подначивает его громко, во весь голос выкрикнуть правду и забыть, таким образом, о долге во имя любви.

Диана же так и осталась стоять среди разбросанных по земле лепестков, похолодевшая, неподвижная, с неизбывной тоской во взоре и болью в сердце.