Прочитайте онлайн Через солнечную сторону (сборник) | Владельцы Солнечной системы

Читать книгу Через солнечную сторону (сборник)
4216+573
  • Автор:
  • Перевёл: Рафаил Ильич Нудельман
  • Язык: ru
Поделиться

Владельцы Солнечной системы

Советскому читателю едва ли нужно напоминать слова Циолковского о том, что Земля — колыбель человечества, но нельзя вечно жить в колыбели. Слова эти известны во всем мире. Вот и Артур Кларк, английский ученый и фантаст, цитирует их в своем рассказе «Колыбель на орбите», который завершает наш сборник «планетной» фантастики.

Пожалуй, мы живем в эпоху, когда «младенец» уже выбрался из колыбели. Он даже переступил порог земного дома, жадно и нетерпеливо всматривается он в будущие свои космические владения, в просторы за атмосферной околицей. Когда же космос станет его домом? Тот же Кларк в своей таблице будущих открытий называет следующие даты:

1980 г. — высадка на планеты (подразумеваются Марс и Венера),

2000 г. — заселение планет.

И футурологи, посчитав даты по дельфийскому методу, добавляют:

2020 г. — высадка на Юпитер,

2023 г. — облет Плутона, т. е. окончание исследования планет.

Так или иначе, в течение ближайших ста лет человечество осмотрится и начнет освоение всей Солнечной системы. Сыны Земли станут сынами Солнца, владельцы одной планеты — владельцами планетной системы. Вполне естественно, что будущие хозяева с интересом осматривают поле своей деятельности. А фантастика, забегая вперед, судит и рядит об этом новом доме человечества, высказывает надежды и опасения, строит планы и догадки.

Надеждам, опасениям, планам и догадкам зарубежных фантастов и посвящен наш сборник.

В нем собрано четырнадцать рассказов, действие которых происходит на планетах Солнечной системы. Рассказы расположены в «астрономическом порядке» — начиная от знойного Меркурия, к дальним мерзлым мирам, таким, как Уран, Плутон и даже гипотетический, еще не найденный телескопами Транс-плутон.

Итак, последовательность астрономическая. Но научная фантастика — это литература, а не раздел астрономии. В предисловии хотелось бы напомнить и о литературной логике. Пока будущие космические богатыри держатся за косяк калитки, фантастика, словно старая нянюшка, нашептывает им о грядущих подвигах — о надеждах, опасениях, планах и догадках, как было сказано выше. А у надежд и планов тоже есть своя логика.

Вдруг…

Прежде всего о надеждах.

Хотелось бы найти на планетах что-то радостное, необыкновенное, счастье невиданное и неожиданное. Летите вы, ничего не подозревая, ничего не ожидая особенного, и вдруг…

Этому благодетельному «вдруг» посвящен рассказ Клиффорда Саймака «На Юпитере». В бурные, мутные, ядовитые вихри юпитерианской атмосферы, поглотившие уже нескольких человек, решает погрузиться начальник исследовательской станции. Но внезапно…

Саймаку больше, чем другим авторам, свойственно это упование на неожиданное нелогичное счастье. Во многих рассказах умные умники у него остаются в дураках, пришельцы вступают в контакт с детьми или дурачками и не оправдываются опасения опасливых. Сорок поколений космических путников прозябает в ожидании Грохота, вещающего конец. Но этот «конец» оказывается началом новой светлой жизни («Поколение, достигшее цели» — рассказ вошел в сборник «Прелесть», изд-во «Мир», 1967 г.). В рассказе «На Юпитере», представленном в нашем сборнике, исследователи, готовые совершить подвиг, казалось бы рискуют головой. И вдруг…

Заманчивое «вдруг» в фантастике чаще принимает форму встречи со старшими братьями по разуму: с марсианами, с пришельцами, прилетевшими на летающих тарелках с планет, звезд, из чужих галактик, антимиров, Но медовый месяц надежд на встречу с марсианами, растянувшийся на полвека, теперь позади, в наше время надежды увядают. Они бурно расцвели после 1877 г., когда Скиапарелли открыл на Марсе каналы. Это открытие породило целую серию марсианских романов. Им отдали дань Уэллс, Берроуз, Лассвиц, А. Богданов, А. Толстой. Однако вслед за тем астрономия установила, что Марс почти безвоздушный, почти безводный, сухой, холодный, скудный мир. Таким он изображен в рассказе Уиндема «Адаптация»: меланхоличная дремлющая планета с медноколокольцами, полузасыпанными руинами исчезнувшей цивилизации (как бы символом исчезнувших надежд на марсианскую цивилизацию). А в самые последние годы, уже после того, как был написан рассказ Уиндема, были получены из космоса фотоснимки поверхности Марса. Кратеров там, как и на Луне, полным полно, а каналов не различишь (или почти не различишь). Неужели сто лет нас морочила оптическая иллюзия? Или же все зависит от дистанции? Известно, что у нас в Средней Азии археологи с самолета отлично различают валы и фундаменты бывших городов, а пеший путник видит только барханы и глинистые такыры.

Если доверять расчету Кларка, тайны Марса будут окончательно разгаданы в ближайшем десятилетии. Может быть, правы скептики: нет никаких каналов, Марс подобен мертвой Луне.

Эту точку зрения отражает Станислав Лем в своем рассказе «Ананке» (Пиркс на Марсе).

Есть ли жизнь на Марсе, наука еще не установила окончательно, но на сегодняшний день она склоняется к тому, что, вернее всего, ее нет. В лучшем случае — споры или почвенные бактерии во влажных низинах. А споры или почвенные бактерии — это не братья по разуму, даже не космические чудища, с которыми отважному покорителю космоса хотелось бы сразиться. И фантастика с надеждой смотрит ныне на большие планеты, удаленные и таинственные. Правда, они далеки от Солнца, покрыты льдом… но сейчас ученые считают, что недра их так же раскалены, как и земные. Стало быть, есть вероятность, что между раскаленным ядром и ледяными облаками, где то на полпути — слой, приемлемый для жизни. Так ли это, наука пока не знает, но фантастика предпочитает населенные миры. И в нашем сборнике вы встретите жизнь и в недрах Юпитера, и в недрах Урана, и на промерзшем Плутоне, и даже на загадочном Трансплутоне…

Проблема жизни на далеких планетах связана с давним спором, и литературным и научным: обязательно ли жизнь должна быть белковой? Обязательно ли она похожа на земную? И обязательно ли все разумные существа должны быть подобны человеку: двуногие, двуглазые, прямоходящие, со звуковой речью?..

Мнения на этот счет имеются разные. Сходство всех разумных отстаивает И. Ефремов, доказывая единство законов красоты, допуская восхищение человечной красотой инопланетян.

Но если все братья по разуму человекоподобны, тогда их не может быть в водородо-гелиевой или метано-аммиачной вонючей атмосфере больших планет. Их не может быть в непроглядных недрах, где глаза ни к чему. Не может быть на планете, где атмосфера в миллионы раз плотней земной. И описывая неземную жизнь, фантасты волей-неволей придают ей нечеловеческие фантастические черты. Вот у Стенли Вейнбаума движутся по Урану сцепившиеся гигантские гусеницы («Планета сомнений»). У Кемпбелла по Трансплутону ползут грубо отесанные глыбы — удивительные существа, у которых все движения совершаются автоматически и не контролируются разумом. У земной жизни тенденция развития противоположная: безусловные рефлексы подчиняются сознанию все больше и больше. Азимов же населяет Юпитер существами невообразимыми: и передвигаются они непонятно как, и органов чувств в нашем понимании у них нет совсем. Слепые, они все же ощущают массу.

Кстати, тут мы являемся свидетелями еще одного давно ведущегося в фантастике спора: а какие они, братья по разуму — злые или добрые, агрессивные или благожелательные?

Марсиане у Герберта Уэллса — кровопийцы-завоеватели. Марсиане Берроуза — экзотические дикари, голливудские индейцы, перенесенные в космос. Марсиане Бредбери — таинственно-мудрые и бессильные, подавленные землянами, как подавлены были древние майя европейскими монахами и золотоискателями. У Лассвица марсиане — просвещенные наставники Земли; Богданов помещает на Марс совершенное общество будущего.

В нашем сборнике немного рассказов о братьях по разуму. Это не случайно. Сейчас мало кто надеется найти их в пределах Солнечной системы. Рассказ Азимова «Непредвиденная победа» скорее сатирический. С большим юмором высмеивает он агрессоров, населяющих Юпитер, заносчиво-трусливых, тупо-самодовольных и слепых в своей ограниченности, слепых в прямом и переносном смысле.

Отважные в сверхпустыне

Есть ли жизнь на планетах, наука пока не знает. Возможно есть где-нибудь. Но возможно, и нет совсем. И дразнящие воображение просторы за окошком земного дома окажутся голой пустыней, только пустыней. Космопроходцам предстоят лишь приключения в пустынях, более знойных, чем Сахара, более холодных, чем Антарктида. Предстоят только плавания в пустом межпланетном океане, более пустынном, чем самые отдаленные полярные моря.

Представления такого рода становятся все более распространенными, что отражается, естественно, и в литературе. В нашем сборнике оказалось очень много рассказов о приключениях в космической сверхпустыне, о безжизненном космосе.

Раскаленную, выжженную безжалостным Солнцем знойную пустыню Меркурия пересекают герои Алана Нурса («Через Солнечную сторону»). Их охватывают противоречивые чувства, осторожность борется в них с азартом. Смерть ходит рядом. Но и трагическая неудача не может погасить стремления человека покорять все новые и новые космические просторы.

У Айзека Азимова астронавты, потерпевшие крушение в поясе астероидов, проявляя незаурядную находчивость, ищут путь к спасению («В плену у Весты»).

В ядовитые сумрачные глубины Сатурна спускаются исследователи в рассказе Гарри Гаррисона («Давление»). Советский читатель знает этого автора по сборнику «Тренировочный полет», недавно выпущенному издательством «Мир». И ему приятно будет узнать, что герой Гаррисона — космический пилот — в критическую минуту, когда надо рисковать жизнью, вдохновляется примером Гагарина. Гагарин для него — образец космического характера.

О трагическом приключении на мерзлом Плутоне повествует Ларри Найвен в лаконичном и выразительном рассказе «Дождусь». Любопытна здесь спорная и незатасканная идея о сверхпроводимости в нервах замерзшего человека.

Пустынный и голый Марс без марсиан рисует Станислав Лем в рассказе «Ананке» — новом из серии приключений Пиркса. Некогда наивный и романтичный юнец, Пиркс от рассказа к рассказу становится все более зрелым и степенным. Здесь, в «Ананке», он уже в критическом для космонавта возрасте. Многие его ровесники давно сменили кресло космонавта на кабинетную службу. В «Ананке» Лем снова ставит Пиркса перед проблемой: кто больше заслуживает доверия — человек или машина? Пиркс решает ее с присущим ему здравым смыслом и человеческим чутьем.

В этом рассказе Лем снова демонстрирует размах своего литературного таланта. Наряду со сверхфантазиями Ийона Тихого, с безудержным взлетом сказок для роботов Лем пишет рассказы о Пирксе — это описание будничного космоса со всеми деталями, техническими и даже бюрократическими. С улыбкой, иногда снисходительной, вы можете читать фантазии Азимова, Саймака или Найвена. Но «Пиркс» читается с доверием. В Пиркса нельзя не верить.

Открытое обживается

Но вот пустыни пройдены вдоль и поперек. Нанесены на карты горы и пропасти, составлены лоции, взяты на учет астероиды. За стадией открытия следует стадия обживания. Торопливая фантастика описывает и то и другое.

Рассказ Лема рисует начальную стадию обживания с ее строительными лесами, грудами ящиков и бочек, завезенных с Земли. Но в нашем сборнике немало и рассказов о том, как живут на планетах люди — не героические первопроходцы, а обыкновенные поселенцы со своими делами — хозяйственными, финансовыми, семейными и личными.

Освоенную Луну изображает Карлос Раш — писатель из Германской Демократической Республики («Влюбленные на станции „Лунные горы“»). Время действия — XXI век. На Луне города, катакомбы и штольни, ракетостроительные верфи, космический флот, учебные центры и учебные залы, и в залах учащиеся — молодые люди, стажеры… а у молодых людей любовь — земная любовь на Луне.

Общечеловеческую тему эту подхватывает Артур Кларк. Естественное продолжение любви — дети. У Кларка точная дата — год 2000, тоже обжитая Луна, Луна как стартовая площадка для кораблей, летящих на Марс. На Луне чтят память Циолковского и заслуги Советского Союза, открывшего в 1957 году космическую эру. На Луне дружно работают ученые разных наций, и у одного из них рождается ребенок — его колыбелька уже за пределами планеты-колыбели. «Колыбель на орбите» — так назвал Кларк свой рассказ.

У нас в сборнике как бы создается коллективная повесть, где каждый автор берет на себя по главе. Карлос Раш написал главу первую «Космическая любовь», Артур Кларк — главу вторую «Космическая колыбель», главу третью взял на себя Джон Уиндем (советский читатель знает этого автора по роману «День триффидов», вошедшему в серию «Современная фантастика», изд-во «Молодая гвардия»). Рассказ Уиндема, посвященный космическому детству, называется «Адаптация», и речь в нем идет об одной из подлинных трудностей покорения космоса — о приспособлении живого земного организма к космическим условиям, прежде всего к непривычной гравитации — к повышенной или пониженной силе тяжести или даже к невесомости. Из практики космонавтов, советских и американских уже известно, что организм человека быстро приучается к удивительной невесомости, к ней приспосабливаются мускулы и глаза. Но невесомость расслабляет, словно лежание в постели, и обратный переход к земной силе тяжести чувствителен. Конечно, особенно чувствителен он будет для детей, выросших на небесных телах с малым притяжением — на Луне, или на Марсе, или на лунах других планет. Об этом и рассказывает Уиндем.

Вероятно, освоение космоса преподнесет еще немало сюрпризов. Заселение планет не будет похоже на заселение Америки или Австралии европейцами, которые, высадившись на берег, могли ставить дом и тут же пахать. Заселение планет прежде всего потребует переделки природы, ее планового преобразования. Но мотив переделки космической природы, очень распространенный у советских писателей, в западной фантастике встречается не так часто. Там больше пишут о вывозе сырья, торговле, спекуляции. Естественно: для стран капиталистических космос — объект эксплуатации, для социалистических — объект преобразования.

И в рассказе, рекордном по отдаленности даты, отнесенном к началу XXII века («История с песчанкой»), автор рисует американизированную капиталистическую Венеру. Там упоминаются лавочки, контрабандисты, космические пираты, богатые туристы. А речь идет о косности ученых-бюрократов, которые пуще всего на свете боятся непривычного, готовы отказаться от спасения людей, лишь бы спасти «честь мундира».

Как бы подчеркивая формализм мышления ученых мужей Венеры, автор придает своему рассказу форму административной переписки.

Космическая драматургия

Несколько в стороне стоит в нашем сборнике рассказ польского писателя Витольда Зегальского «Приключения в кольцах Сатурна». С этим автором мы встречались в сборнике польских фантастов «Вавилонская башня», и уже там Зегальский познакомил нас с роботом Катодием, толковым и старательным слугой капризного барина, который кичится тем, что в отличие от робота у него — человека — есть дурные привычки. Теперь рядом с Катодием появился еще и Анодий, робот-поэт, сочинитель роботофантастики, сказки о необыкновенных свойствах колец Сатурна. Конечно, кольца Сатурна играют тут только условную роль, это место действия роботосказки.

И здесь уместно напомнить о выборе места действия в фантастике, ибо для нашего сборника, где место действия ограничено планетами Солнечной системы, вопрос этот немаловажен.

Свои трагедии, комедии и фарсы фантастика предпочитает разыгрывать на заднем плане сцены, там, где декорации еле видны в полутьме. Ярко освещенная, четкая рампа не всегда приемлема для фантастов. Если хорошо видна каждая деталь обстановки, фантазировать труднее.

Но по мере расширения знаний все шире становится освещенная площадка. Человечество действует как бы на растущей сцене. Сфера действия фантастики не сужается, а, напротив, растет, поскольку удлиняется периметр круга знаний. Но фантастика все время отодвигает место действия дальше и дальше в неизвестность. В XVI–XVIII веках она предпочитала неведомые острова в неведомых морях («Утопия», «Путешествия Гулливера»), потом центральные области материков и полярные страны, а с конца XIX века — планеты, прежде всего Марс с его каналами и кажущимся сходством с Землей.

Но теперь планетная фантастика доживает последние годы. Планеты Солнечной системы стали слишком близкими. Стоит ли опираться на догадки, которые через несколько лет могут быть проверены или опровергнуты?

Выше я сравнивал фантастическую литературу со старушкой-нянюшкой, которая рассказывает будущему владельцу планет о его поле деятельности, о надеждах и опасениях, связанных с этим обширным космическим имением.

Но ведь нянюшка и сама не бывала в том имении. Рассказы ее опираются на наблюдения ученых людей, которые там тоже не бывали, а только рассматривали его в подзорные трубы. И поэтому в повествование вкрадываются и ошибки наблюдателей, и ошибки пересказчицы.

Да, встречаются ошибки и в пересказе. Даже у Азимова, посвятившего большую часть жизни популяризации солидной науки без всяких выдумок, вкралась ошибка в рассказ о Весте — правда, это первый научно-фантастический рассказ Азимова. Его герои, выпуская воду из бака, надеются совершить мягкую посадку на Весту, считая, что притяжение астероида ничтожно. Оно и в самом деле невелико, но и не ничтожно. Притяжение Весты раз в сорок меньше земного, тела падают на нее раз в сорок медленнее, чем на Землю, но это составляет около 300 м/сек — скорость звука, скорость реактивного самолета. Если космический корабль врежется на таком ходу в скалы, едва ли это можно назвать спасением. Впрочем, своевременно заметив просчет автора, герои могли бы спастись, пробив вторую дыру в баке и тормозя более мощной струей воды.

Азимов сам ошибся, а Нурса подвели учебники. Вплоть до последних лет в учебниках астрономии писалось, что Меркурий обращен к Солнцу одной стороной, как Луна к Земле, как луны Юпитера к Юпитеру, как вежливый придворный, который никогда не покажет королю спину. Но взялись за дело радиотелескопы, и оказалось, что такое представление ошибочно. Меркурий вращается так, что на всей его поверхности день сменяется ночью. Нет теневой, нет и солнечной стороны, и нельзя совершить по ней героическое путешествие. Правда, это не меняет сути дела. День на Меркурии продолжается около полутора земных месяцев, и температура в полдень доходит до 300–400 градусов, и течет сера, и плавится свинец, если есть там самородная сера и свинец. Но открытия последних дней, увы, опровергают многое.

Так со всеми планетами. Каждое новое наблюдение, каждый космический аппарат что-то меняет в прежних представлениях. И не за горами то время (1980–2020 годы по таблицам футурологов), когда космические корабли, автоматические или с людьми на борту, посетят все планеты. И будут проверены все гипотезы и вся планетная фантастика, в том числе и пятнадцать рассказов, помещенных в нашем сборнике.

Проверка временем

Пойдут ли все они насмарку?

Вряд ли.

Ибо в каждом рассказе, помимо космической декорации, которая будет проверена наукой, есть еще и литературная сторона: герои, люди со своими человеческими переживаниями.

Пусть окажется неточным описание планет, где совершают подвиги герои Нурса, Вейнбаума, Гаррисона. Но не устареет жажда подвига, и чувство долга, и мужество, и вдохновляющая на героические поступки память о Гагарине.

Вероятнее всего, на дне газового океана Юпитера нет многолюдных городов. Но рассказ Азимова не потеряет значения, пока не исчезнет на Земле тупое самодовольное чванство и трусливая боязнь внешнего мира.

Возможно, вся Солнечная система разочарует мечтателей, не окажется жизни ни на Марсе, ни на Уране, и в глубинах Юпитера не обнаружится радостных неожиданностей, на которые уповает Саймак. Но разве перестанут люди мечтать о встрече с братьями по разуму, об удивительных вариантах жизни и о радужном непредвиденном — не обязательно на планетах, пусть за пределами Солнечной системы?! Мало ли в космосе звезд и других планет?!

Просто у фантастики переменится место действия. Отодвинется за передний край человеческих возможностей. Фантастику планетную заменит иная — звездная, или галактическая, или многомерная по Лобачевскому, или фантастика антимиров, или какая-нибудь совсем новая. Переменится место действия, но останется романтическая жажда подвига, жажда открытий, и ветка сирени в космосе, и мечта о покинутом доме, и многое другое, человеческое.

Я хочу напомнить, что фантастику надо уметь читать, отличая в ней местное от вселенского, декорацию от сути, преходящее от долговременного, долговечного (не скажу — вечного).

Фантастика, говорящая об изменчивости пространства и времени, сама меняется во времени.

Г. Гуревич