Прочитайте онлайн Чаша кавалера | Глава 17

Читать книгу Чаша кавалера
3416+776
  • Автор:
  • Перевёл: В. В. Тирдатов

Глава 17

В эту субботнюю ночь, без четверти двенадцать, над спящим Суссексом звенели, гудели или перешептывались многочисленные церковные часы, создавая призрачную какофонию.

Конгрессмен Харви становился все более настороженным с каждой четвертью часа, главным образом благодаря собственному воображению.

С низкого потолка Дубовой комнаты на шнуре свисала единственная лампа в пергаментном абажуре. Мягкий свет внушает душевное спокойствие. Но существуют светильники, хотя и не яркие, но способные лишь сгущать тени, навевая неприятные мысли о том, что может таиться в темноте.

— Спокойно! — пробормотал вслух мистер Харви. Он засмеялся, но смех прозвучал слишком громко, заставив его бросить взгляд через плечо.

Порядок в Дубовой комнате был давно восстановлен.

Рапира с рукояткой-чашкой снова висела за дверью, надежно прикрепленная к стене сверху и снизу. Лютня, как обычно, лежала на крышке клавесина, покрытая патиной веков, как и темные дубовые стены, окружавшие мистера Харви.

Стулья и стол вновь стояли на своих местах. Чаша Кавалера вновь покоилась в запертом сейфе, ключ от которого прожигал дыру в правом кармане брюк мистера Харви, дабы его не могли выхватить у него из рук.

Сидя на одном из высоких стульев, в спинку и сиденье которого была вплетена солома, отец Вирджинии склонился над длинным узким столом. На столе, рядом с серебряной пепельницей, где прислоненная к краю сигарета посылала кверху абсолютно прямой сероватый дымок, поскольку оба окна были заперты, лежали листы писчей бумаги и конверт.

После упомянутого быстрого взгляда через плечо мистер Харви повернулся с авторучкой в руке и добавил еще одну строку к уже написанному. Потом он посмотрел на начало текста.

«Моя дорогая Вирджиния!..»

Некоторым могло бы показаться странным, что конгрессмен пишет письмо дочери, находящейся наверху, в своей комнате. Но мистер Харви считал необходимым оправдаться в своем сегодняшнем поведении.

«Моя дорогая Вирджиния! — писал он. — Возможно, тебе кажется, что поведение твоего старого папы — по крайней мере, в отношении мисс Илейн Чизмен — было несколько импульсивным и непродуманным. Уверяю тебя, что ты не права…»

Будь он сейчас не просто Биллом Харви, а членом палаты представителей от 23-го конфессионального округа Пенсильвании Уильямом Текумсе Харви, его бы прошиб холодный пот.

Но он не чувствовал себя таковым. Фактически ему хотелось, чтобы пережитый сегодня опыт повторился как можно скорее. Илейн, Илейн!..

«Во многих отношениях, Вирджиния, ты похожа на свою покойную мать. Когда она была раздражена и даже сердита, то терпеливо улыбалась, уверяя меня, что все в порядке, а потом молча удалялась в свою комнату. Постарайся понять, Джинни. Мисс Чизмен — леди, наделенная великим очарованием…»

Здесь его ручка сделала правку. Он написал «великими дарованиями», но, несомненно чувствуя, что это может быть неверно истолковано, аккуратно изменил последнее слово.

«…и, надеюсь, вскоре станет моей женой…»

Мистер Харви с поднятой авторучкой снова быстро обернулся.

Каждая старая комната таит свои скрипы и трески. Тишина давит на легкие и напрягает нервы. Хотя мистер Харви был влюблен, ум его был занят не только Илейн. При взгляде на клавесин перед его мысленным взором, несомненно, предстали сцены далекого прошлого, когда роялисты шли в атаку при Нейзби.

Конница принца Руперта, разбивающая вдребезги оборонительную линию Айртона, как фарфоровое блюдо. Драгуны Оуки, отплевывающиеся из-за ограды огнем фитильных ружей. Красные вспышки, прорезающие пыль, поднятую кавалерией. Грохот, когда старый Нолл бросил все силы на йоркширских копейщиков Лэнгдейла. И наконец, после грохота сражения, зрелище, которое повергло сэра Бинга Родона в безумную ярость: победоносные воины парламентской армии, благочестиво отрезающие носы женщинам в лагере роялистов.

В исторических книгах можно прочитать, как сэр Бинг из Кента, который по этическим соображениям не мог атаковать спящих людей, разбудил парламентский лагерь вызовом: «Вставайте и защищайтесь, круглоголовые, именем короля!» Это неправда. Совсем другой крик, куда более заслуженный теми, к кому он был обращен, прогремел в ту ночь: «Чтоб вы сгнили от сифилиса, распевающие псалмы отродья шлюх!»

Сам Оливер Кромвель не был ханжой и изувером. Он даже обладал примитивным чувством юмора. Но сэр Бинг из Кента, изысканно вежливый и почитающий даму своего сердца и короля Карла, не стал бы рассыпать ароматические шарики, столкнувшись с полковником парламентской армии Харрисоном и такими же кровожадными лицемерами.

За здоровье короля! Тра-ля-ля, тра-ля-ля!..

Разумеется, клавесин в Дубовой комнате не отзывался на прикосновение призрачных рук. Бледная леди Мэриан не поднимала взгляд. Никакой топот сапог не отзывался эхом, предвещая появление мужской фигуры, перепоясанной тремя кожаными ремешками, поддерживающими на бедре рапиру с рукояткой-чашкой.

Стоп! Так не пойдет!

Конгрессмен Харви, не выпуская из пальцев авторучку «Паркер», снова посмотрел на то, что он написал.

«Я чувствую, Джинни, что должен объяснить тебе правду жизни. Хотя у меня нет желания писать длинное и напыщенное письмо в стиле Уилкинса Микобера…»

Исключительно в силу привычки мистер Харви нахмурился. Ручка шевельнулась, чтобы вычеркнуть упоминание о Микобере, так как Чарлз Диккенс являлся британским писателем.

Но ему не хватило времени. Церковные часы в Грейт-Юборо, хотя и находящиеся далеко, заставили его вздрогнуть.

Бам! — ударил колокол, возвещая о наступлении полуночи. Бам! Бам! Бам! Звон продолжался, неспешный, как поджидающая нас смерть, пока часы не отбили положенные двенадцать раз.

Через несколько секунд послышался негромкий, но настойчивый стук в дверь Дубовой комнаты.

Мистер Харви сидел неподвижно, с зажатой в кулаке ручкой и открытым ртом, в своем консервативном синем двубортном костюме с простым серым галстуком. Его не должны были видеть мертвым в галстуке даже сколько-нибудь приметном, не говоря уже о броском.

Он медленно обернулся к двери:

— Кто там?

Тихий настойчивый стук повторился. Другого ответа не последовало.

Конгрессмен Харви тщательно надел на ручку колпачок — это помогало его рукам не дрожать. Сначала его настороженные зеленые глаза устремились на два дверных засова, потом переместились на железный сейф с Чашей Кавалера.

Вы бы наверняка сказали, что ключ от сейфа прожег ему карман или что суеверие зашевелилось и выпрыгнуло из какого-то неподметенного уголка его ума. Положив ручку на стол, он перевернул лист бумаги, дабы скрыть то, что написал.

Ножки стула пронзительно скрипнули на дощатом полу, когда мистер Харви поднялся. Сам того не замечая, он расправил плечи и выпятил подбородок. Подойдя к двери, он с усилием отодвинул оба засова, повернул в замке ключ и шагнул назад, позволив двери открыться.

После этого в его глазах мелькнула досада, а щеки слегка покраснели от стыда.

Ибо снаружи, заложив руку за спину драматическим жестом и с черной шевелюрой, почти такой же растрепанной, как у сэра Бинга, стоял всего лишь синьор Луиджи Равиоли.

— Что вы здесь делаете? — осведомился конгрессмен Харви. — Я думал, вы после обеда отправились домой с этим вонючкой Генри!

— Ш-ш! — прошипел синьор Равиоли, прикладывая к губам указательный палец левой руки.

— Чего вы боитесь? — спросил мистер Харви, тем не менее понизив голос.

— Не хочу, чтобы меня услышать! Все наверху, да, но сэр Генри здесь. Пить виски в кухня. Слушайте!

Стоя спиной к двери и все еще оперным жестом пряча правую руку за спиной, синьор Равиоли закрыл дверь. Но, несмотря на нос цвета кьянти, он был так же серьезен, как ранее Дженнингс.

— Ну, входите, — пригласил конгрессмен Харви. — Хотя не скажу, чтобы я нуждался в компании. Здесь ничего не происходит и не произойдет. Но, ради бога, не заводите разговор о призраках!

— Ба! Я говорить о призраках, чтобы люди не думать обо мне! Использовать ложное указание, как фокусник, если вы понимать, что я иметь в виду.

— Нет.

— Ш-ш! Вы все время думать о том, где видеть меня раньше. Вы не вспомнить?

— Нет, хотя уверен, что видел вас. Но сейчас мне не до того. У меня много важных дел. Кстати, почему вы держите руку за спиной?

— Ш-ш! Не так громко! Так где вы видеть меня раньше?

— Ладно, сдаюсь. Ну и где же я вас видел?

— В тюрьма, — просто ответил синьор Равиоли.

Мистер Харви прищурился. Даже чары прекрасной Илейн, превратившиеся в навязчивую идею, отступили на задний план.

— В какой тюрьме?

— В Пенсильвания.

— Тюрьма Роквью! — воскликнул конгрессмен Харви. — Теперь вспомнил! Я был гостем начальника, а вы пели итальянские песни в зале, полном заключенных. — Его взгляд метнулся к железному сейфу, а тон резко изменился. — За что вы туда попали? За кражу?

— Нет! Невежественный голландец говорить, что немцы разбираться в музыке лучше, чем итальянцы! Я пырнуть его стилетом. Он не умереть — с ним все в порядке. Но меня отправить в тюрьма! — Голос синьора Равиоли, страстный и музыкальный, оставался негромким. — Пройти много лет. Я поехать в Англия, учить музыка и пение британских граждан. Начаться война. Я хороший британский подданный — не любить Муссолини, все это знать. Но у них было то, что вы называть закон 18-В. И меня снова в тюрьма!

— Они продержали вас там всю войну?

— Нет. Прекрасный офицер-джентльмен приезжать на остров Мэн и говорить: «Луиджи, ты в порядке. Выходить из тюрьма». Через десять лет я устроиться на работа к сэр Генри. А теперь — о Мадонна! Мисс Чизмен хотеть засадить сэр Генри в тюрьма. Невежественный коп хотеть засадить туда Дженнингс. Если вы продолжать, как сегодня, стрелять людям в штаны, вы тоже пойти в тюрьма. Обещайте никому не говорить, где видеть меня раньше, да?

— Конечно, я никому не скажу… Погодите! Надеюсь, вас сейчас не разыскивает полиция?

— Нет! Дело в моя репутация. Понимаете, что люди говорить? «Равиоли — прекрасный учитель! Голос как у Джильи!1 Но он не может учить — все время в тюрьма». Нет-нет! Вы обещать никому не говорить?

Мистер Харви не знал, что прошедшим днем его зять, по крайней мере негласно, согласился не выдавать человека, разыскиваемого полицией, но повел себя так же.

— Обещаю. Даю честное слово! — сказал он.

Очевидно, нервы конгрессмена Харви в Дубовой комнате были не в таком хорошем состоянии, как ему казалось. Позади него раздался еле слышный звук. Обернувшись, он увидел, что его догорающая сигарета выпала из серебряной пепельницы на стол.

Подобрав сигарету, мистер Харви погасил ее в пепельнице. Едкий дым продолжал щекотать ноздри. Новый звук был не громче падения сигареты, но мышцы конгрессмена едва не лопнули, как чрезмерно натянутые пружины. Повернувшись, он увидел, что синьор Равиоли пристально смотрит на него.

— Слушайте! — сказал учитель музыки. — Я ведь не дурак, верно? Но я делать моя работа. Пожалуйста, вы подойти сюда, и я показать вам кое-что.

— Что вы хотите мне показать?

— Я делать моя работа. Синьор джентльмен подойти сюда!

Озадаченный мистер Харви шагнул вперед. В тот же миг большая дубовая дверь позади синьора Равиоли бесшумно открылась, поскольку ее петли были смазаны. В проеме стояла белая фигура.

Дабы не вводить читателя в заблуждение, скажем сразу, что это был всего лишь сэр Генри Мерривейл в своем костюме из альпаки. Тем не менее по коже конгрессмена Харви забегали мурашки.

В Г. М. что-то изменилось. Вся его фигура излучала мощь и энергию, готовые в любой момент вырваться на свободу. Если он и видел, что прячет за спиной синьор Равиоли, то ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Добрый вечер, сынок, — поздоровался он.

Учитель музыки, издав мелодичный возглас, словно его нервы тоже пребывали не в лучшем состоянии, повернулся и попятился к правой стене, где стоял сейф.

— Почему всех так и тянет сюда? — сердито осведомился мистер Харви. — В чем дело? Со мной все в порядке! Как я только что сказал il maestro, ничего не произошло и не произойдет.

— Слушайте, сынок. В этом или любом другом деле только один маэстро — я. И не говорите как Мастерс. Если вы скажете, что что-то не может произойти, это произойдет, прежде чем вы успеете моргнуть глазом. Более того, я здесь, чтобы заставить кое-что произойти.

— Что вы иметь в виду? — спросил синьор Равиоли.

— Сынок, вы весь день твердили, что хотите быть доктором Ватсоном и чтобы я вас удивил. Время пришло, сынок! Задавайте ваши вопросы.

Синьор Равиоли метнулся к открытой двери.

— Принести шляпа, — объяснил он.

Но Г. М. преградил ему дорогу:

— Бог с ней, со шляпой. Оставайтесь здесь и задавайте вопросы!

— Если он не хочет, я задам вам самый важный вопрос, — вмешался конгрессмен Харви. — Действительно ли в каждом из двух случаев виновный пробрался в запертую комнату, достал из сейфа чашу и ушел, оставив комнату запертой изнутри?

— Угу, — подтвердил Г. М.

В Дубовой комнате стало еще жарче. Казалось, будто запах старого дерева, камня и мебельной политуры проникает в поры кожи.

— В таком случае… — начал мистер Харви.

Но синьор Равиоли прервал его.

— Кто доктор Ватсон — вы или я? — ревниво осведомился он. — Если кто-то задавать вопросы, так это я! Нам нужен мотив для все эти фокусы. — Он ткнул в Г. М. указательным пальцем левой руки. — Что это за мотив?

— Кража, — ответил Г. М.

— Кража?! Вы спятить! — крикнул синьор Равиоли, проявляя эмоции, редкие для доктора.

— Спятил? Слушайте, Карузо, вы ведь сегодня сидели за клавесином в этой комнате, когда я репетировал. Из-за духоты я открыл правое окно, хотя вскоре его закрыл. И что мы оба тогда услышали? Мы услышали, как пропавший дворецкий Дженнингс, стоя у окна неподалеку отсюда, изливает свои жалобы Тому и Вирджинии Брейс. Черт побери, он даже сказал, что заметил меня! Если правильно интерпретировать его историю, что не так трудно, она предоставляет необходимое нам последнее звено. Но я оказался на редкость туп. Я не мог найти последнее доказательство, покуда оно не стало очевидным, благодаря тому, что сказал Дженнингс. Не морщите нос — вы тоже это слышали.

— Значит, виновный — Дженнингс? — воскликнул синьор Равиоли.

— Нет, — возразил Г. М. — Все, что сделал Дженнингс, — это, как он сам признался, снабдил преступника — если его можно так назвать — тем, в чем тот нуждался. Вы легко это увидите, если разуете глаза и вспомните, что мотивом всего этого служила кража.

Учитель музыки приплясывал от возбуждения.

— Вы спятить! — повторил он, указывая левой рукой на железный сейф. — Ведь никто ничего не украсть! Никто не украсть Чаша Кавалера!

— В том-то и вся суть! — Злобная радость в голосе Г. М. заставила бы отшатнуться даже призрак. — Именно это с самого начала направило нас по ложному следу, не позволяя увидеть то, что мы должны были увидеть в первую очередь. Как сказал Дженнингс, никто не украл Чашу Кавалера и даже не думал ее красть.

— Тогда что хотеть украсть виновный?

Глубоко вздохнув, словно людоед, засовывающий за воротник салфетку перед трапезой, Г. М. протянул руку, указывая на что-то перед собой:

— Он хотел украсть вот это!

— Что? Я ничего не видеть!

— Вот это! — повторил Г. М.

Синьор Равиоли повернулся с диким взглядом.

— Виновный, — продолжал Г. М., — хотел украсть настоящую реликвию — священную реликвию для… хм!., преступника. Для этого понадобились все фокусы-покусы, которые нас так озадачивали. Короче говоря, виновный хотел украсть только одну продолговатую стеклянную панель XVII века, размером чуть больше растопыренной ладони Мастерса, на которой сэр Бинг Родон нацарапал свое историческое послание, прежде чем романтически погибнуть в схватке под дубом снаружи. — Г. М. сделал небольшую паузу. — Только одна персона, тупоголовые вы мои, обладала всепоглощающим желанием украсть эту панель, к тому же и изобретательностью, позволяющей найти способ сделать это незаметно. Это человек, который однажды похитил из Британского музея редкий, красиво переплетенный отчет свидетеля битвы при Марстон-Муре во время гражданской войны и, как вы слышали, придумал достойный Арсена Люпена план сделать это, когда его друг заявил, что ему это не удастся. — Указующий перст Г. М. устремился на конгрессмена Харви. — Ты единственный виновный, не так ли?