Прочитайте онлайн Чаша кавалера | Глава 8

Читать книгу Чаша кавалера
3416+780
  • Автор:
  • Перевёл: В. В. Тирдатов

Глава 8

— Нет-нет! — возразил вновь пришедший и повернулся к Бенсону, находясь более чем в десяти шагах от группы у фонтана. — Вы все перепутали! Только не «достопочтенный». Это по-английски.

Бенсон заколебался:

— Прошу прощения, сэр. Вы желали, чтобы я доложил о вас на каком-то другом языке?

— Нет, я неудачно выразился. Термин «достопочтенный» — сугубо английский.

Мастерс, хотя и страдал при мысли о злой шутке, которую вновь сыграли с ним боги, был слегка удивлен при виде мистера Уильяма Т. Харви.

У него уже сформировался вероятный образ отца Вирджинии. Мистер Харви должен быть высоким, крепким, в очках, с серебристыми волосами и величавой осанкой. Но все оказалось совсем не таким.

Конечно, вновь прибывший обладал весьма вспыльчивым характером, который он постоянно пытался сдерживать, и мощным голосом, тренированным на ораторской трибуне, откуда каждое слово должно быть четко слышно даже в самом заднем ряду.

Но он не был ни высоким, ни крепким. Хотя Уильяму Т. Харви никак не могло быть меньше пятидесяти, в его темно-каштановых волосах отсутствовал даже намек на седину, а талия не увеличилась за последние тридцать лет даже на четверть дюйма.

У него было подвижное и некрасивое лицо актера с парой блестящих зеленоватых глаз. О театре напоминала и привычка жестикулировать во время разговора. Одежда его выглядела консервативной даже для английской деревни.

Не замечая ни хозяина дома, ни других, мистер Харви продолжал разговор с Бенсоном:

— Запомните, я не знаю ничего об Англии, но, кажется, вы называете «достопочтенными» ваших министров. Правда, у нас иногда тоже именуют так членов сената или Дома…

— Вы имеете в виду Белый дом, сэр? Где живет президент?

— Нет-нет! В Доме никто не живет!

Мастерс стиснул зубы и решил состроить хорошую мину при плохой игре. В его книжечке, которая не могла лгать, им было аккуратно записано: «Сенатор У.Т. Харви. Республиканец. Не упоминать Демократическую партию».

Поднявшись и стараясь выглядеть приветливым, Мастерс двинулся вперед.

— Добрый вечер, мистер Харви! — поздоровался он. — Меня зовут Мастерс — старший инспектор Мастерс. Я полицейский офицер, сэр. Прислан из Скотленд-Ярда по просьбе вашей дочери.

Забыв о Бенсоне, мистер Харви тут же переключился на нового собеседника.

На близком расстоянии он казался более соответствующим своему возрасту. В прошлом он явно не чурался выпивки и женщин. Но его энергия и сейчас потрескивала в тихом саду, как электричество. Зеленые глаза светились удовольствием, а на губах играла обаятельная улыбка.

— Рад познакомиться, мистер Мастерс, — сказал он, горячо пожимая руку старшему инспектору. — Значит, вы из Скотленд-Ярда?

— Совершенно верно, мистер Харви. Я тоже очень рад знакомству.

— Я многое слышал о вашем замечательном учреждении, старший инспектор.

— А я — о вашей великой политической партии, мистер Харви. В следующем году президентские выборы, не так ли? Будем надеяться, что в этот раз победят республиканцы.

Это было, как если бы Мастерс, приветствуя вновь прибывшего правой рукой, левой поднял водяной пистолет и выстрелил мистеру Харви прямо в глаз.

Но отец Вирджинии, закаленный в юридических и политических баталиях, был нечувствителен почти к любому шоку. Зеленые глаза на выразительном лице лишь на мгновение стали настороженными. Потом он посмотрел мимо Мастерса и увидел Г. М.

— Кажется, я начинаю понимать! Что бы я ни думал об этой стране, я не привык сталкиваться с беспричинными оскорблениями.

— О чем вы, сэр?

Мистер Харви кивнул в сторону Г. М.:

— Этот старый хрыч сказал вам, что я республиканец?

Оценка Мастерсом достопочтенного Уильяма Т. Харви поднялась на несколько баллов.

— Хрыч? Как это верно… Да, мистер Харви, это он. Надеюсь, я не сказал что-то не то?

— Нет, это не ваша вина. Мне следовало знать… Вы мне по душе, мистер Мастерс! Как и Бенсон. Пожалуйста, Бенсон, не уходите.

Дворецкий был искренне польщен.

— Хорошо, сэр.

Полностью игнорируя дочь, зятя, синьора Равиоли и в особенности сэра Генри Мерривейла, мистер Харви, собрав воедино всю силу своей личности, начал излагать сочувствующей аудитории собственные горести:

— Я не намеревался возвращаться из Лондона допоздна, но мне позвонили, и я тут же поехал в такси прямо к дому человека, о чьих происхождении, поведении и моральных качествах я не скажу ни слова, кроме того, что ему следует провести остаток жизни в тюрьме!

— Пожмем друг другу руку, мистер Харви!

— С радостью, старший инспектор. Теперь слушайте, мистер Мастерс, — продолжал конгрессмен Харви. — У меня есть внук!

Вирджиния издала слабый стон. Том Брейс закрыл глаза. Когда муж и жена посмотрели друг на друга, стало очевидно, что оба, по крайней мере частично, предвидели, что произойдет.

По традиции молодые родители обычно считаются пристрастными к своим отпрыскам. Но это не всегда так. Образцом любви, граничащей с безрассудством, и уверенности, что никто на земле прежде него не имел внуков, обычно является дедушка.

— Он прекрасный мальчуган, старший инспектор. Если бы я отвечал за его воспитание… Но могу похвастаться, что даже за короткое время, проведенное здесь, я проделал хорошую работу. Вы слушаете меня?

— Да-да. Значит, в тюрьме?..

— Каждое утро, спускаясь к завтраку, я вдалбливаю Томми нечто вроде катехизиса. «Томми, — спрашиваю я его, — какая величайшая страна на земле?» И он отвечает без всякой подсказки: «Соединенные Штаты Америки, дедушка!»

— В тюрьме!.. Черт возьми!

— Потом я говорю: «Помимо религиозных деятелей, Томми, назови имя величайшего из людей, который когда-либо жил на земле». И его прекрасная юная душа сияет в глазах, когда он вскидывает голову и отвечает: «Томас Джефферсон, дедушка!»

Конгрессмен Харви был настоящим оратором. Не обладая внушительными ростом и телосложением, он искупал свой изъян мощью голоса и личности.

— Вы правы, мистер Харви. В тюрьме!

— Томас Джефферсон? В тюрьме? О чем вы, старший инспектор? Я не скажу худого слова о моем зяте. Для англичанина он совсем не так плох. Но есть у него голова на плечах? Нет! Если была бы, позволил бы он мне такое? Нет! Когда я прошу: «Назови мне величайшего из людей, который когда-либо жил на земле, помимо религиозных деятелей», ребенок должен ответить: «Мой папа!» Тому Брейсу следовало бы избить меня до полусмерти!

Том издал сдавленный звук. Вирджиния снова села к нему на колени, но соскользнула, когда он поднялся.

— Послушайте, сэр! Не будьте ослом!

Мистер Харви наконец заметил его и повернулся. В своем неброском, но отлично скроенном костюме с простым синим галстуком он казался выше ростом.

— Ты обращаешься ко мне, мой мальчик? — любезно осведомился он.

— Да! Я не мог учить Томми такому! Это смущало бы ребенка, а меня еще сильнее!

— Смущало бы тебя? — с презрением переспросил конгрессмен Харви.

— Да!

— О боже! — Вирджиния прижала ладони к ушам. — Опять начинается!

Но у Уильяма Т. Харви на душе было слишком много, чтобы развивать эту тему. Наконец он заметил присутствие Г. М.

— К сожалению, старший инспектор, я вижу здесь моего старого друга. Мне не хотелось являться к нему в дом и устраивать шум. Но дело слишком серьезное. Добрый вечер, Генри.

Во время предшествующего разговора Г. М. сидел, опустив большую лысую голову, и глубоко дышал, словно отгораживаясь от неизменно окружающих его чудовищных несправедливостей. Теперь же он поднял голову и поздоровался достаточно мягко, несмотря на злобное выражение лица:

— Привет, Билл.

— Будь любезен, Генри, объясни, что ты под этим имел в виду?

— Под чем именно?

— Не прикидывайся! Встречался ты сегодня с моим внуком или нет?

— Послушай, Билл! У меня был урок пения и…

— Встречался ты с моим внуком сегодня утром? Отвечай «да» или «нет»!

— Да! Синьор Равиоли показывал мне…

— Отлично! Это мы установили. Теперь расскажи его чести и присяж… Я имею в виду, зачем ты учил его этому?

— Черт побери, сынок, постарайся говорить осмысленно. Я тоже адвокат. Чему я его учил?

— Стрелять людям в задницу из лука! — рявкнул мистер Харви.

В глазах синьора Равиоли мелькнуло виноватое выражение. Полуоткрытый рот Вирджинии открылся еще шире.

— И не клянись, что ты этого не делал, — продолжал мистер Харви, — потому что я говорил с Томми. Я звоню ему каждый день, когда нахожусь в Лондоне. Ты загипнотизировал бедного ребенка! Он искренне думает, что совершать подобные антисоциальные действия достойно похвалы! Учил ты его этому или нет?

Вирджиния пришла к поспешному выводу.

— Господи! — воскликнула она. — Мисс Чизмен — лейбористский член парламента от Восточного Уистлфилда! Сэр Генри, вы не советовали Томми выстрелить мисс Чизмен в зад… в часть тела, обтянутую юбкой?

Уверенный в своей невиновности в этом отношении, Г. М. принял вид мученика, вид, который не посрамил бы и святого Себастьяна.

— Нет, куколка моя! Гореть мне в аду! — не без сожаления добавил он. — Я об этом даже не подумал. Да и как я мог? Эта женщина ушла до прихода Томми!

— Я не в состоянии помешать обструктивной и антисоциальной тактике этого свидетеля, — заявил конгрессмен Харви. — Давайте для разнообразия допросим кого-нибудь более благоразумного. Где Бенсон?

— Вы меня звали, сэр?

— Бенсон, пожалуйста, опишите своими словами, что произошло. Вы присутствовали при этом событии?

— Да, сэр. Должен сразу же признать, что определенное лицо было поражено тридцатишестидюймовой стрелой в основание спинного хребта. Но это лицо не мисс Чизмен, а наш садовник.

— Ваш садовник?

— Да, сэр. Молчаливый и весьма суровый субъект по имени Колин Мак-Холстер.

— Снова преследование шотландцев! — с яростным жестом заявил конгрессмен Харви. — Чего еще можно ожидать от деградировавшего обожателя империи, цитирующего Киплинга едва ли не через слово? Бенсон, где это произошло?

— Место пре… инцидента, сэр, здесь, в саду.

— Благодарю вас. Что именно вы видели и слышали?

— Боюсь, сэр, я слышал только две очень короткие фразы, произнесенные голосом самого Колина Мак-Холстера. Находясь у окна верхнего этажа дома, я был слишком далеко от места происшествия. Если я могу рискнуть выразить свое мнение, сэр…

— Спасибо, Бенсон, но мы не нуждаемся в вашем мнении. Просто расскажите нам то, что видели.

— Хорошо, сэр. Из окна я видел сэра Генри с большим луком в руке и колчаном со стрелами на спине, крадущегося по одной из садовых дорожек. Это было вон там, сэр, — Бенсон кивком указал направление, — где изгородь доходит до пояса. Сэр Генри, казалось, прятался за ней.

— Продолжайте!

— За ним следовал синьор Равиоли, также ползущий на четвереньках…

— Подождите. Кто такой синьор Равиоли?

— Это я! — Упомянутый джентльмен постучал себя по груди. — Il maestro. Учить петь сэра Генри. — Он встал и отвесил поклон, тряхнув волосами. — Fortunatissimo, signore!

— Fortunatissimo, signore. Sta bene? — рассеянно отозвался мистер Харви, потом, но какой-то причине, сердито покраснел и поправил себя: — Я хотел сказать: как поживаете, друг мой?

Блестящие зеленые глаза мистера Харви устремились поверх синьора Равиоли, словно стараясь поймать какое-то ускользающее воспоминание. Но он был так взбешен поведением Г. М., что отбросил сторонние мысли и снова посмотрел на Бенсона.

— А за сэром Генри и синьором Равиоли, — добавил дворецкий, — следовал десятый виконт.

— Не десятый виконт! — огрызнулся мистер Харви. — Его зовут Томми! А полное имя — Томас Джефферсон! Что они делали?

— Судя по их поведению, сэр, я мог лишь сделать вывод, что они выслеживали кого-то на манер краснокожих индейцев.

— Не «краснокожих», а просто индейцев. Других не существует.

Бенсон кашлянул.

— Хотя я не рискну спорить с вами, сэр, но вынужден указать, что универсальное применение упомянутого вами термина может вызвать протесты, например, в Калькутте или Бомбее.

— Да, тут вы правы. Но только американские индейцы имеют значение. Они выслеживали Колина Мак-Холстера?

— Думаю, да, сэр. В тот момент Колин Мак-Холстер стоял футах в шести-семи от изгороди спиной к ним. Он как раз наклонился, чтобы рассмотреть корень какого-то цветка или растения, представив на обозрение весьма солидных размеров заднюю часть тела…

— И именно тогда…

— Не сразу, сэр. Поскольку троим джентльменам приходилось хранить молчание, последовала пантомима, которую я мог интерпретировать только как горячий диспут о том, кто из них должен выпустить тридцатишестидюймовую стрелу. В итоге спор был решен жеребьевкой с помощью подбрасывания монет. По огорченным лицам сэра Генри и синьора Равиоли было очевидно, что выбор пал на юного джентльмена. Должен отметить, сэр, что десятый виконт никак не мог натянуть до уха тетиву сорокафунтового лука. В противном случае задняя часть тела Колина Мак-Холстера понесла бы непоправимый ущерб. Но при этом юный джентльмен с силой и опытом, замечательными для девятилетнего возраста, пустил стрелу точно в цель.

— Он мой внук! — с гордостью произнес конгрессмен Харви, но тут же спохватился, топнул ногой и обратился к Бенсону и Мастерсу: — Вы оба знаете Генри. Просто объясните, что заставляет старого хрыча вести себя подобным образом? Это не риторический вопрос — я действительно хочу это знать.

— Папа, — тихо заговорила Вирджиния.

— Не вмешивайся, Джинни!

— Но, папа, ведь это ты купил Томми лук.

— Да, но я не учил его стрелять людям в…

— И полагаю, папа, ты сам никогда не совершал никаких глупых поступков просто потому, что тебе этого хотелось?

— В детстве и даже в молодости, — честно признал конгрессмен Харви, — я делал много вещей, которые не одобряет мое зрелое суждение. Но я не делаю их теперь. А этот злобный упырь, который достаточно стар, чтобы быть моим отцом, продолжает безумствовать, словно Генрих VIII. — Он снова обратился к Бенсону и Мастерсу: — Не возражаю, если кто-нибудь объяснит мне причину.

На сей раз Бенсон кашлянул, прикрыв рот ладонью.

— Думаю, сэр, что на сэра Генри могла отчасти повлиять выбранная им песня.

— При чем тут песня?

— Десятый виконт, сэр, появился у французского окна Серого кабинета с луком в руке, когда сэр Генри как раз закончил долгую репетицию одного концертного номера.

— Ну?

— Счастлив информировать вас, сэр, — продолжал сияющий Бенсон, — что музыкальный вкус сэра Генри не полностью ограничен произведениями вульгарного или даже сомнительного свойства. Он включает еще две категории. Одна из них сентиментальные песни типа «Энни Лори» или «Когда улыбаются ирландские глаза», а другая — застольные и походные песни энергичного, приподнятого характера.

— Простите, но я все еще не понимаю вас.

— Сэр Генри репетировал номер под названием «Песня о луке» или, может быть, «Лук, изготовленный в Англии».

— Одну минуту! — остановил его отец Вирджинии.

В зеленых глазах на упрямом актерском лице неожиданно мелькнули озорные искорки. К изумлению Мастерса, конгрессмен Харви громко запел:

Из тисового дерева Должны быть луки сделаны…

— Забудьте эту ерунду! — тотчас же опомнился он. — Не знаю, где я ее подобрал. Должно быть, в книге. Ох уж эти книги!

Если даже физиономия Г. М. выразила удивление, то Вирджиния и ее муж выглядели попросту ошарашенными. Мистер Харви сразу это заметил.

— Поймите, я ничего не имею против книг как таковых! Я всего лишь говорю, что патриотичному американцу в наш стремительный век прогресса хватает времени лишь на информацию о текущих событиях. Сегодня, Джинни, существуют средства образования, неизвестные не только моему, но даже твоему поколению. Я имею в виду, что при успехах, достигнутых кинематографом и телевидением…

— Ты имеешь в виду, сынок, — прервал Г. М., — что мы приближаемся к золотому веку, когда можно будет только пялиться на экран и вовсе не пользоваться мозгами?

Мистер Харви упер кулаки в бока:

— Твоя слабость к избитым остротам, Генри, столь же велика, как к обветшалым и порочным принципам монархии. Король! Скажи на милость, какой смысл иметь короля?

— Понимаешь, сынок…

— Нет, не отвечай. На это нет ответа, и я не то хотел сказать. Где вы, старший инспектор?

— Здесь, сэр! Позади вас.

— Ну так вот. Однажды я слышал, как этот старый хрыч произносил речь в Соединенных Штатах. Надеюсь, вы понимаете, что я далек от того, чтобы выносить суждение, которое мог бы назвать несправедливым?

— Конечно, мистер Харви.

— В зале не было слышно ни кашля, ни шороха, хотя он нарушал все ораторские принципы, рассказывая анекдоты, от которых должна была покраснеть любая истинная леди. Но это было не самое худшее. Ему хватило наглости процитировать не менее двух фраз по-латыни. По-латыни!

Слушатели недоуменно посмотрели друг на друга. Было очевидно, что масштаб совершенного преступления им не вполне ясен.

— Ну и что? — воинственно осведомился синьор Равиоли.

— Ну и что? — ошеломленно повторил конгрессмен Харви.

— Да. Римляне говорить только по-латыни, прежде чем научиться по-итальянски. Что из того?

— Приводить латинские цитаты — снобизм и дурной вкус. Это свидетельствует о высокомерном отношении к единственной персоне на земле, которая имеет значение, — среднему, маленькому, обычному человеку. Знает ли такой человек хоть слово по-латыни? Нет! Мешает это ему? Нет! Счастлив сообщить, что латынь умирает даже в наших самых реакционных, поросших мхом колледжах. Ее следует запретить! Любой человек, который хотя бы знает латынь, tempus edax rerum, tuque, invidiosa Vetustas, omnia destruitis, должен быть расстрелян!

Итак, леди и джен… старший инспектор, каков истинный идеал, перед которым мы все должны робко склониться? Могу сказать, не боясь возражений, что это как раз средний, маленький, обычный человек! И он будет им всегда, независимо от того, куда бы факел цивилизации ни отбрасывал свой ослепительный свет!

Конгрессмен Харви уже собирался машинально произнести «Благодарю за внимание», когда в его мозг проникли слова, которые он слышал или думал, что слышал, только что.

— Джинни, — осведомился он, — что ты сейчас сказала?